Часть 15 - Колокольчик на шее

Он выехал из дворца рано утром, когда город ещё только просыпался и редкие торговцы открывали ставни, а женщины тащили кувшины с водой из колодцев. Балдуин хотел проверить южные ворота - там шёл ремонт стены, которую повредили во время прошлогодней осады. Он взял с собой всего двух рыцарей, не хотел шума, не хотел толпы, не хотел, чтобы кто-то кланялся и кричал «Да здравствует король!». В последние дни он устал от этих криков. Он устал от всего, кроме неё. Она была единственным, что имело смысл. Её голос, её смех, её пальцы в его волосах, её губы на его губах. Он думал о ней, когда сворачивал в узкую улочку, где пахло козьим сыром и жареным луком. Он думал о ней, когда его лошадь споткнулась о булыжник, и он машинально поддержал её левой рукой. Он думал о ней, когда услышал крик. Сначала он не понял, что происходит. Впереди, на площади у старой синагоги, собралась толпа - человек двадцать, не больше. Они кричали, размахивали руками, кто-то держал палку, кто-то камень. Балдуин пришпорил лошадь, подъехал ближе, и тогда он увидел. Из толпы вытолкнули человека. Он был закутан в лохмотья, лицо скрыто капюшоном, но руки - эти руки нельзя было спутать ни с чем. Пальцы скрючены, кожа покрыта язвами и струпьями, некоторые пальцы отсутствовали. На шее у него висел колокольчик, и при каждом шаге он издавал жалобный, дребезжащий звук. Прокажённый. Балдуин замер. Лошадь под ним фыркнула и сделала шаг назад, будто тоже почувствовала что-то неладное. «Нечистый! - кричала толпа. - Убирайся, нечистый! Здесь тебе не место!» Кто-то бросил камень, он попал прокажённому в плечо, и тот споткнулся, упал на колени, но тут же встал и побрёл дальше, не оглядываясь. Его колокольчик звенел - жалко, тоскливо, как похоронный колокол. Балдуин смотрел на него и не мог отвести взгляд. Он видел свои руки. Свои пятна, которые за последний месяц стали ярче, больше, страшнее. Он ещё мог скрывать их под одеждой, под перчатками, под плащом. Но проказа не спрашивает разрешения. Она приходит. Она забирает пальцы, глаза, лицо. Она делает тебя нечистым. Она заставляет людей швырять в тебя камни. Он вдруг представил, что этот человек на площади - он сам. Что его вытолкнули из дворца, что на его шее висит колокольчик, что в него летят камни. А в толпе стоит она. Мерари. Смотрит на него с ужасом. Отворачивается. Уходит. Он почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Не сердце - что-то другое, то, что держало его последние дни в этом счастливом, тёплом, безумном сне. Он не имеет права. Он не имеет права втягивать её в это. Она молодая, красивая, у неё вся жизнь впереди. А он - он умрёт. Или хуже - останется жить, но перестанет быть человеком. Станет нечистым. Тем, кого гонят камнями. «Ваше величество?» - голос одного из рыцарей вырвал его из оцепенения. Балдуин повернулся, посмотрел на него пустыми глазами и сказал: «Возвращаемся». Он не поехал к южным воротам. Он не проверил стену. Он повернул лошадь и поехал обратно во дворец, не глядя по сторонам, не слыша, как торговцы приветствуют его, не замечая, как его правая рука, онемевшая, бесполезная, соскальзывает с поводьев. Внутри него что-то умерло. Или, может быть, наоборот - родилось. Страх. Холодный, липкий, всепоглощающий страх, что она заболеет. Что её кожа покроется пятнами. Что её пальцы скрючатся. Что её выгонят из города с криками «Нечистая!». Он не переживёт этого. Он лучше умрёт сейчас, чем увидит это. Вечером он не пришёл к ней. Она ждала, накрыла стол, зажгла свечи, надела то платье, которое ему нравилось. Он не пришёл. Она пошла к нему сама, постучала в дверь его покоев. Он не открыл. «Балдуин», - позвала она тихо, прижавшись лбом к холодному дереву. Тишина. «Балдуин, что случилось?» Тишина. Она услышала его дыхание за дверью - тяжёлое, прерывистое, как будто он плакал, но не издавал ни звука. «Уходи, Мерари», - сказал он наконец, и его голос был чужим, незнакомым, как у того прокажённого, которого закидали камнями. Она не ушла. Она села на пол у его двери, прислонившись спиной к холодной стене, и просидела так до рассвета. Он не открыл. А утром, когда она проснулась, замёрзшая, с одеревеневшими ногами, его уже не было. Он уехал. И не сказал ей, когда вернётся. И не посмотрел на неё, когда она встала, отряхнула платье и пошла в свои покои, одна, по пустому коридору, где каждый камень шептал: «Нечистый. Нечистый. Нечистый». Она не плакала при людях. Мерари усвоила это правило ещё в первую неделю при дворе - слёзы здесь были слабостью, а слабость убивала. Она улыбалась на приёмах, кивала на советах, раздавала милостыню, слушала просителей, и никто не знал, что внутри неё всё горит. Но ночью, когда дверь закрывалась, когда служанки уходили, когда она оставалась одна в этой огромной, холодной комнате, где всё пахло им - его плащ на спинке стула, его гребень на столике, его запах на подушке, - она падала лицом в подушку и выла. Беззвучно, потому что стены здесь слышали всё. Подушка намокала, становилась тяжёлой, и Мерари сжимала её в руках, кусала край, чтобы не закричать. Она не понимала, что произошло. Ещё вчера он лежал на её коленях, светлые волосы рассыпались по её рукам, и он улыбался. А сегодня он прошёл мимо, даже не взглянув. Как мимо стены. Как мимо пустоты. Она слонялась по дворцу, как тень. Заходила в залы, где они гуляли, останавливалась у ниш, где он целовал её, садилась на скамьи, где они сидели обнявшись. Везде были его следы, и нигде его не было. Служанки перешёптывались за её спиной - она слышала, но не реагировала. Придворные дамы бросали сочувственные взгляды, за которыми пряталось злорадство. Агнес улыбалась — этой своей ледяной улыбкой. Мерари не смотрела на неё. Она смотрела на дверь, в которую он должен был войти. Он не входил. Дни тянулись, как смола. Она перестала есть. Перестала спать. Сидела у окна, смотрела на двор, где его лошадь стояла в конюшне, и ждала. Он не приходил. Она начала писать письма - ему, ему, ему. Комкала пергамент, бросала в огонь. Что она могла написать? «Я люблю тебя»? Он знал. «Вернись»? Он не уходил — он был здесь, в двух шагах, но стена между ними стала толще, чем иерусалимские стены. Она не знала, что прорвать её можно только одним способом. И она не знала, что он тоже страдает. Балдуин сидел в своих покоях, и его левая рука дрожала. Не от слабости - от боли, которую он не мог заглушить. Проказа шла по его телу, как армия по вражеской земле - неумолимо, методично, уничтожая всё на своём пути. Он смотрел на свои ноги. Вчера он заметил язву на левой голени - маленькую, красную, похожую на ожог. Сегодня их было три. Они не болели - это было самое страшное. Кожа вокруг них немела, становилась восковой, и он знал, что это только начало. Через несколько месяцев эти язвы будут гноиться, расползаться, углубляться. Он снял рубашку и посмотрел на руки - светлые волосы, которые покрывали его руки, выпадали. Он провёл пальцем по коже, и волосы остались на пальцах, как пепел. Он сжал их в кулак, выбросил. Бесполезно. Всё бесполезно. Он думал о ней каждый час, каждую минуту, каждое мгновение. Её лицо стояло перед глазами, когда он диктовал приказы. Её голос звучал в ушах, когда он засыпал. Её запах - лаванда - преследовал его повсюду, потому что она была везде, даже здесь, в его комнате, где он заперся, как зверь в клетке. Он хотел пойти к ней. Он хотел упасть на колени, попросить прощения, прижаться к её губам и забыть обо всём. Но он смотрел на свои руки, на пятна, которые становились всё ярче, на язвы, которые расползались по ногам, и понимал: он не имеет права. Она не должна заболеть. Она не должна закончить как тот прокажённый на площади, с колокольчиком на шее. Она не должна слышать крики «Нечистая!». Он лучше умрёт. Он лучше сам выгонит себя из её жизни, чем увидит, как она гниёт заживо. На военном совете он сидел во главе стола, и его лицо было спокойным, как поверхность мёртвого моря. Под столом он чувствовал, как язвы на ногах чешутся - противно, навязчиво, - но не показывал виду. Раймунд докладывал о передвижениях Саладина - армия султана собиралась у переправ через Иордан, на севере. «Если он возьмёт Бельвуар, - говорил граф Триполи, - он выйдет к Галилейскому морю. Нам нужно укрепить гарнизоны и послать подкрепление». Балдуин слушал, кивал, иногда задавал вопросы. Его голос был ровным, спокойным, командирским. Никто не знал, что под столом его правая рука лежит мёртвым грузом, а ноги покрыты язвами. Никто не знал, что он каждую ночь не спит, потому что боится увидеть её лицо во сне. «Я поеду сам», - сказал он, и Раймунд поднял бровь. «Ваше величество, ваше здоровье...» - начал он, но Балдуин перебил: «Моё здоровье не волнует Саладина. Я поеду. Готовьте войска». Он встал, кивнул совету и вышел. В коридоре он прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Он не хотел ехать. Он хотел остаться. Он хотел пойти к ней, упасть на колени, разрыдаться, как ребёнок, и сказать: «Прости меня, прости, я не могу, я боюсь, я люблю тебя». Но он развернулся и пошёл в свои покои собираться. В день отъезда она стояла у окна и смотрела, как во дворе седлают лошадей. Она знала, что он уезжает. Ей сказала служанка, которая жалела её. Мерари не вышла. Она стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как он садится на коня - тяжело, неловко, потому что ноги болели, хотя никто этого не замечал. Он поднял голову и посмотрел на её окно. Их взгляды встретились. Одно мгновение. Она видела его лицо - бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Он видел её лицо - мокрое от слёз, которое она не вытирала, потому что не хотела, чтобы он видел, как она плачет. Он отвернулся первым. Пришпорил коня и выехал за ворота, не оглядываясь. Она осталась стоять у окна, и слёзы текли по её щекам, капали на подоконник, на платье, на руки. Она не вытирала их. Пусть текут. Внутри неё было пусто. Только эта пустота болела. Болела так, что хотелось выть. Она завыла - тихо, чтобы никто не слышал. И никто не услышал. Ветер унёс её голос в сторону пустыни, где её муж, король Иерусалима, умирающий мальчик, ехал на войну с Саладином. И не сказал ей: «Я вернусь». Потому что не был уверен, что вернётся. Или что захочет вернуться. Или что она захочет его видеть. Он ошибался. Она хотела. Сильнее, чем дышать. Сильнее, чем жить.