Глава 16 - Кровь на карте

Лагерь пахнет пылью, конским потом и горелым деревом. Этот запах въелся в одежду, в кожу, в лёгкие, и Балдуин уже не замечал его, как не замечают собственное дыхание. Он сидел в своей палатке, склонившись над картой, и его левая рука, ещё живая, ещё сильная, водила по пергаменту, отмечая позиции войск. Правая лежала на колене, прикрытая плащом, бесполезная, чужая. Он уже привык к этому. Привык к тому, что по утрам просыпается и проверяет, сколько волос осталось на подушке. Привык к тому, что кожа на лице начинает шелушиться, и он закрывает нижнюю часть вуалью, чтобы никто не видел красных пятен, расползающихся по подбородку и щекам. Привык к тому, что ноги иногда подкашиваются, и он хватается за стол или за плечо адъютанта, делая вид, что споткнулся о камень. Он привык ко всему, кроме одного. Кроме мысли о ней. Мерари. Её имя стучало в висках, когда он диктовал приказы. Её лицо стояло перед глазами, когда он смотрел на карту и решал, куда двинуть войска. Её запах - чудился ему в каждом порыве ветра, и он каждый раз оглядывался, надеясь увидеть её за спиной. Её не было. Она была там, в Иерусалиме, за сотни миль отсюда, и он сам оставил её там. Сам. Потому что боялся. Боялся, что она заболеет. Боялся, что она увидит его таким - с шелушащейся кожей, с выпадающими волосами, с вуалью, закрывающей половину лица. Боялся, что она отвернётся. Или хуже - не отвернётся. Останется. И тогда он не сможет её защитить. Ни от болезни, ни от людей, ни от самой себя. Он вставал на рассвете, когда лагерь ещё спал, и выходил из палатки, чтобы никто не видел, как он учится ходить заново. Ноги не слушались. Левая ещё держала, правая подкашивалась, и он опирался на посох, который велел сделать плотнику. Посох был грубым, неотёсанным, но он помогал. Балдуин делал круг по лагерю, потом второй, третий, пока пот не начинал заливать глаза, а ноги не начинали дрожать от усталости. Он не сдавался. Он не мог сдаться. Если он сдастся, войско потеряет командира, а королевство - короля. А она - мужа. Единственного мужа, который у неё был. И который, возможно, был последним. Он не знал, вернётся ли. Он не знал, захочет ли она его видеть, когда он вернётся - если вернётся. Он знал только, что должен выиграть эту войну. Ради неё. Ради того, чтобы у неё была страна, в которой она сможет жить, когда его не станет. Переговоры с баронами были тяжёлыми. Они смотрели на его вуаль, на его перчатки, на его посох, и в их глазах читалось сомнение. Некоторые шептались, что король слишком болен, чтобы командовать. Другие требовали отправить его обратно в Иерусалим. Балдуин слушал, кивал, а потом говорил - тихо, спокойно, но так, что у каждого мурашки бежали по спине. «Я здесь, - говорил он. - Я не ушёл. Я не уйду. И мы победим. Потому что у нас нет выбора». Он не верил в то, что говорил. Он верил только в неё. В её глаза, в её улыбку, в её пальцы, которые гладили его правую руку, онемевшую, почти мёртвую, и согревали его ночью. Ему казалось, что он чувствует это тепло даже сейчас, в этой пыльной палатке, где воздух дрожал от жары. Он сжимал левую руку в кулак и продолжал. Однажды ночью, когда лагерь затих, и только редкие шаги часовых нарушали тишину, он сел писать ей письмо. Он взял перо в левую руку - писать было неудобно, буквы получались неровными, корявыми, но он не мог диктовать такое. Он не мог позволить постороннему человеку услышать то, что хотел сказать ей. «Мерари», - начал он. И замер. Что он мог написать? Что скучает? Что каждую ночь просыпается от того, что ему снится её голос? Что он боится не Саладина, а того, что она перестанет его ждать? Он вывел несколько сухих, официальных фраз - о погоде, о войсках, о том, что она не должна беспокоиться. Подписался «Балдуин». Без «твой», без «любящий», без всего, что рвалось наружу. Он свернул письмо, запечатал воском и отдал гонцу. А потом сел на походную кровать, закрыл лицо руками и заплакал. Беззвучно, потому что в лагере все слышат. Волосы выпадали, оставаясь на пальцах. Он сжимал их в кулак, как единственное, что у него осталось от него самого. В Иерусалиме Мерари получила письмо через две недели. Она узнала его печать, сломала воск дрожащими пальцами и развернула пергамент. «Ваше величество королева Мерари. Сообщаю вам, что военные действия продолжаются. Погода благоприятствует нашему продвижению. Войска в порядке. Не беспокойтесь. Балдуин». Она перечитала письмо три раза. Потом пять. Потом десять. Она искала между строк то, чего там не было - «я скучаю», «я люблю тебя», «я вернусь». Там ничего не было. Только сухие, официальные слова, от которых веяло холодом, как от могильной плиты. Она прижала пергамент к груди, к тому месту, где болело сердце, и заплакала. Слёзы капали на буквы, размазывая чернила, и она смотрела, как они расплываются, превращаясь в чёрные кляксы. Ей казалось, что это её жизнь расплывается. Что ничего не осталось. Что он уже умер, а она просто не хочет этого замечать. Она не знала, что он плакал в тот же самый момент, сидя на походной кровати в своей палатке, и гладил правую руку - ту, которую она когда-то согревала. Он гладил её и шептал в темноту: «Мерари. Мерари. Мерари. Любовь моя. Единственная. Как же я скучаю. Воздух мой.». Имя, которое стало для него единственной молитвой. Единственной надеждой. Единственным смыслом оставаться человеком, когда тело медленно превращалось в прах. За стенами палатки шумел ветер, принося запах пустыни и смерти. А он сидел и сжимал правую руку левой, пытаясь вспомнить, как это - чувствовать прикосновение. И не мог. Потому что проказа забрала и это. Осталось только тепло воспоминаний. И надежда, что она ждёт. И страх, что она ждёт. И страх, что она не дождётся.