Правда и Помощь.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь багровую полосу, напоминавшую свежий шрам. В Хоукинсе наступила та самая обманчивая прохлада, которая не приносит облегчения, а лишь заставляет кожу покрываться мелкими мурашками. Лагерь мотогонщиков затих, но тишина эта была напряженной: в гаражах гремели ключи, а в воздухе всё еще висел запах паленого сцепления.

У фургона «Неудачников» горела старая керосиновая лампочка. Эдди сидел на складном стуле, закутанный в огромную куртку Ричи, которая пахла табаком, бензином и чем-то знакомым, домашним. Несмотря на то, что на улице было всего четырнадцать градусов, Каспбрак сильно замерз, поэтому Тозиер нашел в багажнике свою старую куртку, в которой ходил еще весной. Перед Эдди на перевернутом ящике стояла пластиковая тарелка с горячим рагу, которое принес Уилл Байерс. — Ешь, Эдс. По одному маленькому кусочку за раз. Если ты сейчас же не проглотишь эту морковку, я клянусь, я вызову твою мамашу по межгороду и скажу, что ты подхватил здесь венерическое заболевание через сиденье унитаза, — Ричи сидел напротив, на корточках, и не сводил с него глаз. Его голос звучал привычно шутливо, но пальцы, сжимавшие баночку с антисептиком, побелели от напряжения. Эдди с трудом проглотил одну ложку. Желудок протестовал, сжавшись до размеров грецкого ореха, а мозг вопил, что это рагу — лишний вес, предательство их общей мечты о победе. Но взгляд Ричи — разбитый, полный отчаянной любви и страха — был сильнее любого внутреннего голоса. — Это слишком жирно, Ричи… там масло… — прошептал Каспбрак, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слезы. — Это не жир, это топливо, — отрезал тот. — Ты — мой главный механик. Ты — мозг этой операции. Если мозг отключится от нехватки глюкозы, я превращусь в обычную груду мяса на двух колесах. Ты хочешь, чтобы я разбился завтра? Потому что если ты упадешь в обморок у трассы, я брошу руль и побегу к тебе. И тогда мы оба закончим в кювете. Выбирай. Эдди заставил себя съесть еще одну ложку. В этот момент из темноты послышался шорох гравия. На свет вышли двое: Майк Уилер, чья рука теперь была на перевязи, и кудрявый парень в кепке «Thinking Cap», которого Каспбрак раньше не видел. В руках у кудрявого был тяжелый металлический ящик. Ричи мгновенно вскочил, загораживая собой Эдди. Его лицо превратилось в маску холодной враждебности. — Что, Уилер, пришел проверить, не подохли ли мы тут? Или решил доломать то, что не успел на треке? Майк выглядел пришибленным. Гордость лидера «Адского Пламени» явно дала трещину. — Послушай, Тозиер, я не хотел, чтобы так вышло. Этот песок… Уилл предупреждал, а я… короче, я облажался. — «Облажался»? — Ричи шагнул вперед, его кулаки сжались. — Мой друг чуть не умер, наш байк превратился в металлолом, а ты пришел сказать, что просто облажался? — Мы принесли запчасти! — быстро вставил кудрявый парень, выставляя ящик перед собой как щит. — Я Дастин. Дастин Хендерсон. Я механик Майка. Я видел твой байк, Тозиер. То, что ты сделал с этим старым движком, — это гребаная магия. И я не хочу, чтобы такая работа пропала из-за одного придурка, который не умеет тормозить. У нас есть передняя вилка от «Ямахи» и рычаги. Они встанут как родные, если немного подшаманить крепления. Ричи замер. Он посмотрел на Дастина, потом на Майка, потом на разбитого «Франкенштейна», сиротливо стоящего в стороне. Эдди, всё еще жуя ненавистное рагу, внимательно наблюдал за сценой. — Почему? — спросил он своим тонким, дребезжащим голосом. Майк посмотрел на него, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на уважение. Следующие четыре часа превратились в концерт из скрежета металла и приглушенного мата. Дастин оказался настоящим гением: он и Ричи работали слаженно, словно знали друг друга всю жизнь. Майк, несмотря на дикую боль в плече, подавал инструменты, стараясь не попадаться под горячую руку Тозиера. Эдди не разрешили вставать. Ричи буквально пригвоздил его к стулу, окружив едой и водой. — Сиди и командуй, Эдс. Твоя задача — чтобы каждый болт был на месте. Если увидишь, что мы лажаем — ори. И он орал. Несмотря на слабость, перфекционизм взял верх. — Хендерсон, ты перетягиваешь гайку! У этой модели резьба из мягкого сплава, сорвешь — и мы приехали! Ричи, промой жиклер еще раз, там внутри пыль из Хоукинса, она забьет всё к чертовой матери! Работа шла под тихий шепот Уилла, который присел рядом с Эдди и раскрыл свой альбом. — Ты знаешь, — тихо сказал Уилл, набрасывая контуры работающих парней, — иногда кажется, что если ты станешь незаметным, мир перестанет тебя ранить. Но это не так. Мир просто перестает тебя видеть, а боль остается. Эдди посмотрел на свои тонкие запястья. — Я просто хотел, чтобы он гордился мной. Чтобы я был полезным. Если я не могу быть быстрым, я должен быть… совершенным инструментом. — Ты не инструмент, Эдди, — Байерс посмотрел ему прямо в глаза. — Ты тот, ради кого он садится на этот байк. Посмотри на него. Каспбрак посмотрел. Ричи, весь в мазуте, с разбитыми костяшками пальцев, каждые пять минут оборачивался, чтобы убедиться, что Эдди на месте, что он дышит, что он здесь. Ричи не гонялся за кубком — он гонялся за тем, чтобы у них были деньги на лекарства, на новую жизнь, чтобы Эдди был в безопасности. К двум часам ночи «Франкенштейн» преобразился. С новой вилкой он выглядел еще более дико — гибрид двух разных марок, обмотанный изолентой и скрепленный чистым упрямством. — Заводи, — прошептал Дастин, вытирая пот со лба. Тозиер прыгнул на кикстартер. Раз. Другой. Третий. Двигатель чихнул, выбросил облако темного дыма и вдруг взревел — мощно, чисто, ровно. — ДА! — заорал Ричи, вскидывая кулаки к темному небу. — Слышишь это, Эдс?! Он поет! Эдди улыбнулся. Впервые за долгое время эта улыбка была настоящей, а не вымученной маской. Он чувствовал тяжесть съеденного рагу, и это было неприятно, но тепло в груди от радости Ричи было сильнее физического дискомфорта или других любых чувств. *** Когда Майк и Дастин ушли, а Уилл на прощание пожал Эдди руку (его ладонь больше не казалась такой холодной), Ричи подошел к другу. Он выглядел измотанным до предела. — Иди в фургон, Эдс. Ложись. Я сейчас приду. Через десять минут Ричи забрался внутрь: там было тесно, пахло старой обивкой и дезинфектором. Они легли на узкую кровать, буквально прижавшись друг к другу. Эдди чувствовал, как бешено бьется сердце Тозиера под теплым одеялом. — Обещай мне, — прошептал Ричи в темноте. — Никакой больше «аэродинамики». Никакой лжи. Если тебе плохо — ты говоришь. Если тебе страшно — ты говоришь. Даже если я в этот момент на треке со скоростью сто миль в час. Понял? — Понял, — тихо ответил Эдди. — Но завтра… Ричи, завтра финальный заезд. Ты должен выиграть. — Мы победим, — Тозиер крепче прижал его к себе, закрывая глаза. — Но не потому, что ты весишь меньше, а потому, что у нас самый злой и дотошный механик во всем чертовом штате. Эдди закрыл глаза, слушая дыхание Ричи. Завтра была гонка. Завтра была опасность. Но сегодня, в тишине фургона посреди загадочного Хоукинса, он впервые почувствовал, что ему не нужно исчезать, чтобы быть любимым.