Победа.

Утро финального дня встретило Хоукинс тяжелым, свинцовым небом. Гроза, разразившаяся ночью, превратила карьер «Dirt Bowl» в нечто среднее между полем боя Первой мировой и гигантской миской с шоколадным пудингом. Рыжая пыль Индианы стала вязкой, чавкающей глиной, которая налипала на сапоги и забивала радиаторы. Для большинства гонщиков это была катастрофа, но для «Франкенштейна» — старого, легкого и теперь оснащенного широкой вилкой от «Ямахи» — это был шанс. Эдди проснулся от запаха кофе и чего-то жареного. Его мутило. Мысль о еде по-прежнему вызывала внутри холодный, липкий ужас, но воспоминание о вчерашнем крике Ричи («Я врежусь в первую же стену!») жгло сильнее любого страха перед калориями. — Проснулся, принцесса? — Ричи сидел на маленьком табурете, начищая визор шлема. Он выглядел так, будто не спал ни минуты: под глазами залегли глубокие темные круги, а руки всё еще были в несмываемом мазуте. На коленях у него лежал сэндвич, завернутый в фольгу. — Это от Джойс, матери Уилла. Она сказала, что ты выглядишь так, будто тебя нужно подержать в стационаре месяц, и передала «сэндвич-убийцу». Там ветчина, сыр и никакой совести. Каспбрак сел, чувствуя, как кружится голова. Он взял сверток. Руки дрожали. — Ричи, я не уверен, что смогу… — Половину, Эдс. Скушай половину, и я обещаю, что не буду сегодня материться на поворотах. Ну, почти. Эдди сделал первый укус. Жевать было трудно, глотать — еще труднее. Ему казалось, что он глотает булыжники. Но Ричи смотрел на него с такой надеждой, что Эдди заставил себя проглотить еще один кусок, потом третий. Тепло начало медленно разливаться по телу, возвращая зрение в норму. Мир перестал казаться выцветшей фотографией. На трассе уже вовсю ревели моторы. Организаторы в спешке пытались осушить самые глубокие лужи, но тщетно. — Сегодня будет резня, — заметил Тозиер, натягивая перчатки. — Уилер на своем тяжелом «Сузуки» завязнет в первой же яме. А мы… мы будем танцевать на воде, верно, Эдс? Эдди встал, поправляя на поясе сумку с инструментами. — Я перенастроил задний амортизатор, — его голос звучал всё еще слабо, но уже уверенно. — И уменьшил давление в шинах до минимума. Это даст тебе зацеп в грязи. Но будь осторожен на подъеме, Рич. Если рванешь слишком резко — зад занесет, и ты улетишь в карьер. Ричи подошёл вплотную и вдруг, вопреки всем своим привычкам, не отпустил очередную шутку про «твою мамку». Он просто крепко обнял Эдди, вжимаясь лицом в его плечо. — Спасибо, что не исчез, — прошептал он так тихо, что звук почти потонул в гуле приближающейся гонки. *** На старте царила нервозная атмосфера. Двенадцать гонщиков превратились в темные фигуры, покрытые слоями грязи еще до начала заезда. Майк Уилер стоял на своей позиции, его новый байк уже не блестел — он был забрызган коричневой жижей. Уилл Байерс замер рядом с ним, прижав к груди свой альбом, словно талисман. Когда их взгляды с Эдди встретились, Уилл едва заметно кивнул. «Держись», — читалось в этом жесте. — ГОНЩИКИ, ПО МЕСТАМ! — прохрипел мегафон. Взрыв моторов. Флаг падает вниз. Ричи сорвался с места не сразу — он намеренно пропустил вперед двух самых агрессивных парней, которые тут же устроили свалку на первом же повороте. Грязь летела во все стороны, перекрывая обзор. Майк Уилер рванул вперед, его мощный движок ревел, пробивая колею. Каспбрак стоял на кромке трека, сжимая в руке ингалятор и секундомер. Его сердце колотилось в ритме поршней «Франкенштейна». — Давай, Ричи… умнее, а не быстрее… — шептал он. На третьем круге трасса превратилась в ад. Мотоциклы буксовали, гонщики падали один за другим. Майк шел первым, но его байк бросало из стороны в сторону — тяжелый «Сузуки» не слушался в этой жиже. Ричи шел третьим, аккуратно выбирая траекторию, которую они с Эдди наметили ночью на карте. На финальном подъеме к «Чертовой петле» Тозиер сделал свой ход. Пока Майк боролся с заносом на внешнем радиусе, Ричи направил байк прямо в самую глубокую лужу на внутреннем. Все ахнули — это казалось самоубийством. Но Эдди знал: под этой лужей был твердый пласт камня, который он приметил еще вчера. «Франкенштейн» вырвался из вязкой ловушки, как ядро из пушки. Грязь мгновенно залила визор, и Ричи одним рывком откинул его на ходу, подставляя лицо летящим камням и брызгам. — ПОШЁЛ! ПОШЕЛ, МОЙ КРАСАВЕЦ! — взревел Ричи, мертвой хваткой вцепляясь в руль. На финишную прямую они вылетели колесо в колесо — Тозиер и Уилер. Это была битва технологий против интуиции, лоска против ржавчины. За десять метров до ленты Ричи пригнулся к самому баку, становясь тем самым единым целым с механизмом, о котором всегда мечтал. Мотор «Франкенштейна» визжал на пределе возможностей, выжимая из себя последние силы. Флаг отмахнул победу. Ричи пересек черту первым, опередив Майка всего на долю секунды. Он не остановился сразу. На бешеном адреналине он проехал еще круг, победно вскидывая кулак, пока не затормозил прямо перед Эдди, подняв целое облако густой жижи. Ричи соскочил с байка, сорвал шлем и, не обращая внимания на судей, фотографов и толпу, подхватил Эдди на руки, кружа его на месте. — МЫ СДЕЛАЛИ ИХ, ЭДС! СЛЫШИШЬ?! МЫ СДЕЛАЛИ ИХ ВСЕХ! Каспбрак смеялся и плакал одновременно, вцепившись в грязную куртку Ричи. Он чувствовал запах триумфа — терпкую смесь паленого сцепления, дешевого рагу и холодного дождя. В этот миг он не думал ни о треснувших ребрах, ни о калориях, ни о сковывающем страхе. Он наконец-то был частью чего-то огромного, настоящего и бесконечно живого.