Глава 2. Культ Красного бога

Дни слились в один бесконечный кошмар. Их держали вдвоём в одной клетке — деревянной, тесной, сколоченной наспех, но достаточно крепкой, чтобы детские руки не могли выломать прутья. Клетка стояла в углу большого шатра, где пахло дымом, потом и той сладковатой вонью, от которой у Эйсэля не переставала кружиться голова. Висэль был рядом, бледный, молчаливый, с лихорадочным блеском в глазах. Он почти не говорил, только сжимал руку брата так сильно, что на коже оставались синяки. На второй день их вытащили наружу. Люди в красных балахонах. Их было много, они двигались беззвучно, как тени. Они заставили мальчиков лечь на землю лицом вниз. Эйсэль кричал и вырывался, но чья-то тяжёлая ладонь прижала его голову к холодной земле, а затем он почувствовал острую боль. Кто-то приложил раскалённый металл к спине, выжигая знак, и запах палёной плоти смешивался с запахом ладана. Эйсэль закричал во все горло. Рядом Висэль не издал ни звука, только сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, а зубами закусил нижнюю губу до крови. Когда всё кончилось, их бросили обратно в клетку. На спине горело, каждый вдох отзывался болью, но Эйсэль не плакал. Он только смотрел на брата, на его побледневшее лицо, на его руки, дрожащие мелкой дрожью. — Что они делают? — прошептал он. — Зачем? Висэль не ответил. Он смотрел в потолок шатра, и в его глазах была такая пустота, что Эйсэлю стало страшно. Прошло ещё два дня, а может, три. Они потеряли счёт времени. Их кормили раз в день какой-то жидкой кашей, от которой тошнило, и поили водой, пахнущей гнилью. Ночью Висэль бредил: звал мать, просил отца, а иногда говорил на языке, которого Эйсэль не понимал — может, на древнем валирийском, которому их так и не успели выучить. А потом они пришли за Эйсэлем. Это случилось на третий день или, может, на четвёртый или на пятый. Двое в красных балахонах отворили клетку и вытащили его наружу, не обращая внимания на крики Висэля, который пытался удержать брата, но был слишком слаб. — Не трогайте его! — кричал Висэль, хватаясь за прутья. — Верните! Эйсэль не сопротивлялся. Он уже понял, что это бесполезно. Он только кричал и беспомощно плакал. Его потащили к костру, горевшему в центре лагеря, и швырнули на землю. Вокруг стояли люди в красном, их было больше, чем в прошлый раз. В центре, у огня, возвышался тот самый старик с обожжённым лицом. В руках он держал что-то, что сверкало в свете пламени. — Младший, — произнёс старик, и голос его был похож на скрежет камня. — Его глаза — как у дракона. Красный Бог любит такие дары. Эйсэль попытался отползти, но его держали крепко. Старик опустился перед ним на корточки, и мальчик впервые увидел его лицо так близко: кожа, стянутая рубцами, глаза, белые, как молоко, и в них безумие. — Не бойся, маленький дракон, — прошептал он, и его пальцы, сухие и горячие, коснулись щеки Эйсэля. — Ты отдашь всего лишь глаз. Зато твой брат проживёт ещё немного. Это честный обмен, не правда ли? Эйсэль не успел ответить. Чья-то рука с силой зажала его рот, запрокинув голову. Он видел только небо, чёрное, беззвёздное, и лицо старика, склонившееся над ним. — Смотри, — велел старик. — Смотри, как твой дар уходит к Богу. Лезвие коснулось века, холодное, острое, и Эйсэль понял, что сейчас будет. Он закричал, но крик утонул в ладони, сжимающей его лицо. А потом боль, такая, какой он не знал раньше. Она пронзила его от глаза до затылка, до самых пяток, она была ярче пламени, громче собственного крика. Он слышал, как хрустнуло что-то, как старик довольно забормотал, как вокруг запели, запели, словно это был праздник. Когда его отпустили, он упал на землю и не мог пошевелиться. Правая сторона лица горела, пульсировала, а вместо глаза была только пустота, влажная, пульсирующая, невыносимая. Он свернулся клубком, прижимая ладони к лицу, и сквозь шум в ушах слышал только голос старика: — Отнесите его обратно. И поторопитесь. Скоро большой обряд. Его волокли обратно к клетке, и он не сопротивлялся. Он не мог. Он только сжимал зубы, чтобы не кричать, и чувствовал, как кровь стекает по щеке, капает на шею, на грудь, на землю. Висэль увидел его ещё до того, как его втолкнули внутрь. Он бросился к брату, схватил за плечи, и Эйсэль услышал, как его голос сорвался: — Что они сделали? Что они сделали с тобой?! Эйсэль не мог ответить. Он только открыл левый глаз, единственный, который остался, и посмотрел на брата. Висэль был белым, как полотно, его руки тряслись, а по щекам текли слёзы. — Я здесь, — шептал Висэль, прижимая его к себе. — Я здесь, слышишь? Не умирай. Только не умирай. Эйсэль не умирал. Он лежал на соломе, прижавшись к брату, и смотрел в потолок одним глазом, слушая, как где-то за пределами шатра поют люди в красном. Боль не утихала, но он научился не обращать на неё внимания. Он научился не плакать. Он научился ждать. А потом всё изменилось. На пятый день или, может, на шестой их вытащили из клетки. Эйсэль едва стоял на ногах, и Висэль поддерживал его, чувствуя, как дрожит младший брат. Их повели через лагерь, мимо костров и шатров, туда, где в землю был врыт старый каменный склеп. Тяжёлые двери со скрипом открылись, и мальчиков втолкнули внутрь. Здесь горели факелы, и в их неровном свете Эйсэль увидел алтарь: грубое каменное возвышение, покрытое тёмными пятнами. Вокруг алтаря стояли люди в красном, и в центре, воздев руки, застыл старик с лицом, стянутым ожогами, тот, кто приказывал жечь им спины и кто выколол Эйсэлю глаз. — Пришло время, — сказал старик, и голос его был похож на шорох сухих листьев. — Красный Бог ждёт свою жертву. Эйсэля и Висэля поставили на колени у алтаря. Старик долго смотрел на них, переводя взгляд с одного на другого, и на его губах заиграла улыбка. — Старший, — наконец произнёс он. — Наследник. Его кровь будет самой сладкой. Он кивнул, и двое людей в красном схватили Висэля. Эйсэль рванулся, закричал, но его удержали, прижав к холодному камню. Он видел, как брата волокут к алтарю, как укладывают на каменную плиту, как задирают его рубаху, открывая грудь. — Не надо! — закричал Эйсэль, срывая голос. — Отпустите его! Возьмите меня! Но старик не слушал. Он взял нож, длинный, с лезвием, отливающим зеленью, и поднял его над Висэлем. Висэль смотрел на брата. В его глазах больше не было страха, только какая-то странная, пугающая ясность. — Эйсэль, — сказал он тихо, но мальчик услышал его сквозь рёв собственного сердца. — Живи. Нож опустился. Кровь хлынула на алтарь, и красное пламя взметнулось к потолку. Эйсэль кричал, кричал до тех пор, пока голос не превратился в хрип, пока его не вырвало желчью, пока чьи-то руки не сжали его плечи, не давая упасть. Он не помнил, что было потом, только боль, и кровь, и лицо брата, застывшее в последней улыбке. А потом начался ад. Эйсэль не сразу понял, что происходит. Сквозь пелену он слышал лязг металла, крики, не молитвенные, а полные боли и ужаса. Красные фигуры заметались, кто-то пытался выхватить мечи, но было поздно. Вход в склеп взорвался грохотом, и в клубах дыма появился человек в чёрном. Схватка была короткой и жестокой. Эйсэль сидел на полу, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел, как падают тела в красных балахонах. Он не понимал, кто эти люди в чёрном с закрытыми лицами и что им было нужно. Ему было всё равно. Ему было всё равно на всё. — Чёрт, — раздался голос рядом. — Один живой. Эйсэль поднял глаза. Перед ним стоял парень лет двадцати, не больше. Тёмные грязные растрепанные волосы, красные глаза, в которых сейчас отражалось пламя факелов. Его лицо было перепачкано сажей, на рубахе алели свежие пятна. В руке он сжимал меч, с лезвия которого капала свежая кровь. — Ты… — парень нахмурился, разглядывая мальчика и на секунду останавливаясь на засохшей крови, там, где должен был быть правый глаз. — Ты здесь один? Эйсэль не ответил. Он только покачал головой, не в силах произнести ни слова. Парень оглянулся через плечо. За его спиной догорали последние красные фигуры. Кто-то пытался бежать, но его догоняли. Кто-то кричал, но его добивали. Потом он снова посмотрел на Эйсэля, и в его глазах мелькнуло что-то, не жалость, скорее удивление. — Ну и дела, — пробормотал он. — Эти ублюдки ребёнка в жертву принесли? Вот уроды. Он сунул меч в ножны, присел перед мальчиком на корточки. Его лицо оказалось совсем близко, и Эйсэль увидел на скуле свежий порез, всё ещё кровоточащий. — Эй, ты меня слышишь? — парень щёлкнул пальцами перед его носом. — Живой? Глухой? Немой? Слепой? Ку-ку? — Живой, — голос Эйсэля был чужим, хриплым. — Отлично. Тогда вставай. Здесь скоро всё сгорит. Он протянул руку, и Эйсэль, сам не зная как, взялся за неё. В такой ситуации спокойствие парня удивляло и даже пугало, но мальчику было все равно на поведение незнакомца. Он просто хотел скорее убраться отсюда. Пальцы парня были горячими, мозолистыми — рука воина, а не случайного путника. Он крепко взял руку ребёнка, утягивая его за собой. — Держись за меня, — велел он. — И не смотри по сторонам. Эйсэль не стал смотреть. Он позволил увести себя из склепа, мимо алтаря, мимо того, что осталось на алтаре, мимо красных балахонов, валявшихся в лужах крови. Он шёл, не чувствуя ног, и только рука парня, сжимающая его запястье, удерживала его в этом мире. Они выбежали из склепа, и ночной воздух ударил в лицо, пахнущий гарью и смертью. Лагерь горел: палатки, шатры, деревянные постройки, всё было объято пламенем, лежавшие на земле люди в красном горели. Люди в чёрном ходили по лагерю, ища выживших. Их было около десятка и двигались бесшумными тенями. Эйсэль отвернулся, чтобы не видеть этого. Парень тащил его к лесу, туда, где деревья стояли чёрной стеной, обещая укрытие. Они бежали долго, пока крики не стихли, а запах дыма и жжёной плоти не стал слабее. Только тогда парень остановился, выпустив его руку, и опёрся о дерево, тяжело дыша. — Фух, — выдохнул он. — Кажется, оторвались. Эйсэль стоял посреди леса, не понимая, где находится. Ноги дрожали, перед глазами всё плыло. Парень смотрел на него, прищурившись. — Ты кто вообще? — спросил он. — Как ты там оказался? — Не знаю, — прошептал Эйсэль. — Меня… меня привезли. Там был мой брат… он… Он не смог договорить. Парень помолчал, потом кивнул, будто всё понял. — Понятно. Ладно, не хочешь — не говори. Меня, кстати, зовут Себастьян. Себастьян Сноу. — Сноу? — Эйсэль поднял на него глаза. — Бастард Севера? — Бастард, он самый, — усмехнулся парень. — А ты не промах. Хорошо знаешь о домах королевства? Он опустился на корточки, оказавшись с мальчиком на одном уровне. — Я шёл за этими ублюдками уже несколько дней, — сказал он, кивая в сторону догорающего лагеря. — Они напали на деревню неподалёку, убили несколько семей. Я хотел просто разобраться с ними. Не ожидал найти здесь… такое. Он помолчал, глядя на Эйсэля, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. — Я не знал, что они держат детей. Если бы знал… — Ты бы пришёл раньше? — голос Эйсэля сорвался. Себастьян посмотрел на него долгим взглядом. — Да, — сказал он просто. — Пришёл бы раньше. Они молчали. Где-то вдалеке всё ещё горел лагерь, и небо над лесом было красным. — Мне нужно… — начал Эйсэль и замолчал. Он не знал, что ему нужно. Куда идти. К кому. — Тебе нужно к кому-то из своих? — спросил Себастьян. — Родня у тебя есть? — Есть. Тётя. В Западных землях. — Западные земли? — Себастьян присвистнул. — Это далеко. Ты идти-то сможешь? Эйсэль выпрямил спину, и боль от выжженной печати резко напомнила о себе, но он не подал виду. — Смогу. Себастьян посмотрел на него, и на его лице снова появилась та лёгкая усмешка, которая, казалось, была его второй натурой. — Ну что ж, — он встал и протянул мальчику руку. — Тогда я тебя провожу. Всё равно мне идти некуда, а одному ребёнку по разбойничьим трактам шастать — плохая затея. Договорились? Эйсэль посмотрел на его ладонь. Грязную, в чужой крови, но твёрдую. Он медленно протянул свою. — Договорились. Себастьян усмехнулся шире, пожимая ладонь мальчика. Он отпустил её, а затем спросил: — И все же мне нужно знать, как тебя зовут. Не могу же я всю дорогу кличить тебя мальчиком. Эйсэль замолчал. Он повернул голову и посмотрел туда, откуда они только что пришли. Затем он снова посмотрел на Себастьяна, став уже серьезнее и будто бы взрослее. — Сиэль. — Сиэль, значит… — Себастьян повторил и медленно кивнул, будто задумавшись на секунду. Они пошли на запад, прочь от догорающего лагеря. Лес расступался перед ними, ветви скрежетали, как зубы. Эйсэль шёл, не оглядываясь. Если он оглянется, то увидит дым, поднимающийся над деревьями. Если он оглянется, то представит, что там, в том дыму, всё ещё горит алтарь, а на алтаре горит тело его брата. Он не оглянулся. Они шли уже около часа, когда небо окончательно просветлело, и на востоке показалось солнце, бледное, зимнее, без тепла. И в тот момент, когда его первые лучи коснулись верхушек деревьев, сзади, оттуда, где остался лагерь, донёсся звук. Рёв. Глубокий, раскатистый, он прокатился над лесом, заставив птиц с криками взмыть в небо. Земля под ногами дрогнула. Эйсэль замер, узнав этот звук. Дракон. Огромный. Себастьян тоже остановился, прислушиваясь. Он не обернулся, только чуть склонил голову набок, словно оценивая. — Наверное, Таргариеновских отпрысков ищут, — сказал он спокойно. — Кто-то из знати прилетел. Эйсэль сжал кулаки, чтобы не побежать назад. В груди всё оборвалось. Дедушка. Гробовщик. Он прилетел. Он искал их. Но он опоздал. — Не оглядывайся, — вдруг сказал Себастьян, и в его голосе впервые не было усмешки. — Если ты обернёшься, ты захочешь вернуться. А если ты вернёшься, ты увидишь то, что никогда не сможешь забыть. Иди вперёд. Эйсэль посмотрел на него. Бордовые глаза бастарда были серьёзны. — Откуда ты знаешь? — спросил мальчик. — Потому что я тоже однажды не обернулся, — ответил Себастьян. — И это спасло мне жизнь. Он пошёл дальше, не дожидаясь ответа. Эйсэль сделал глубокий вдох — и последовал за ним. — Откуда ты знаешь про пропавших Таргариенов? Себастьян фыркнул, затем усмехнулся: — Кто ж не знает? Ходят слухи, что, вернув их королеве, можно получить земли в подарок. Но официально об этом не объявляли. — И ты тоже их ищешь? — Сиэль немного сощурился, смотря на Себастьяна. — Не. Я просто путешествую. Пусть этим занимаются золотые плащи. Себастьян положил руки за голову и вальяжно пошел вперед. Сиэль ненадолго остановился, смотря на его спину. «Дурак что ли?» — пронеслось у него в мыслях. Покачав головой, он все же пошел вслед за парнем. Рёв дракона прозвучал ещё раз, теперь дальше, глуше, а потом стих. Лес сомкнулся за спинами двух путников, скрывая следы, которые они оставляли на снегу. И только когда они вышли на опушку, и впереди показалась просёлочная дорога, уходящая на запад, Эйсэль позволил себе один короткий взгляд назад. Лес стоял чёрной стеной, и ничего за ней не было видно. Ни дыма, ни огня, ни дракона. Только память, которая останется с ним навсегда. — Пойдём, — сказал Себастьян. — До Западных земель путь неблизкий. И они пошли.