Глава 7. Убийства на Драконьем Камне

В начале весны, когда ледяные ветра с Узкого моря наконец сменились влажными солёными бризами, Драконий Камень зацвёл, насколько вообще мог цвести этот чёрный, обожжённый огнём остров. Финни высадил в расщелинах скал дикие розы, и они, вопреки всему, распустились мелкими алыми бутонами, похожими на капли крови на базальте. Сиэль решил устроить банкет. Не из любви к роскоши, он вообще не выносил шумных собраний, а из необходимости. Три года он отстраивал замок, налаживал связи, собирал союзников. Пришло время показать, что наследник Железного трона не сломлен, что Драконий Камень снова стал силой, с которой считаются. Приглашения разослали за месяц. Сома Мартелл обещал приехать с Агни. Салливан Тирелл, которая теперь жила на Драконьем Камне, настояла, чтобы пригласили и её кузенов из Хайгардена, пусть видят, что она в безопасности. Прибыли лорды из Речных земель, несколько рыцарей из Штормовых земель, даже представители дома Ланнистеров — дальние родственники погибшей тёти Анджелины, которые хотели засвидетельствовать почтение наследнику. Приехала даже Элизабет, невеста Сиэля. Королева Виктория не приехала, но прислала богатые дары и своего представителя — лорда Лау Бейлиша, того самого, который предупредил о покушении Мейлин. Сиэль помнил об этом и держал его на расстоянии, но Лау был настойчив в своей дружбе. Себастьян, узнав о госте, скривился. — Масляный человечек, — сказал он, глядя, как Бейлиш выходит из кареты, сияя улыбкой. — Смотри, господин, он что-то замышляет. — Все что-то замышляют, — ответил Сиэль. — А этот банкет — наш шанс узнать что. Пиршественный зал Драконьего Камня был отстроен заново: высокие стрельчатые окна выходили на море, стены украсили знамёнами с трёхглавым драконом, а длинные столы ломились от яств. Гости съезжались с утра, и к полудню замок наполнился говором, смехом, звоном кубков. Сиэль сидел во главе стола, одетый в чёрный камзол с синей лентой, перекинутой через плечо. На груди у него висела большая серебряная брошь с драконом, точная копия Фантома. Повязка на глазу была новой, из чёрного бархата с серебряной нитью. Справа от него расположился Сома, который привёз с собой целый обоз с дорнскими винами и лимонами. Слева — Элизабет и Салливан, которые весело общались, давно успев подружиться. Себастьян стоял за спинкой кресла Сиэля, как обычно, с лёгкой усмешкой на губах. Он был в новой одежде: чёрный приталенный камзол, подчёркивающий красивую фигуру парня, был распахнут, на его воротнике, с обеих сторон, серебряными нитями вышиты вороны. Так как Себастьян был бастардом, он не имел права носить ни знак Севера — волка, ни знак Таргариенов — дракона. Поэтому Себастьян выбрал для себя ворона как вечное напоминание о том, что его хотели отправить на Стену. Под камзолом была чёрная рубашка, расстёгнутая на середине груди, а кожаный пояс с застёжками подчёркивал тонкую талию. Свои чёрные прямые волосы Себастьян всегда собирал в низкий хвост. За три года они уже довольно сильно отросли, несколько прядок всегда падало ему на лицо в виде неуложенной чёлкой. За годы жизни на Драконьем Камне он научился красиво одеваться. До этого, на Севере, у него не было такой возможности, так как ткани доставал он себе сам и шил одежду он себе тоже сам. Теперь же ткани он покупал на своё жалование у торговцев, а одежду заказывал, как и Сиэль, у портных. Красота и элегантность своего внешнего вида доставляли Себастьяну настоящее удовольствие. Он больше не выглядел как отброс общества. Теперь он имел статус, даже некое уважение, будучи самым близким слугой наследника Железного трона и его рыцарем. Бард, проходя мимо, шепнул ему: — Вырядился, как на свадьбу. — Может, и на свадьбу, — ответил он. — На нашу с тобой. Бард фыркнул и пошёл дальше, разнося блюда. Пир шёл своим чередом. Сома рассказывал о Дорне, Агни и Себастьян обменивались новостями, лорды пили, сплетничали, заключали сделки, Элизабет и Салливан весело смеялись. Сиэль почти расслабился, когда заметил, что Лау Бейлиш смотрит на него с другой стороны стола, и в его глазах мелькает что-то, похожее на ожидание. А потом погасли свечи. Это случилось в тот момент, когда Бард выносил запечённого вепря. Сначала мигнул один факел, потом второй, и через мгновение зал погрузился в темноту. Гости ахнули, кто-то вскрикнул. Сиэль почувствовал, как Себастьян положил руку ему на плечо. — Сиди, — шепнул бастард. — Не двигайся. Через несколько секунд слуги зажгли факелы заново. Свет вернулся, но в зале уже что-то изменилось. Воздух стал тяжёлым, и кто-то закричал. Лорд Грейсон из Речных земель лежал лицом в своей тарелке. Из его спины торчал нож, тот самый, которым резали мясо. Кровь смешивалась с соусом, растекаясь по белой скатерти алыми пятнами. — Никто не выходит из зала! — голос Себастьяна прозвучал резко, властно, и гости, уже готовые броситься к дверям, замерли. Сиэль встал. Его единственный глаз обводил зал, ища то, что не складывалось. — Кто это сделал? — спросил он. Тишина. И потом голос — тонкий, дрожащий, но уверенный: — Это Вы, милорд. Вы сидели ближе всех. Леди Маллистер, пожилая женщина с острыми глазами, указывала на него пальцем. И Сиэль понял, что она права. Он сидел рядом с Грейсоном. Нож был из его прибора. — Я не убивал, — сказал он спокойно, хотя внутри всё похолодело. — И Вы это знаете. — Мы ничего не знаем, — прошептал кто-то. — Здесь темно. Кто угодно мог… Ваш бастард, например. — Или что угодно, — добавил Лау Бейлиш, и в его голосе прозвучала странная нотка. — Говорят, Драконий Камень проклят. Может, это месть Ваших убитых родителей? Себастьян шагнул вперёд, заслоняя Сиэля. — Никто никуда не пойдёт, пока мы не разберёмся. Бард, запри двери. Мейлин, обыщи всех. Финни и Снейк — ко мне. Началась ночь, которой никто не ждал.

***

Буря пришла с моря внезапно, как будто её выпустили из клетки. Ветер завывал в башнях, дождь хлестал в окна, и огромные волны разбивались о скалы с таким грохотом, что, казалось, сам остров содрогается. Уехать не мог никто: лодки убрали в гавани, дороги размыло. Гостей разместили в большом зале, под охраной. Мейлин и Бард обыскали всех, но оружия не нашли. Нож, которым убили Грейсона, исчез, растворился, как в темноте. А потом начали умирать другие. Сначала нашли слугу, который вышел принести дров. Он лежал в коридоре с перерезанным горлом. Потом одного из рыцарей Ланнистеров, упавшего с лестницы, но шея его была сломана так, как не бывает при падении. К утру счёт пошёл на четвёртый. Гости сидели в зале, прижавшись друг к другу, и смотрели на Сиэля с ужасом и подозрением. Лау Бейлиш, который держался в стороне, то и дело бросал фразы: — Это наследник. Он убивает. Может, он безумен, как его дед? Может, он служит Красному Богу? Сиэль не отвечал. Он ходил по залу, искал, думал, но ответ не приходил. Себастьян был рядом, но даже его обычная насмешка пропала, он стал серьёзным, сосредоточенным, как перед боем. Он не убирал руку с кинжала в ножнах. — Ты не убивал, — сказал он Сиэлю, когда они остались одни в коридоре. — Я знаю. Но кто-то хочет, чтобы все думали иначе. — Оккультисты? — спросил Сиэль. — Возможно. Или Бейлиш. Он слишком спокоен для человека, который заперт в замке с убийцей. Но неясно, зачем ему это. Они не успели договорить. Внизу, во дворе, раздался крик. Себастьян выбежал первым. Нашёлся пятый труп — Лорд Бисбери, один из кузенов Салливан.

***

Ночью никто не спал. Лорды и леди сидели в зале, прижавшись друг к другу, их лица были бледными, а глаза — пустыми. Слуги охраняли поместье вдоль и поперёк: факелы горели на каждом углу, тени плясали по стенам, и каждый скрип половиц заставлял вздрагивать. Мейлин стояла на стенах, вглядываясь в темноту, её рука лежала на арбалете, и она была готова ко всему. Бард и Снейк патрулировали коридоры замка: Бард с мечом, Снейк со своими змеями, которые шипели, чуя опасность. Танака был с гостями и Сиэлем в зале, неподвижный, как статуя, и его лицо не выражало ничего. Себастьян — во внутреннем дворе, один, под звёздами, и его тень тянулась по камням, как чёрная река. Он стоял, прислонившись к холодной стене, и смотрел на небо. Ночь была тихой, почти безветренной, и звёзды горели ярко, как тысячи маленьких свечей. Он думал о своём: о том, что случилось за день, о подозрениях, о том, кто мог убить лорда Грейсона. Мысли путались, и он устало потёр лицо рукой. А потом он заметил движение. У восточной стены, у калитки, ведущей к гавани, мелькнули тени. Не одна, а несколько. Они двигались быстро, бесшумно, и в их чёрных плащах, скрывающих лица, было что-то зловещее. Себастьян напрягся. Его рука легла на рукоять меча, и он бесшумно оттолкнулся от стены. — Эй! — окликнул он, и его голос прозвучал резко в ночной тишине. — Стоять! Тени замерли. На мгновение. А потом бросились на него. Он успел выхватить меч, но их было слишком много. Первый налетел сбоку, сбивая с ног, второй перехватил руку с мечом, выворачивая её. Третий — его огромная, грубая ладонь закрыла рот, прижимая голову к камням. Четвёртый вырвал меч из ослабевших пальцев, и сталь со звоном упала на мостовую. Себастьян рванулся, пытаясь вырваться, но его держали крепко: двое за руки, один за ноги. Пятый наклонился над ним, и в свете факелов блеснул кинжал. — Прости, бастард, — прошептал он. — Ты не вовремя. Первый удар пришёлся в живот. Себастьян дёрнулся, закричал, но рука, зажимавшая рот, не дала вырваться ни звуку. Боль была острой, как огонь, и она разлилась по телу, заставляя мышцы сводить судорогой. Второй удар — в грудь, под рёбра. Третий — в плечо, рассекая мышцы до кости. Он уже не слышал счёта. Он чувствовал только лезвие, входящее в плоть с мокрым и выходящее с чавкающим звуком, и кровь, горячую, липкую, заливающую одежду. Его тело билось в конвульсиях, но они держали крепко — железная хватка, безжалостная. Мысли путались. Он видел звёзды над головой, они кружились, плыли, расплывались в мутное пятно. Где-то далеко, в другой жизни, была Мейлин, был Бард, был Сиэль. А здесь была только боль. И холод. Ещё удар. Ещё. Он уже не мог дышать. Лёгкие наполнились кровью, и каждый вдох давался с хрипом, бульканьем. Он чувствовал, как жизнь уходит из него, капля за каплей, вместе с кровью, растекающейся по камням. Когда они отпустили его, он даже не понял. Просто вдруг стало легко, невесомо, почти спокойно. Он лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в небо. Звёзды были красивыми: холодными, далёкими, равнодушными. Он подумал о том, что никогда не видел их такими яркими. И о том, что, наверное, это последнее, что он видит. Он не заметил, как жизнь покинула его. Не было ни вспышки света, ни голосов, ни видений. Просто тьма. И тишина. Утром слуги вернулись в зал. Но не все. Бард внимательно осмотрел помещение, его глаза, привыкшие к темноте и крови, скользнули по лицам, по дверям, по углам. Он подошёл к Танаке, и его голос был тихим, но в этой тишине он прозвучал как удар. — Где Мейлин и Себастьян? Старик покачал головой, и в его глазах, обычно пустых, мелькнуло что-то, что нельзя было назвать страхом. Скорее предчувствием. — Не знаю. Они должны были вернуться с вами. Сиэль напрягся, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Сердце предательски застучало от страха, глухо, тяжело, как барабан перед казнью. Он хотел открыть рот, чтобы что-то сказать, приказать, закричать, но не успел. Скрипнула дверь. В зал зашла Мейлин. Она была вся в крови, не в своей, в чужой, и эта кровь засохла на её лице, на руках, на одежде, делая её похожей на призрака, восставшего из могилы. Её глаза были красными, опухшими, и слёзы оставляли на щеках светлые полосы, промывая дорожки в запёкшейся грязи и крови. Она открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Только глухо, сдавленно всхлипнула как зверь, попавший в капкан. Сиэль бросился в коридор первым. Его ноги не слушались, скользили по каменным плитам, но он бежал. Бежал, не чувствуя боли, не слыша криков за спиной, не видя ничего, кроме двери, которая вела во двор. Они нашли его. Там, где кончалась каменная мостовая и начиналась тропа к гавани, где снег был серым от копоти, а ветер нёс запах моря и смерти. Себастьян лежал навзничь, раскинув руки, и земля под ним была красной, не просто мокрой, а пропитанной, как губка, и лужа крови растекалась всё шире, достигая камней мостовой. Нож, тот самый, пропавший с пира, торчал из его груди. Загнанный в тело по самую рукоять, которая теперь блестела в тусклом утреннем свете, облитая кровью. Нож вошёл прямо в сердце. Это был смертельный удар и не единственный. На груди парня зияли раны. Множество ран. С десяток. Беспорядочные, жестокие, рваные, такие, что наносят в ярости, когда хотят убить наверняка, когда каждый удар сопровождается ненавистью и страхом. Один клинок вошёл под рёбра, другой — в живот, третий — в плечо, рассекая мышцы до кости. Рубаха, чёрная, превратилась в лохмотья, пропитанные кровью, и сквозь разрывы виднелась плоть: бледная, мёртвая, с краями ран, которые уже не кровоточили, потому что крови больше не осталось. Она вся вытекла. Вытекла на землю, на камни, на снег, который вокруг тела стал красным, как закат. Лицо Себастьяна было спокойным. Слишком спокойным. Глаза полуоткрыты, и в них не было жизни, только пустота, та самая, которую Сиэль видел только у мёртвых. Губы посинели, кожа стала серой, восковой, и на щеке застыла капля крови, не его, чужой, которую он пролил в последнем бою. Волосы, тёмные, разметались по снегу, и в них запутались мелкие льдинки. Одна рука была вытянута вдоль тела, пальцы были разжаты, и на снегу под ладонью лежал его окровавленный меч. Другая прижата к груди, туда, где нож вошёл в сердце, как будто он пытался вытащить его, но не успел. Сиэль упал на колени рядом. Он не кричал. Он не плакал. Он просто смотрел на лицо Себастьяна: бледное, спокойное, с полуоткрытыми глазами, в которых уже не было жизни. Его руки дрожали, когда он протянул их, чтобы коснуться щеки бастарда. Кожа была холодной. Не той прохладой, которая бывает у живого человека на ветру, а той ледяной, мёртвой пустотой, какая бывает у камня, у земли, у трупа. Он отдёрнул руку, и его пальцы были красными. — Нет, — сказал он, и это было даже не слово, а выдох, хриплый, сломанный, как у человека, которого душат. — Нет, нет, нет… Мейлин подбежала, остановилась, закрыла рот рукой, и её плечи затряслись от беззвучных рыданий. Бард, который выскочил следом, отвернулся, ударил кулаком по стене, и его лицо, обычно добродушное, исказилось гримасой боли. Финни стоял, как вкопанный, и не мог отвести взгляд: его глаза были широко раскрыты в ужасе и неверии. Снейк смотрел с порога, и его лицо было белым, как снег, а змея на плече шипела, чуя смерть. — Занесите его в замок, — голос Танаки прозвучал глухо, но твёрдо, и в нём не было сомнений. — Нельзя оставлять здесь. Они подняли тело. Оно было тяжёлым, неподъёмным, каким может быть только мёртвое тело, и кровь всё ещё сочилась из ран, капая на камни, оставляя кровавый след, который тянулся до самых дверей. Сиэль шёл за ними, и его ноги подкашивались, и он не чувствовал холода, не чувствовал ветра, не чувствовал ничего. Только пустоту. Там, где лежал Себастьян, осталась только лужа крови, которая уже начала замерзать, и тёмное пятно на снегу, которое будет напоминать о нём ещё много дней. И нож, тот самый, который торчал из его груди, выпал, когда тело подняли, и теперь лежал на земле, и окровавленное лезвие смотрело в небо. Они внесли тело в малый зал, положили на стол. Сиэль сидел рядом, держал холодную руку Себастьяна и не двигался. Он не слышал, как Салливан и Элизабет плачут, как Сома пытается его утешить, как Агни едва сдерживает слёзы и как Бейлиш шепчет что-то о проклятии. Он слышал только тишину, ту самую, которая наступила после пожара на Драконьем Камне, когда он потерял всех. — Мы найдём убийцу, — сказал Танака, подходя к нему. — Вы должны. Он бы хотел. Сиэль поднял голову. В его единственном глазу не было слёз, только огонь, сухой, жгучий. Огонь дракона. — Я найду, — сказал он. — И убью.

***

Расследование заняло весь день. Они обыскали замок, допросили каждого гостя, каждого слугу. Мейлин, которая лучше всех умела замечать ложь, нашла её в словах одного из рыцарей Хайгардена — его руки были в царапинах, а на сапогах засохла кровь. Под давлением и избиениями от Барда он сломался. Выяснилось, что среди гостей были пятеро, рыцари и купцы, которые служили Красному Богу. Их план был прост: убить Сиэля, обставив всё как несчастный случай или месть, но, когда это не удалось, они начали убивать других, чтобы посеять панику и обвинить наследника. — Себастьян помешал, — сказал один из них, когда его связали. — Он вышел во двор, когда мы готовились к ритуалу. Мы не хотели его убивать. Но он увидел нас. Сиэль слушал и не чувствовал ничего, кроме пустоты. Он отдал приказ связать всех заговорщиков и отправить в столицу, как только утихнет буря. Гости, оправданные, расходились по комнатам, но никто не спал, все ждали рассвета. А Сиэль остался в малом зале, рядом с телом Себастьяна. — Я не знаю, что делать, — сказал он тихо, как будто тот мог слышать. — Я не умею без тебя. Ответа не было. Только ветер выл за окнами, и свечи оплывали в подсвечниках. В зал вошли слуги. Зажгли свечи, и их свет падал на лицо Себастьяна, делая его ещё более чужим, незнакомым. — Нужно снять одежду, — тихо сказал Танака. — Чтобы… подготовить. Бард кивнул, и они вдвоём осторожно срезали пропитанный кровью камзол, рубаху. Себастьян лежал неподвижно, позволяя делать с собой всё, что угодно, впервые за всё время, что Сиэль его знал, он не сопротивлялся, не усмехался, не говорил ни слова. Одежду сняли, и тело осталось почти нагим, только узкая полоса ткани прикрывала бёдра и пах, которую Бард предусмотрительно оставил. И тогда Сиэль увидел. Грудь Себастьяна была испещрена шрамами. Старые, белые, тонкие линии пересекались с новыми, ещё алыми, которые оставили ножи сектантов. Кто-то считал удары: их было больше десятка, но старых шрамов было не счесть. Они тянулись от ключиц до рёбер, оплетали руки: предплечья были покрыты плотной сетью белых полос, словно он всю жизнь прикрывался ими от мечей. На правом боку зиял глубокий, втянутый рубец, от такого не выживают, но он выжил. На левом плече след от ожога, старый, давний, но кожа там осталась навсегда сморщенной, как пергамент, который держали над огнём. Сиэль протянул руку и коснулся груди. Кожа была холодной. Не той прохладой, которая бывает у живого человека, а той ледяной, безжизненной пустотой, какая бывает у камня или у земли глубокой зимой. Под пальцами не было биения сердца, не было движения дыхания, только неподвижность, совершенная и страшная. — Сколько же… — прошептал Финни, стоявший у двери. — Много, — ответил Бард. Его голос был глухим. — Он никогда не говорил. Мейлин стояла в углу, закрывая рот рукой, и смотрела. Её лицо было бледным, но она больше не плакала. Снейк отвернулся к стене. Сиэль не мог отвести взгляда. Он знал, что Себастьян был воином, знал, что он пережил многое, но никогда не думал, что тело бастарда — это карта, на которой каждый шрам отмечал битву, поражение, спасение. И сейчас, когда это тело лежало перед ним, мёртвое, холодное, он впервые понял, как мало знал о человеке, который три года был его тенью. — Накройте его, — сказал Танака, и в его голосе прозвучала та мягкая властность, которая не терпела возражений. — Не нужно смотреть на это дольше, чем необходимо. Бард накинул на тело простыню, скрывая шрамы, и Сиэль почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Он остался сидеть рядом, держа холодную руку Себастьяна, и не двигался.

***

На вторую ночь буря стихла. Море успокоилось, и луна вышла из-за туч, залив замок холодным серебряным светом. Завтра должны были приплыть корабли из столицы, чтобы забрать убийц и убитых. Сиэль сидел рядом с ним, не отходя, и даже Мейлин, которая приносила ему еду, не могла заставить его поесть. — Ты не поможешь ему, если умрёшь сам, — сказала она, поставив тарелку на стол. — Мне всё равно, — ответил Сиэль. Она хотела возразить, но в дверях появился Танака. Старый слуга смотрел на тело, на Сиэля, и его лицо было странным — не скорбным, а… ожидающим. — Мой принц, — сказал он. — Позвольте мне остаться с ним. Вам нужно отдохнуть. — Я не уйду. — Тогда хотя бы позвольте мне принести свежие свечи. — Не нужно. Принеси пергамент и перо. Нужно сообщить лорду Винтерфелла о… Сиэль не закончил. Танака вышел, но вскоре вернулся с Бардом, Финни и Снейком. Они встали у дверей, молчаливые, и смотрели на тело. Все смотрели. Танака подошёл к Сиэлю, протягивая бумагу. И вдруг Себастьян вздохнул. Это было похоже на скрип старой двери, тихий, почти неслышный, но в тишине зала он прозвучал как раскат грома. Сиэль дёрнулся, не веря. Тело на столе не двигалось, но грудь, там, где нож пронзил её снова и снова, поднялась. И опустилась. — Себастьян? — голос Сиэля сорвался. Глаза бастарда резко открылись. Тёмные, мутные, они смотрели в потолок, не понимая. Он резко сел, вздохнув полной грудью и схватившись руками за стол. В его глазах был животный страх смерти. Увидев движение рядом, он резко повернул голову, увидел Сиэля, увидел остальных, и на его лице, бледном, осунувшемся, появилось выражение чистого, детского изумления. — Я… — начал он и закашлялся. — Я жив? Мейлин охнула, Бард выругался, Финни заплакал. Сиэль сидел, вцепившись в руку Себастьяна, и чувствовал, как под пальцами бьётся пульс — слабый, но живой. — Как? — спросил он, когда смог говорить. — Ты был мёртв. Я видел. Твоё сердце не билось. Себастьян медленно приложил руку к груди и опустил взгляд вниз. Раны, которые были глубокими, смертельными, затягивались прямо на глазах, кожа стягивалась, розовела, и только шрамы оставались, серебристые, тонкие, как нити. — Ебануться… Я не знаю, — прошептал он. — Я помню… холод. И темноту. А потом кто-то сказал… нет, не сказал. Позвал. И я пошёл на голос. Танака улыбнулся и выдохнул, и все повернули на него головы. Старик стоял у стены, сложив руки, и лицо его было спокойным, будто он ждал этого. — Я видел такое однажды, — сказал он. — Давно, в Эссосе. Человек умер, а через день встал. Его вернули. Красные жрецы называют это даром. Говорят, Красный Бог забирает тех, кто ему нужен, но иногда отдаёт обратно. — Красный Бог? — голос Сиэля был пустым. — Тот самый, чьи слуги убили моего брата? Сожгли мой дом? — Да, — ответил Танака. — Тот самый. Его пути неисповедимы. Он забирает, но иногда и отдаёт. Может, Себастьяну было суждено жить. Может, у него ещё есть дело. Себастьян посмотрел на свои руки, на грудь, где только что были раны, и медленно усмехнулся той самой усмешкой, которую Сиэль боялся больше никогда не увидеть. — Дело, значит, — сказал он. — Ну что ж, господин. Похоже, я тебе ещё нужен. Сиэль смотрел на него, и в его единственном глазу стояло что-то, что он не позволял себе много лет. Не слёзы. Облегчение. Такое огромное, что не помещалось в груди. — Нужен, — сказал он. — Всегда нужен. Они сидели в малом зале до утра, пили вино, которое принёс Бард, и не говорили о том, что случилось. Мейлин сидела в углу и смотрела на Себастьяна так, будто боялась, что он снова исчезнет. Финни принёс цветы, те самые, красные розы, которые посадил у скал, и поставил на стол, где только что лежало тело. А когда взошло солнце, и первые лучи упали на Драконий Камень, Сиэль вышел на стену. Себастьян был рядом, живой, дышащий, и ветер трепал их волосы — синие и чёрные. — Ты веришь в богов? — спросил Себастьян. — Я вот не верил. А сейчас… не знаю. — Нет, — ответил Сиэль. — Я верю в то, что делаю сам. — А если они верят в тебя? Сиэль посмотрел на него. В глазах бастарда снова горел тот странный огонь, который Сиэль видел впервые в ночь их встречи, в лесу, где горел лагерь сектантов. — Тогда пусть помогут мне сжечь их храмы, — сказал Сиэль. Себастьян усмехнулся. — Это мы можем, — сказал он. — Это мы можем. Они вновь замолчали. Сиэль не сводил глаз с Себастьяна. Он пытался запомнить и заучить черты его живого лица наизусть. Он вдруг понял, что совершенно ничего о нём не знает. Что у него столько вопросов к бастарду и, если бы он не воскрес, они остались бы без ответа. — Себастьян, — вдруг позвал Сиэль. — Да, господин? — В тот день, в лагере, — начал мальчик. — Те люди в чёрном, что пришли с тобой. Кто они? Ты был вместе с ними? Себастьян удивлённо поднял брови. Он повернул голову и непонимающе посмотрел на Сиэля. — Люди в чёрном? Я был один. Сиэль нахмурился. — Один? — Да. Может, тебе показалось, ты тогда был в неважном состоянии. Сиэль покачал головой. Он точно помнил. Люди в чёрном с закрытыми лицами, которые добивали сектантов, когда они уходили из лагеря. Он не мог их выдумать! — Ты хочешь сказать, что ты тогда один перебил весь лагерь сектантов, а сейчас не смог справиться с пятью людьми, и они убили тебя? Себастьян глупо улыбнулся, сощурился и склонил голову набок. — Так и есть, ты сам видел. Я просто зазевался, вот и пропустил нападение. Поэтому и проиграл. Он отвернул голову и вновь посмотрел на море. Его лицо было спокойно и беззаботно, и Сиэль хмурился, смотря на него. Зачем Себастьян соврал, что был один в ту ночь? Мальчик отвернулся и вновь посмотрел на море. Сейчас он понял ещё одну вещь про бастарда. Спрашивать его что-то бесполезно. Себастьян хранил свои тайны и не был намерен раскрывать их. И узнать о нём что-то было нельзя, если только Себастьян сам не захочет рассказать. Внизу, в гавани, уже показались паруса — корабли из Королевской Гавани. Они приплыли, чтобы забрать убийц и тела. Сиэль смотрел на них и думал о том, что жизнь — странная штука. Она может оборваться в любой миг. Но иногда, только иногда, она возвращается. И тогда нужно успеть сделать то, ради чего ты вернулся. Он не знал, зачем Красный Бог вернул Себастьяна. Но он знал одно: пока бастард рядом, он справится с чем угодно. Даже с богами. Сиэль спустился к причалу, когда солнце уже поднялось над скалами. Его сапоги стучали по мокрым камням, и ветер трепал полы чёрного плаща. За ним шли Бард, Мейлин, Финни и Снейк — молчаливые, хмурые, с оружием на поясах. Танака остался в замке с гостями. У причала уже суетились матросы, перекидывая доски с корабля на берег. Пленников — пятерых сектантов, связанных по рукам и ногам, вывели из временной темницы, построенной прямо во дворе. Их лица были разбиты, одежда изорвана, но в глазах горел тот же фанатичный огонь, что и в лагере много лет назад. Они не боялись смерти. Они боялись только одного, что их жертва оказалась напрасной. — Поднимайте их на борт, — приказал Сиэль, и его голос был холодным, как зимнее море. Матросы схватили первого пленника, того самого рыцаря Хайгардена, который признался в убийстве Себастьяна. Он не сопротивлялся, только усмехнулся, глядя на Сиэля. — Ты думаешь, что победил, мальчишка? — прохрипел он. — Красный Бог всё видит. Ты не скроешься от него. Никто не скроется. — Это мы ещё посмотрим, — ответил Сиэль, и его единственный глаз сузился. Он уже хотел отвернуться, когда за спиной раздались шаги. Лёгкие, почти неслышные, но Сиэль узнал бы их из тысячи. Он не обернулся. Только улыбнулся той редкой, холодной улыбкой, которая появлялась на его лице, когда он знал, что сейчас произойдёт нечто важное. Себастьян вышел из тени склада. Он был бледен, на его лице ещё застыли следы недавней смерти: тени под глазами, потрескавшиеся губы, впалые щёки. Но он шёл ровно, прямо. На нём была свежая чёрная рубаха, и только засохшие пятна крови на ней говорили о том, что случилось прошлой ночью. Пленники замерли. Первый, рыцарь Хайгардена, перестал ухмыляться. Его лицо побелело, глаза расширились, и он попятился, насколько позволяли верёвки. — Этого не может быть, — прошептал он. — Мы убили тебя. Я сам всадил нож в твоё сердце. Я видел, как ты перестал дышать. Ты был мёртв! — Был, — спокойно ответил Себастьян, останавливаясь рядом с Сиэлем. Он скрестил руки на груди, и его губы изогнулись в той самой насмешливой, опасной улыбке, которую все так боялись. — А теперь жив. Бывает. — Не бывает! — выкрикнул второй пленник, и его голос сорвался. — Ты не человек! Ты — демон! — Может быть, — пожал плечами Себастьян. — А может, вы просто плохо старались. Третий пленник, самый молодой и детским ещё лицом, вдруг рухнул на колени и зарыдал. — Это знамение, — бормотал он. — Красный Бог отвернулся от нас. Он выбрал его. Мы сражались не на той стороне. — Заткнись! — рявкнул рыцарь Хайгардена, дёрнув верёвки. — Не смей сомневаться! Но было поздно. Паника уже расползалась среди пленников, как огонь по сухой траве. Они смотрели на Себастьяна, и в их глазах был не просто страх, а животный, первобытный ужас перед тем, что не должно существовать. Сиэль медленно обвёл их взглядом, потом перевёл его на бастарда. Они встретились глазами, и на лицах обоих заиграли ухмылки: одинаковые, почти зеркальные, как будто они были братьями, а не господином и слугой. — Ты слышал, Себастьян? — спросил Сиэль, и его голос был спокойным, почти ленивым. — Они говорят, что ты был мёртв. — Слышал, — ответил Себастьян. — Интересно, почему они так решили? — Наверное, потому что убили тебя, — предположил Сиэль. — Наверное, — согласился бастард. — Не знаю. Я ведь был мёртв. Он сделал шаг к пленникам, и те шарахнулись, как стая ворон от пугала. Матросы, державшие их, едва удержали верёвки. — Запомните, — сказал Себастьян, и его голос стал тихим, но в этой тишине он прозвучал как приговор. — Над Драконьим Камнем не властна смерть. Ни моя. Ни его. Ни тех, кто здесь живёт. А те, кто пытается её призвать, сами становятся её добычей. Он развернулся и пошёл обратно к замку, не оглядываясь. Его шаги были ровными, и только Сиэль видел, как дрожат его руки: не от страха, от слабости, которая ещё не прошла. Сиэль посмотрел на пленников. На их бледные лица, на дрожащие губы, на глаза, в которых больше не было фанатичного огня, только ужас. — Увозите их, — сказал он матросам. Он повернулся и пошёл за Себастьяном. Ветер трепал его плащ, и где-то в скалах кричали чайки, и море шумело, и жизнь продолжалась. Несмотря ни на что.