Глава 8. Узкое море

Лето выдалось тёплым, и море у берегов Драконьего Камня было спокойным, как зеркало. Сиэль стоял на причале, глядя, как грузят последние ящики на корабль «Кампания» — быстроходную галеру, которую королева выделила для поездки на юношеский турнир в Морской Гавани. Турнир был ежегодным, но в этот раз ему придавали особое значение: молодые лорды и наследники со всех концов Семи Королевств должны были показать себя, и Виктория настояла, чтобы Сиэль непременно участвовал. — Ты наследник, — сказала она в последней аудиенции. — Они должны тебя видеть. Запоминать. Бояться, если потребуется. Сиэль не боялся турниров. Он просто не любил их, слишком много шума, слишком много фальшивых улыбок. Но отказать королеве было нельзя. — Ты хоть мечом-то махать умеешь? — спросил Себастьян, подходя сзади. Он был в дорожном плаще, с мечом на поясе, и выглядел так, будто собрался не на турнир, а на войну. — Умею, — ответил Сиэль. — Но участвовать буду только в состязаниях по стрельбе из лука. — Стрельба — это скучно, — протянул бастард. — Вот конное ристалище — это да. Там хоть посмотреть есть на что. — Ты поедешь? — А ты сомневаешься? — Себастьян усмехнулся. — Кто-то же должен показать этим южным щенкам, как держат копьё. И Агни тоже будет участвовать, прошлая ничья должна быть решена. На палубе их уже ждали Мормонты. Фрэнсис была в дорожном платье тёмно-красного цвета, её белые волосы убраны в гладкий пучок с одной единственной выбивающейся прямой прядью, а на поясе привычный меч. Алексис, её муж, стоял рядом, высокий, светловолосый, с добродушным лицом, которое, однако, не обманывало никого, кто знал его боевую славу. Их дочь Элизабет тоже была здесь, она должна была сопровождать отца и мать, а заодно повидать свою подругу, дочь лорда Морской Гавани. С ними также был её брат Эдвард, который тоже будет участвовать в юношеском турнире. — Висэль! — воскликнула Лиззи, увидев Сиэля, и бросилась к нему. — Ты едешь с нами! Это так чудесно! — Еду, — ответил Сиэль, позволяя ей обнять себя, но не отвечая на объятие. За три года он научился держать дистанцию, хотя Лиззи, казалось, не замечала этого или делала вид, что не замечает. — Лиззи, оставь кузена в покое, — сказала Фрэнсис, но в её голосе не было строгости. Она подошла к Сиэлю, окинула его взглядом. — Ты хорошо выглядишь. Салливан говорит, что твоё здоровье наладилось? — Я в порядке, тётя, — ответил Сиэль. — Салливан делает всё, что может. — Эта девочка — чудо, — кивнула Фрэнсис. — Жаль, что её мать… Она не закончила. Сиэль не стал продолжать. Корабль отчалил в полдень. Ветер надувал паруса, и «Кампания» быстро шла по Узкому морю, оставляя за кормой чёрные скалы Драконьего Камня. Сиэль стоял на носу, смотрел на воду и думал о том, что в прошлый раз, когда он плыл по этому морю, рядом был брат. Теперь вместо брата был Себастьян, который сидел на бочке с солониной и чистил ногти кинжалом. — Не смотри так, господин, — сказал бастард, поймав его взгляд. — Утонуть не дам. Я плаваю лучше, чем дерусь. — Это вряд ли, — ответил Сиэль, и уголок его губ чуть дрогнул. Первый день прошёл спокойно. Второй тоже. Но на третью ночь, когда луна скрылась за тучами, и море потемнело, вахтенный закричал: — Огонь! На горизонте огонь! Сиэль выбежал на палубу. Вдалеке, там, где небо сходилось с водой, полыхало зарево, не обычное, а зелёное, мертвенное. Дикий огонь. — Это флот, — сказал Алексис, подойдя к борту. — Торговый флот. Кто-то сжигает его. — Или что-то, — добавил Себастьян, и его голос был странно напряжён. Сначала они ничего не видели и не слышали. В море стояла тишина, та самая, страшная тишина, которая бывает перед бурей, когда даже волны замирают, а ветер перестаёт дуть, и только сердце колотится где-то в горле. Слышался только треск огня вдалеке, там, где горели корабли, и этот треск был похож на предсмертные крики умирающих судов. Себастьян и Сиэль стояли на носу корабля, вглядываясь в тёмное небо, и их дыхание замерзало в холодном воздухе. И вдруг над ними пролетела огромная тень. Она была такой большой, что закрыла всё небо от горизонта до горизонта. Звёзды погасли, луна исчезла, и мир погрузился в чёрную, непроглядную тьму, которую разрывали только вспышки зелёного огня вдалеке. Тень двигалась бесшумно, как призрак, и Сиэль почувствовал, как его тело покрывается холодным потом. Он не мог дышать. Не мог двигаться. Только стоял и смотрел, как чудовище, огромное, как гора, проплывает над ними. А потом раздался рёв. Это был не просто звук. Это было нечто, что пронзило их насквозь от ушей до пяток, от кожи до костей. Рёв был низким, раскатистым, и он сотрясал всё вокруг: доски под ногами задрожали, такелаж зазвенел, а мачта заскрипела, как будто готова была сломаться. Несколько матросов упали на колени, закрыв уши руками, и их лица были белыми, как полотно. Кто-то закричал, но крик утонул в этом рёве, как камень в болоте. И наконец сам зверь. Он появился из темноты, как будто родился из неё. Серебряная чешуя, которая переливалась в свете пожаров, отражая зелёное пламя внизу, делала его похожим на призрака, на древнего бога, на саму смерть. Его крылья были расправлены, и они затмевали небо, и каждое их движение сопровождалось свистом, похожим на вопли умирающих. Глаза дракона горели синим, и в них не было ни жалости, ни гнева. Только холодная, древняя мудрость хищника, который смотрит на добычу и знает, что она никуда не денется. А на его спине, в седле из чёрной кожи, сидел всадник. Силуэт был Сиэлю мучительно знаком: прямая спина, серебряные волосы, которые развевались по ветру, и руки, сжимающие поводья. — Отец, — выдохнула Фрэнсис, и её голос был полон ужаса и боли. Драконица сделала круг над горящими кораблями. Она летела медленно, величественно, как королева, обходящая свои владения. Потом открыла пасть, и пламя вырвалось наружу. Оно было невыносимо ярким, и оно сожгло всё на своём пути. Корабли, которые ещё пытались уйти, которые разворачивались, чтобы бежать, превратились в пылающие головешки за считанные секунды. Люди прыгали в воду, и их крики были слышны даже здесь, но драконица не обращала на них внимания. Она просто летела, и пламя следовало за ней, как шлейф смерти. Потом драконица приземлилась. Она опустилась прямо на горящие корабли, и её огромные лапы, с когтями, длинными, как мечи, вонзились в палубы, разрывая их на части. Два судна, которые ещё держались на плаву, сразу начали тонуть под её весом, вода хлынула в пробоины, и корабли уходили в пучину, увлекая за собой кричащих людей. Драконица стояла на них, как на пьедестале, и её чешуя блестела в свете пожаров, и из её пасти вырывались клубы дыма. Чудовище повернуло морду в сторону «Кампании». Её глаза уставились на корабль, и Сиэль почувствовал, как его тело охватывает ледяной ужас. Драконица издала рёв. Потом она взмахнула крыльями, отталкиваясь от остатков кораблей, и взмыла в воздух. Волна ударила в борт корабля, заставив его накрениться. Сиэль смотрел на это, и в его голове крутилась одна мысль: зачем? Зачем дед уничтожает торговые суда? Это был не военный флот, не пираты — обычные купцы. Люди, которые везли товары, которые кормили свои семьи, которые не имели никакого отношения к войне. Но ответа не было. Только пламя, только крики, только смерть. — Сюда идёт! — крикнул кто-то, и голос его сорвался. Драконица летела откуда-то сверху с другой стороны. Она умудрилась развернуться в тёмном небе, огромная, неповоротливая, но в то же время пугающе быстрая. Её крылья рассекали воздух, и каждый взмах отдавался в ушах глухим, тяжёлым гулом. Она снижалась, и её тень накрыла «Кампанию», и стало темно, как в могиле. Себастьян выхватил меч. Лезвие блеснуло в свете пожаров, и его лицо было напряжённым, готовым к бою. Но Сиэль остановил его, схватив за руку. — Не надо, — сказал он, и его голос был спокойным, хотя внутри всё дрожало. — Если он хочет нас убить, твой меч его не остановит. Драконица пролетела совсем рядом с ними. На огромной скорости, с рёвом, от которого закладывало уши. От порыва ветра корабль накренился так сильно, что вода хлынула на палубу, и несколько матросов покатились к борту. Себастьян успел подхватить Сиэля, прижать к себе, чтобы тот не упал, и они оба замерли, чувствуя, как горячее дыхание чудовища обжигает лица. Послышался удар — глухой, тяжёлый, как удар грома. Кто-то спрыгнул с дракона на палубу. Гробовщик приземлился на колено, но тут же выпрямился. Он был одет в лёгкую серебряную броню: чешуйчатую, переливающуюся, которая облегала его тело, как вторая кожа. Шлема на нём не было, и его серебряные волосы лежали без причёски на спине, падая на плечи, и в свете пожаров они казались расплавленным серебром. Меч из валирийской стали висел в серебряных ножнах на поясе, и его рукоять, украшенная драконьей головой тускло поблёскивала. Его лицо было спокойным, слишком спокойным. Он стоял, и его броня блестела, и от него пахло дымом, серой и кровью. Он медленно обвёл взглядом палубу, посмотрел на Сиэля, на Себастьяна, на Фрэнсис, которая стояла у мачты, бледная, как полотно, на матросов, которые сжались в углах. Потом его губы изогнулись в усмешке, той самой, которую Сиэль ненавидел и боялся. — Всем здравствуйте, кого давно не видел. Подойдя ближе, Гробовщик вытащил меч. Фрэнсис шагнула вперёд, заслоняя Сиэля и своих детей. — Отец, что ты делаешь?! — голос её был резок. — Это торговый флот! — На котором плыли оккультисты, — ответил Гробовщик, и его голос, хриплый, низкий, прозвучал почти спокойно. — Я иду по следу уже месяц. Они везли Дикий огонь. И не только. Он повернулся к капитану «Кампании», человеку, которого Сиэль почти не знал, нанятому в Королевской Гавани. Капитан стоял у штурвала, и его лицо было белым. — Капитан, — сказал Гробовщик, растягивая губы в усмешке. — В вашем трюме тоже есть кое-что, что не должно быть там. Капитан дёрнулся, потянулся за ножом, но Себастьян был быстрее. Он перехватил руку, вывернул, и нож со звоном упал на палубу. — Что в трюме? — спросил Сиэль, подходя ближе. Капитан молчал. Алексис с Эдвардом спустились вниз и через несколько минут вернулись, таща ящик, из которого торчали соломенные тюки. Мужчина вскрыл один, и на палубу выкатились склянки: зелёные, с тягучей жидкостью внутри. Дикий огонь. — Вы хотели взорвать корабль, — сказал Гробовщик, глядя на капитана. — Вас наняли. Кто? — Не скажу, — прохрипел капитан, но в его глазах уже была обречённость. — Не хочешь? Не надо, — Гробовщик махнул рукой, подходя ближе. — Я и так всё знаю. Он занёс меч и одним махом отрубил капитану голову. Брызнула кровь, а голова укатилась под штурвал. Элизабет дёрнулась, прижавшись к Сиэлю, который в шоке смотрел на труп. Вся команда корабля тут же выхватила мечи или кинжалы. Мормонты и Себастьян тоже. Он прыгнул к детям, заслоняя их за своей спиной. Гробовщик, крепче сжав меч, крикнул. — В бой! Поднялся шум, корабль закачало. Мечи ударялись друг об друга, об корпус корабля, об плоть, разрезая её. Брызгала кровь, слышались крики и плеск воды, когда кто-то падал за борт. Фрэнсис дралась как одержимая. Её меч, тяжёлый северный клинок, которым она владела с юности, пел в её руках, как живой. Каждое движение было выверенным, экономным, смертоносным. Она не делала лишних взмахов, не тратила сил на угрозы, только рубящие удары, только точные выпады, только сталь, находящая плоть. Один из матросов, вооружённый абордажной саблей, бросился на неё с криком, она ушла в сторону, пропуская удар, и её меч вошёл ему под рёбра с левой стороны, там, где броня не защищала. Он упал на колени, хватая ртом воздух, и Фрэнсис, не глядя, добила его ударом в затылок. Её лицо было спокойным, почти скучающим, она делала это тысячи раз. Гробовщик убивал иначе. Он не рубился, не махал мечом, не кричал. Он танцевал. Каждое его движение было плавным, почти ленивым, и в этой ленивой грации было что-то гипнотическое. Он не делал ни одного лишнего движения, только то, что нужно. Шаг влево — и клинок врага проходит мимо. Короткий выпад — и сталь входит в горло. Разворот — и ещё один противник падает с рассечённым животом. Его меч, валирийская сталь, блестела в свете факелов, и каждый удар был идеальным: без замаха, без напряжения, без сомнения. Себастьян, прикрывавший Сиэля и Элизабет, поймал себя на том, что засматривается. Он не мог отвести взгляд от Гробовщика, от его серебряных волос, развевающихся по ветру, от его брони, блестящей в свете пожаров, от его лица, спокойного, как у бога смерти. Он видел, как старый принц убивает: легко, красиво, почти небрежно, и в его груди разливалось что-то тёплое, опасное, запретное. Не восхищение. Не страх. Что-то другое. Элизабет выхватила свой меч. Её руки дрожали, но она держала клинок твёрдо, готовая защищать Сиэля до последнего. Ей было тринадцать, и она никогда не убивала, но она видела, как это делают другие, и она знала: если кто-то подойдёт к её жениху, она ударит. Она ударит, даже если умрёт после. — Леди Элизабет, стойте за моей спиной, — сказал ей Себастьян, не оборачиваясь. — И не высовывайтесь, вы оба. — Я могу помочь, — возразила она, и её голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Поможете, — ответил Себастьян, отбивая удар какого-то матроса и отправляя его за борт. — Но сейчас стойте. Он дрался яростно, не жалея себя, но всегда помнил о тех, кто был за его спиной. Его меч крушил врагов, и его тело закрывало детей, и ни одна стрела, ни один клинок не могли пробить эту стену. Он был быстр, силён, опасен, но в его движениях не было той лёгкой, танцевальной грации, что была у Гробовщика. В них была звериная, первобытная сила, и она пугала не меньше. Алексис и Эдвард дрались рядом, спина к спине. Они были единым целым: отец и сын, два северных воина, которые знали друг друга лучше, чем самих себя. Алексис рубил тяжело, мощно, каждый его удар был сокрушительным, и ни один враг не мог устоять. Эдвард был быстрее, ловчее, и он прикрывал отца, отсекая тех, кто пытался зайти с фланга. Кровь брызгала на их лица, но они не замечали. Матросы падали один за другим. Их было много: нанятые убийцы, натренированные, опасные. Но против Гробовщика, Фрэнсис, Себастьяна, Алексиса и Эдварда у них не было шанса. Бой длился недолго, минут десять, пятнадцать, но казался вечностью. Когда последний враг рухнул на палубу, заливая её кровью, воцарилась тишина. Гробовщик стоял в центре, и его меч был поднят, и на лезвии дрожали капли крови. Он тяжело дышал, но его лицо было спокойным. Он посмотрел на всех, и его губы изогнулись в усмешке. — Вы живы, — сказал он. — Это хорошо. Фрэнсис подошла к нему, и её лицо было бледным, но твёрдым. — Ты мог предупредить, — сказала она. — Вместо того, чтобы пугать нас до смерти. — А ты бы поверила? — спросил Гробовщик. Фрэнсис замолчала. Она знала, что нет. Себастьян убрал меч в ножны и посмотрел на Гробовщика. В его глазах, красных, глубоких, совсем тёмных в темноте, было что-то, что Сиэль не смог прочитать. Не страх, не благодарность. Что-то другое. — Ваше Величество, — сказал он, и его голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. — Вы нас спасли. — Я не спасал, — ответил Гробовщик, пряча меч в ножны. — Я просто убирал мусор. Он повернулся к Сиэлю, и его глаза посмотрели на внука. — Ты в порядке? — Да, — ответил Сиэль, и его голос был тихим. — А Вы? Гробовщик усмехнулся. — Я всегда в порядке, — сказал он. — Это моё проклятие. Элизабет? — он заглянул за спину внука. Элизабет немного улыбнулась и кивнула, сжав руку Сиэля. — Дедушка, всё хорошо. Гробовщик кивнул ей в ответ. Он вновь посмотрел на Фрэнсис, его голос был внешне строг, но за ним проглядывалась насмешка. — Глупо было плыть на корабле, а не лететь на Маркизе. Дракон тебе дан, чтобы торчать днями на дырявом судне? Фрэнсис нахмурилась. Она холодно ответила. — Этот корабль прислала Её Величество. — Ах! Её дорогое Величество! — Адриан саркастично воскликнул и всплеснул руками, фыркая. Послышался тихий рёв, затем плеск воды. В ста метрах от них Коса Смерти приземлилась в воду и быстро подплывая к ним, благодаря своему огромному размеру. Она издала тихий гул, будто пытаясь привлечь внимание хозяина. Адриан подошёл к краю борта, скомандовав. — Алексис, за штурвал. — Да, мой принц. — Мужчина кивнул и ушёл наверх. Дракон подплыл совсем близко, его морда нависла над кораблём. Себастьян судорожно выдохнул, не отрывая от зверя взгляда. Он уже видел драконов раньше и спокойно контактировал с Фантомом, но Коса Смерти… внушала животный ужас. Зверь ждал у борта, лениво помахивая хвостом, торчащим из воды где-то далеко, и его глаза, огромные сапфиры, с вертикальными зрачками, смотрели на бастарда в ответ с каким-то странным, пристальным вниманием. — Подойди, — вдруг сказал Гробовщик, заметив взгляды этих двоих друг на друге. — Она не тронет. Себастьян переглянулся с Сиэлем, потом медленно подошёл к дракону. Драконица опустила голову, и её горячее дыхание обдало тело бастарда. Потом она фыркнула, выпустив струйку дыма, и ткнулась мордой в плечо Себастьяна так, как делают кошки, когда трутся о ноги хозяина. Себастьян от такого неожиданного действия и от силы веса отшатнулся назад. Адриан удержал его за спину, помогая устоять. Бастард не понял, от чего именно у него в этот момент по спине пробежала дрожь: от дыхания огромного чудовища перед собой или от сильной руки на своей пояснице. — Странно, — сказал Гробовщик, и в его голосе прозвучала нотка, которую Сиэль не смог определить. — Она обычно не подпускает чужих. — Может, я пахну Фантомом? — усмехнулся Себастьян, отступая. — Я носил ему еду последние годы. Гробовщик не ответил. Он смотрел на бастарда, и в его глазах в свете факелов, зажглось что-то, не гнев, не подозрение, а что-то другое, более глубокое. Он запомнил это. Он всегда запоминал то, что казалось ему неправильным. — Плывите дальше, — сказал он наконец. — Я буду сверху. Если кто-то ещё попробует напасть — сожгу. Не сказав больше ничего, он подошел к Косе Смерти, которая повернулась к кораблю боком. Забравшись на седло, Гробовщик последний раз посмотрел на бастарда, и драконица поднялась в воздух. «Кампания» продолжила путь. До Морской Гавани оставался день ходу. Весь следующий день Себастьян проходил с практически постоянно поднятой головой. Его шея затекла, глаза слезились от ветра и солёных брызг, но он не мог заставить себя опустить взгляд. Он вглядывался в небо, выискивая драконью тень, и каждый раз, когда находил её, его сердце пропускало удар. Гробовщик не соврал. Он постоянно находился где-то над кораблём. Невидимый с палубы, он держался на большой высоте, чтобы не обгонять «Кампанию», и его тень, маленькая, как точка, скользила по облакам, то исчезая, то появляясь вновь. Несколько раз за день он улетал куда-то далеко вперёд, опускаясь ближе к воде, и тогда Себастьян видел, как серебряная чешуя Косы Смерти сверкает в лучах солнца, как дракон выпускает из ноздрей струйки дыма, как Гробовщик, сидящий в седле, слегка наклоняется вперёд, разглядывая горизонт. А потом он задерживался где-то сзади, позволяя Косе Смерти размять крылья, и тогда дракон начинал выделывать такие кульбиты, что у Себастьяна захватывало дух. Он не сводил с них взгляда. Наблюдал, как вдалеке дракон взмахнул крыльями, набрал высоту и вдруг перевернулся, летя брюхом кверху. Себастьян напрягся, его рука сама схватилась за поручни, и он вытянул шею, выискивая взглядом тень наездника, который мог упасть с седла от такого манёвра. Сердце колотилось где-то в горле, и он уже представлял, как Гробовщик срывается вниз, как его тело, маленькое, беспомощное, падает в тёмное море, как… Но Адриан не упал. Он сидел в седле так же ровно, как на стуле. Его руки были расставлены в стороны, как крылья птицы, и он, казалось, не касался седла, просто парил, держась одной силой воли. Его серебряные волосы развевались по ветру, и даже с такого расстояния Себастьян видел, как они блестят на солнце. Он закрыл глаза, Себастьян видел это, хотя и не мог разобрать лица, и позволил струям воздуха обдувать его, как будто это были ласковые руки. Он не боялся упасть. Не боялся смерти. Не боялся ничего. Много лет назад Гробовщик поразил всех Таргариенов своей гениальной разработкой. К его седлу были приделаны толстые, прочные кожаные ремни: широкие, с медными пряжками, которые крепились на бёдрах и талии всадника. Они плотно обхватывали тело, не сковывая движений, но и не позволяя выпасть, даже если всадник терял сознание. С такими укреплениями было просто невозможно выпасть из седла: ни при резком манёвре, ни при атаке, ни даже если дракон решил бы полететь вверх тормашками. И всё же у этой разработки был один минус. Она была совершенно непригодна во время войны, когда приходилось постоянно соскакивать и забираться обратно на дракона. Ремни тратили время, драгоценное время, которого в бою не было. Так что Гробовщик использовал ремни только во время долгих полётов, когда не нужно было ни с кем сражаться, когда можно было расслабиться и позволить себе эти маленькие радости: закрыть глаза, расставить руки и лететь, как птица, не боясь упасть. Фрэнсис стояла рядом с Себастьяном, и её лицо было спокойным, но в глазах, когда она смотрела на отца, была такая мягкость, которую он замечал в ней редко. — Уже взрослый мужчина, — сказала она, глубоко вздохнув, и фыркнула, скрестив руки на груди. — А всё балуется. Как ребёнок. — Может быть, это единственное, что осталось от его детства? — спросил Себастьян, и его голос был тихим. Фрэнсис посмотрела на него долгим взглядом. Потом покачала головой и ушла, не ответив. Себастьян остался один. Он вновь посмотрел на балующихся Адриана и Косу Смерти. Дракон снова перевернулся, и Гробовщик, сидящий в седле, раскинул руки ещё шире, и его волосы развевались, и он улыбался, Себастьян видел эту улыбку, хотя и не мог разобрать лица. Он подумал о том, что если бы у него был такой дракон, он не слезал бы с него с дня рождения и до самой смерти, живя в облаках. Он бы летал над горами и морями, над городами и лесами, над теми, кто когда-то называл его бастардом, над теми, кто ненавидел его, над теми, кто боялся. Он был бы свободен. По-настоящему свободен. Рука его сама потянулась назад, и ладонь легла на поясницу — туда, где вчера лежала ладонь Гробовщика. Он всё ещё чувствовал её тепло сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь время. Он вспомнил, как тот стоял за его спиной, как его пальцы, тёплые, сухие, сжали его талию, как он наклонился к нему. Себастьян закрыл глаза, и перед ним встало лицо принца: молодое, каким он никогда его не видел. Он представил, как тот смеётся, как его серебряные волосы развеваются по ветру, как он раскидывает руки и летит, как птица, не боясь упасть. И в его груди разливалось что-то тёплое, что-то, что не имело имени. Он открыл глаза и посмотрел вверх. Гробовщик всё ещё был там: маленькая точка в небе, серебряная, блестящая. И Себастьян подумал о том, что когда-нибудь, может быть, он тоже сможет летать. Не на драконе, у него не было дракона, а просто парить, как тот, кто не боится высоты. Как тот, кто не боится упасть. Он опустил руку с поясницы и пошёл к носу корабля, туда, где ветер был сильнее, где солнце светило ярче, где он мог смотреть в небо, не поднимая головы. И он смотрел. Смотрел, как Коса Смерти переворачивается в воздухе, как Гробовщик держит поводья, как они оба, человек и дракон, становятся одним целым, единым существом, которое не знает страха. И в его сердце, впервые за много лет, появилась надежда. Слабая, робкая, почти неслышная, но она была. И он держался за неё, как утопающий держится за соломинку. А в небе Гробовщик открыл глаза, посмотрел вниз и увидел маленькую фигурку на носу корабля — человека, который не сводил с него взгляда. Он задумался, задержав на этой фигуре взгляд и вдруг осознал, что не против этого взгляда. Что ему приятно, когда на него смотрят так: не со страхом, а с восхищением. Но сейчас это было неважно. Сейчас только полёт. Только небо. Только они: дракон и человек, который смотрит на них снизу и, наверное, мечтает.