Глава 10. Дурак

Именины Элизабет Мормонт пришлись на конец лета, когда дни ещё стояли тёплыми, но в воздухе уже чувствовалось дыхание осени. Фрэнсис решила устроить праздник на Медвежьем острове — суровом, обдуваемом всеми ветрами клочке земли, где даже в самый тёплый месяц приходилось топить камины. Приглашения разослали за месяц, и к назначенному дню в замке собрались гости со всех концов Семи Королевств. Накануне отъезда на Медвежий остров в комнате Себастьяна было тепло и тесно. Камин прогорел почти до углей, но жар ещё держался, и воздух был тяжёлым от дыма, пота и чего-то ещё, того, что остаётся после долгой ночи, когда никто не спешит уходить. Бард лежал на кровати, раскинувшись поперёк сбитых простыней, и курил длинную тонкую сигарету, которую Себастьян заказал для него у торговца из Эссоса. Дым поднимался к потолку, завиваясь в туманные кольца, и в свете догорающих углей его тело казалось вылепленным из янтаря: широкие плечи, мощная грудь, покрытая тёмными волосами, шрамы на рёбрах и животе, каждый со своей историей. Он не торопился, выпускал дым медленно, с удовольствием, и следил за Себастьяном, который стоял у раскрытого сундука и перебирал одежду. Их отношения разгорелись неожиданно. После той смерти Себастьяна и его чудесного возрождения Бардрой больше не смог отрицать своих порочных чувств к бастарду. Он никогда не любил мужчин, считал это дикой пошлостью и извращением. И всё же Себастьян заставлял его забывать о собственных принципах. Попробовав один раз, они решили не останавливаться. Тихо, поздно ночью, без обязательств. Тепло, удовольствие, расслабление. Ничего больше. Между ними двумя были лишь две самые главные вещи: полное доверие и понимание. Бард никогда не спрашивал, что чувствует к нему Себастьян, были ли у него мужчины раньше и как он относится к их связи. Говорить о чувствах и о чём-то внутреннем было страшно и больно. В тишине и недосказанности они оба находили покой, и это устраивало обоих. — Ты серьёзно собрался взять это? — спросил Бард, кивая на чёрный дублет, который Себастьян держал в руках. — В нём же ты уже был на прошлом турнире. — А что с ним не так? — Себастьян повертел дублет, разглядывая потёртости на локтях. — Ничего, — Бард усмехнулся, и его голос, низкий, прокуренный, прозвучал особенно хрипло. — Просто если ты хочешь произвести впечатление, нужно что-то поновее. — Я не хочу ни на кого производить впечатление, — ответил Себастьян, отбрасывая дублет в сторону и доставая другой: тёмно-серый, с серебряной вышивкой на вороте. — Я еду работать. — Работать, — протянул Бард, затягиваясь. — Ага. На турнир, где будут все знатные дома Севера, твоего родного края, где ты будешь показывать себя и свои умения. Доказывать свой статус. И ты ни на кого не хочешь произвести впечатление. Он выпустил дым и добавил: — Врёшь. Себастьян не ответил. Он снял рубашку, в которой спал, тонкую, льняную, уже измятую, и бросил её на спинку стула. Свет камина упал на его спину, и шрамы, которыми она была испещрена, выступили особенно отчётливо: белые полосы, пересекающиеся под разными углами, следы от ударов, ожогов, каких-то давних ран, которые никогда не заживали до конца. Бард смотрел на них, и его лицо стало серьёзнее. — Ты когда-нибудь расскажешь мне, откуда это? — спросил он, и в его голосе не было обычной насмешки. — Нет, — ответил Себастьян, натягивая свежую рубашку. — Не сегодня. Он застегнул пуговицы, поправил воротник, взял серый дублет, но надевать не стал, повесил на плечо. Потом подошёл к зеркалу, которое стояло в углу, и провёл рукой по тёмным, спутанным после ночи волосам. — Гребень там, — лениво сказал Бард, кивая на тумбочку. — Не надо, — ответил Себастьян. — Всё равно ветер растреплет. — А ты хочешь, чтобы растрепало? — Бард усмехнулся, туша сигарету о край тарелки, стоявшей на полу. — Чтобы волосы красиво развевались? Для кого, интересно? Себастьян обернулся к нему. Бард лежал, подперев голову рукой, и его глаза, тёмные в полумраке, навыкате, смотрели на бастарда с той странной, внимательной нежностью, которая появлялась у него только в такие моменты, когда никто не видел. — Ты ревнуешь? — спросил Себастьян. — К кому? — Бард фыркнул. — К твоему турниру? К тому, как ты будешь там красоваться перед юными лордами и леди? — Может, и так, — Себастьян подошёл к кровати, сел на край, и пружины жалобно скрипнули под его весом. — Ты же знаешь, я ни на кого не смотрю. И ни с кем не трахаюсь. — Знаю, — Бард протянул руку и коснулся его щеки, гладкой, без всякой щетины, в отличие от Барда. — Поэтому и ревную. Ты ни на кого не смотришь, а я всё равно не могу быть спокоен. Себастьян накрыл его руку своей, сжал пальцы. — Я вернусь, — сказал он. — Через неделю. — Знаю, — повторил Бард. Он потянулся к нему, и Себастьян наклонился, позволяя поцеловать себя, коротко, в уголок губ, по-свойски, без нежности, но и без той лёгкости, с которой они обычно обменивались такими жестами. — Следи за домом, — сказал Себастьян, поднимаясь. — Финни без меня нервничает. — Финни всегда нервничает, — ответил Бард, откидываясь на подушки. — А ты… ты будь осторожнее. Там, на турнире. — Со мной всё будет в порядке, — Себастьян всё же накинул дублет, взял с тумбочки кошель с монетами и кинжал, который всегда носил за голенищем. — Я же неубиваемый, помнишь? — Это я помню, — Бард смотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то, что он поспешил скрыть, отвернувшись к стене. — Иди уже. А то опоздаешь. Себастьян задержался на пороге. Свет утра пробивался сквозь щели в ставнях, и комната наполнилась серыми, морскими лучами, в которых лицо Барда казалось старым, усталым. — Я привезу тебе табаку с Севера, — сказал Себастьян. — Того самого, крепкого, как северная зима. — Врёшь, — усмехнулся Бард, не оборачиваясь. — Может быть, — ответил Себастьян и вышел. Дверь закрылась. Бард остался лежать, глядя в потолок, где медленно таяли последние кольца дыма. В комнате пахло Себастьяном: потом, кожей, тем особым запахом, который он не мог спутать ни с чем. Он закрыл глаза и представил, как бастард сейчас идёт по коридору, как его сапоги стучат по каменным плитам, как он усмехается, разговаривая с Сиэлем, как его волосы треплет ветер, когда они выходят на причал. — Дурак ты, — сказал он себе, но в голосе не было злости. Только усталость. Он потянулся за новой сигаретой, прикурил от уголька, оставшегося в камине, и долго смотрел, как дым поднимается к потолку, растворяясь в сером утреннем свете. За окном кричали чайки, и где-то внизу хлопали двери, и чей-то голос звал запаздывающих. Он знал, что Себастьян вернётся. Он всегда возвращался. Вопрос был в другом: каким он вернётся? И что привезёт с собой: не табак, а возможно что-то другое, то, что уже начало меняться в нём в последнее время, с каждым турниром, с каждой поездкой в столицу, с каждым разом, когда он смотрел на Гробовщика чуть дольше, чем следовало. Бард выдохнул дым, и в этом выдохе было всё, что он никогда не говорил вслух.

***

Сиэль приехал в карете вместе с Себастьяном. Медвежий остров встретил их хмурым небом и северным ветром, который трепал волосы и заставлял кутаться в плащи. Сам замок был невелик, но крепок, сложенный из серого камня, с толстыми стенами и узкими окнами, он больше походил на крепость, чем на резиденцию. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулись скалы и вересковые пустоши, и только крики чаек нарушали тишину. Карета остановилась у ворот, и слуга отворил дверцу. Сиэль вышел первым, огляделся, поправил повязку на глазу, ветер норовил сдёрнуть её. Себастьян выбрался следом, потянулся, хрустнув шеей, и уже открыл рот, чтобы сказать какую-нибудь колкость, но замер. На стене замка, прямо на зубцах, сидел дракон. Он был не самым большим, чуть крупнее Фантома, с гибкой, изящной шеей и крыльями, сложенными вдоль тела. Его чешуя переливалась золотом, от тёмного, медового оттенка на спине до яркого, почти солнечного на брюхе. Янтарные глаза с вертикальными зрачками смотрели на прибывших с любопытством, и голова его слегка наклонилась, как у птицы, разглядывающей незнакомца. Дракон издал удивлённый, почти вопросительный звук: что-то среднее между мурлыканьем и шипением, и его хвост, длинный, с костяным наростом на конце, медленно качнулся из стороны в сторону. Себастьян присвистнул. — Это ещё что такое? — Маркиз, — ответил Сиэль, не скрывая усмешки. — Дракон Фрэнсис. — Я слышал, что у Мормонтов есть дракон, — Себастьян не сводил глаз с золотого ящера, — но думал, что это слухи. Разве у Фрэнсис не должны были забрать его после свадьбы? Она же вышла замуж, сменила фамилию… По закону драконы принадлежат дому Таргариенов. Сиэль усмехнулся той самой кривой, полной иронии усмешкой, которая появлялась на его лице, когда он видел чью-то наивность. — А ты попробуй забери дракона у тёти Фрэнсис, — сказал он. — Даже если она теперь Мормонт. Кровь Таргариенов не смывается фамилией. И драконы это знают. Маркиз вырос с ней, он её выбрал. Он полетит за ней куда угодно, хоть на Медвежий остров, хоть в ад. А корона может сколько угодно писать свои указы. Себастьян смотрел на дракона, и в его глазах загорелся тот странный, жадный огонь, который появлялся у него при виде опасной красоты. — Повезло ей, — тихо сказал он. — Иметь такого друга. — Не повезло, — ответил Сиэль. — Она его заслужила. Кровью, потом и верностью. Как и всё в этом мире. Маркиз, будто услышав его слова, издал ещё один звук, низкий, урчащий, и медленно спрыгнул со стены, приземлившись во дворе с глухим ударом. Когти его заскрежетали по камням, и он, наклонив голову, сделал шаг к карете, разглядывая гостей. — Он не опасен? — спросил Себастьян, невольно положив руку на меч. — Если ты не враг, — ответил Сиэль. — А ты не враг? Себастьян посмотрел на дракона, на его янтарные глаза, в которых не было угрозы, только любопытство, и медленно убрал руку с оружия. — Надеюсь, что нет, — сказал он. Маркиз фыркнул, выпустив струйку дыма, и, развернувшись, неторопливо побрёл к открытым воротам замка, где на пороге уже стояла Фрэнсис, опершись на руку мужа, и на её лице играла та мягкая, чуть насмешливая улыбка, которая была так похожа на улыбку её отца. — Добро пожаловать на Медвежий остров, — сказала она. — Не бойтесь, Маркиз не кусается. Почти. Внутри, однако, всё сияло чистотой и уютом: слуги развесили зелёные ветви и цветы, на столах дымились горячие похлёбки и пироги, а в большом зале уже настраивали музыканты. — Я думал, у Мормонтов всё строго, — заметил Себастьян, оглядывая украшенный зал. — А они, оказывается, умеют веселиться. — Лиззи любит праздники, — ответил Сиэль. — Тётя Фрэнсис делает всё, чтобы её дочь была счастлива. — А ты? — спросил Себастьян, глядя на него. — Ты любишь праздники? Сиэль не ответил. Но Себастьян и так знал ответ. Его господин ненавидел праздники, особенно свой день рождения. Они вышли из зала и пошли по коридору, где Сиэлю выделили спальню. Себастьян поворачивал голову с одной стены на другую: смотря на картины и в окна. Он резко остановился, чуть не напоровшись на вставшего посередине коридора Сиэля. Себастьян уже открыл рот, чтобы съязвить, но посмотрел туда, куда устремился взгляд мальчика. Он смотрел на портрет, висевший на стене. Леди Клодия Таргариен, его бабка, молодая, с убранными в причёску синими волосами и тёмными глазами, смотрела с полотна с той спокойной, уверенной улыбкой, которая, казалось, была её единственным наследием. Когда писался этот портрет, ей было уже около тридцати лет, но её лицо было молодо и прекрасно. Она была нарисована в тёмно-синем платье со стоячим воротником, расшитым золотыми драконами. Позади её стула стоял Гробовщик, тогда ещё весёлый и молодой Адриан Таргариен, без прозвища, с живым лицом. Одна его рука лежала на плече жены, другая убрана за спину. Его зелёные глаза горели с портрета светом летнего леса в солнечный день. На губах счастливая улыбка, которую Сиэль ни разу не видел в жизни у своего деда. Его волосы, чистые и волнистые, лежали на груди и на спине. Он был не просто не похож на нынешнего Гробовщика. Тот парень с портрета был его полной противоположностью. Он был одет по-королевски, в тёмный камзол той же ткани, что и платье его жены, расшитый серебряными нитями в узорах драконов. На плечах его лежали серебряные эполеты в виде драконьей чешуи, сзади лежал белый плащ. Рядом с ними были их дети. Восьмилетняя Фрэнсис стояла рядом с матерью, одетая в очаровательное белое платье с голубой подкладкой. Она была совсем юна на картине, но в её глазах уже виднелась та взрослая серьезность и суровость, с которой она сейчас не расставалась. Винсент Таргариен, совсем маленький, стоял рядом со своим отцом в белом камзоле с вышитым серебром гербом дома Таргариенов на груди. Сходство Сиэля со своим маленьким отцом было просто поразительным. Наконец, за спиной Винсента стоял Мейкар Таргариен, первый сын Адриана и Клодии, Вечный принц. Сиэль мало что о нём знал. Отец и тётя Фрэнсис никогда не говорили о нём и редко вспоминали. Он слышал только разные слухи о том, что Мейкар был очень жесток и судьба спасла Семь Королевств, убив его в раннем возрасте. У Мейкара были белые волосы по плечи, собранные в низкий хвост и пронзительные синие глаза. Он стоял, одетый в голубой дублет с чёрным плащом на левом плече. На портрете эта семья выглядела действительно… счастливой. Супруги любили друг друга, в их глазах горела жизнь и надежда. Их дети, юные наследники, вызывали улыбку и чувство тепла внутри. Когда писался этот портрет… никто и представить не мог, как сложится дальнейшая судьба этой семьи. — Ты его вспоминаешь, — сказал Себастьян, заметив его взгляд. Он не уточнил кого именно, они оба понимали о ком шла речь. — Нет, — ответил Сиэль и пошёл дальше, оставив бастарда одного перед портретом. Себастьян задержался, рассматривая лицо старого принца. Тот, что на портрете, был совсем другим: молодым, ангельски красивым, похожим на… на кого? Себастьян не мог подобрать слово. Он только почувствовал, как внутри вновь зашевелилось что-то странное, и поспешил за Сиэлем. Турнир устроили на следующий день. Поле для состязаний расчистили за крепостными стенами, где ветер был не таким сильным, а земля — твёрдой, не разъезженной летними дождями. Собралось много участников: рыцари с Севера, гости из Речных и Штормовых земель, даже несколько браавосских наёмников, которых пригласил Алексис Мормонт для остроты. Себастьян участвовал в конном ристалище и в состязании на мечах. Он вышел на поле в том же красном плаще, с мечом, который держал так легко, и в его движениях была та расслабленная, опасная кошачья грация, которая заставляла соперников нервничать ещё до первого удара. Первого противника он сбил с коня за три минуты. Второго — за пять. Третий продержался дольше, но всё равно уступил, и публика, которая поначалу сдержанно аплодировала северянам, теперь ревела, требуя новых побед. — Кто это? — спросил один из гостей, поворачиваясь к соседу. — Чей он? — Себастьян… — Уолтон Старк, кузен Себастьяна, нахмурился, — Себастьян, мать его, Сноу. — Да ну?! Тот самый? Сильный. Хорошо дерётся. Уолтон нахмурился. Он тихо сказал: — Этот ублюдок жив и служит Таргариену. Я думал, что он сдох… В королевской ложе, где сидел Гробовщик, царила тишина. Старый принц приехал на именины внучки, Фрэнсис не могла не звать его каждый год, хотя и не ждала увидеть. Адриан то приезжал, то нет, выбирая каждый год по каким-то собственным причинам. Он сидел рядом с Фрэнсис и Алексисом, в чёрном камзоле, с неподвижным лицом, и смотрел на поле. Он смотрел на Себастьяна. Это не было мгновенным озарением, тем, что вспыхивает и гаснет. Нет. Это росло в нём давно, с каждой их встречей, с каждым взглядом, с каждым случайным прикосновением, которого он сам боялся. Он вспомнил тот день на «Кампании», когда бастард сражался, прикрывая детей, звериный, яростный, неуязвимый. Он метался между матросами, заслонял Сиэля и Элизабет, и в его движениях была не выученная годами грация рыцаря, а дикая, первобытная сила хищника, защищающего свою стаю. Гробовщик тогда тоже смотрел на него во время боя. Потом был юношеский турнир. Себастьян на ристалище — красивый, гордый, опасный. Его чёрные волосы развевались, шлем блестел, и он сшибал противников одного за другим с такой лёгкостью, будто они были соломенными чучелами. А после та дурацкая драка с Уильямом, когда бастард с разбитой губой улыбался и огрызался, и в этой улыбке было что-то мальчишеское, почти детское, беззащитное. Гробовщик тогда подумал: «Странный. Не такой, как другие. Смешной». А потом был пир. Себастьян стоял у стены, пьяный, с горящими глазами, и эти глаза, тёмные, насмешливые, опасные, искали его, Адриана. Они встретились взглядами на мгновение, и Гробовщику показалось, что бастард видит его насквозь. Видит то, что он сам боялся в себе признать. И теперь, глядя на него с трибуны, Адриан вдруг понял: он думал о нём всё это время. Пока они не виделись, недели, месяцы, он вспоминал его лицо, его голос, его усмешку. Просыпался по ночам и ловил себя на мысли, что ему не хватает этого человека. Не хватает его присутствия, его голоса, его взгляда. Он долго не мог понять, что именно его привлекает в этом бастарде. Стиль боя? Молодость? Отчаянная смелость? Нет. Всё это было у многих. Но глаза... Эти глаза, тёмные, как зимнее небо, в которых горел огонь, которого он никогда не видел ни у кого. В них была боль и насмешка, отчаяние и надежда, страх и желание жить. И когда Себастьян смотрел на него, Адриан чувствовал, что этот бастард видит его: не принца, не убийцу, не безумца. А просто человека, который устал быть один. «Его глаза», — вдруг осознал Гробовщик. — «Мне они нравятся». И это знание, простое и пугающее, разлилось по груди теплом. Себастьян был быстр, ловок, опасен, и Гробовщик не мог отвести взгляда. Он смотрел, как бастард рубится с очередным соперником, и внутри него, там, где много лет было пусто, вдруг зажглась искра. Маленькая, слабая, но живая. И он знал, что с этого момента всё изменилось. Навсегда. — Ты смотришь на него, — сказала Фрэнсис, наклоняясь к отцу. — На бастарда. — Я смотрю на бой, — ответил Адриан. — Нет, — Фрэнсис покачала головой. — Ты смотришь на него. Я знаю этот взгляд. Гробовщик повернулся к дочери, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Фрэнсис не видела много лет. Не гнев, не раздражение — растерянность. — Он сильный боец, — сказал он. — Этого достаточно. Фрэнсис хотела сказать что-то ещё, но в этот момент Себастьян выбил меч из рук очередного соперника, и толпа взорвалась аплодисментами. Она посмотрела на отца, он снова смотрел на поле, и его лицо было спокойным, только пальцами он сдирал сухую кутикулу до крови. Она не стала ничего говорить. Она только положила руку ему на плечо и отошла. Пир после турнира был долгим и шумным. Гости пили, танцевали, поздравляли победителей. Себастьян, который выиграл и конное ристалище, и состязание на мечах, сидел за столом, окружённый новыми знакомыми, и его смех, громкий, беззаботный, разносился по залу. Сиэль, как всегда, был в стороне. Он сидел рядом с Лиззи, которая принимала поздравления с именинами, но его единственный глаз то и дело возвращался к деду, который занял место в дальнем конце их стола. Гробовщик почти не ел, не пил, только смотрел, и Сиэль заметил, куда направлен его взгляд. На Себастьяна. Сердце Сиэля сжалось. Он не знал, что это было. Ревность? Страх? Понимание того, что что-то ускользает от его контроля? Он отставил кубок и вышел из-за стола, сказав Лиззи, что ему нужно подышать воздухом. В коридоре было тихо. Свечи горели не все, и длинные тени ложились на каменные стены, делая замок похожим на лабиринт. Сиэль шёл, сам не зная куда, пока не оказался у маленького окна, выходящего на море. Он остановился, прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаз. — Ты чего сбежал? Голос Себастьяна прозвучал неожиданно близко. Сиэль обернулся, бастард стоял в двух шагах, без камзола, в одной рубашке, с расстёгнутым воротом, и его лицо было раскрасневшимся от вина и танцев. — Душно, — ответил Сиэль. — Ты тоже сбежал? — Мне сказали, что я много пью, — усмехнулся Себастьян. — Решил проветриться. Он подошёл к окну, встал рядом. Они молчали, глядя на тёмный лес вдалеке. — Твой дед сегодня странный, — вдруг сказал Себастьян. — Он всегда странный, — ответил Сиэль. — Нет, — Себастьян покачал головой. — Сегодня он… особенно странный. Странный по-другому. Сиэль повернулся к нему. В тусклом свете коридора лицо бастарда казалось чужим: тени ложились на скулы, подчёркивали линию губ, делали глаза глубже, темнее. — А ты заметил, — сказал Сиэль, и в его голосе прозвучало что-то, чего он сам не ожидал. — Заметил, как он смотрит. Себастьян посмотрел на него. В его взгляде мелькнуло что-то — не насмешка, не удивление, а что-то другое, более сложное. — И ты ревнуешь? — удивлённо спросил он, вскидывая брови. — Тебя к Гробовщику? — Сиэль усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Нет. — А к кому? Сиэль не ответил. Он смотрел на Себастьяна, и вдруг понял, что они стоят слишком близко. Рука бастарда лежала на подоконнике рядом с его рукой, плечи почти касались, и в воздухе пахло вином и чем-то ещё: деревом, морем, самим Себастьяном. — Я не ревную, — сказал Сиэль, но голос его дрогнул. — Врёшь, — тихо ответил Себастьян. — Ты всегда врёшь, когда дело касается чувств. Сиэль фыркнул. Он отвернул голову, снова смотря вдаль на лес. — Мне не нравится, что он уделяет тебе такое внимание. Гробовщик опасен, и кто знает, что у него на уме. Я не хочу, чтобы мой пьяный сумасшедший дед вдруг решил, что ты его враг и попытался убить тебя. Себастьян закрыл глаза и заливисто рассмеялся, представляя эту сцену. Его смех пробежался по тёмному холодному коридору. Отсмеявшись, он выдохнул и улыбнулся. — Не хочешь? А я бы хотел на это посмотреть. Сиэль фыркнул. Он ударил его в плечо и ушёл обратно в зал, оставляя Себастьяна стоять одного у окна. Он молчал. Его улыбка сползла с лица, а взгляд стал серьезнее и темнее. Руки сжались в кулаки от тихой паники в груди. — Ну, здравствуй, бастард. Голос раздался сзади. Резкий, насмешливый, до боли знакомый. Себастьян медленно повернулся. Уолтон Старк стоял в двух шагах, прислонившись плечом к колонне. Его лицо, с крупными чертами и вечно прищуренными глазами, было перекошено в той самой ухмылке, которую Себастьян помнил с детства. Он был старше на несколько лет, шире в плечах, и от него пахло потом и дёгтем. Грубый, сильный, опасный. — Вижу, ты теперь служишь Таргариенам, — сказал Уолтон, и его голос сочился презрением. — Драконьему выкормышу. Маленькому ублюдку с повязкой на глазу. Не стыдно? Ты лижешь сапоги южным выскочкам. Себастьян молчал. Его лицо было спокойным, слишком спокойным, и только пальцы, сжатые в кулаки, дрожали. — Ты слышишь меня? — Уолтон шагнул вперёд, и его тень упала на Себастьяна. — Ты позоришь нашу кровь. Ты должен был остаться на Севере, уехать на Стену и примкнуть к Ночному Дозору. А ты сбежал. Трус. — Я знаю своё место, — сказал Себастьян, и его голос был тихим, как шёпот перед бурей. — Оно не здесь. Не рядом с тобой. — А где? — усмехнулся Уолтон. — На коленях перед драконами? Себастьян не выдержал. Он ударил резко, без замаха, вложив в удар всю злость, которая копилась в нём годами. Кулак вошёл в челюсть Уолтона с глухим, мокрым звуком, и мужчина, не ожидавший такой быстроты, отлетел к стене, ударившись затылком о камень. Кровь брызнула из разбитой губы, и он сполз на пол, глядя на Себастьяна с изумлением и яростью. — Ещё раз, — сказал Себастьян, и его голос был ледяным, — ещё раз ты откроешь рот на мою семью, и я выбью тебе все зубы. Один за другим. Я не мальчик, которого ты помнишь. У меня теперь есть дом. Есть те, кто не называет меня бастардом. Есть те, кто готов умереть за меня. И я — за них. А ты… ты никто. Просто ублюдок, который завидует тому, что кто-то выбрался из этой дыры. Уолтон хотел что-то сказать, но Себастьян шагнул к нему, и тот замолчал. — Запомни мои слова, — сказал Себастьян. — И держись от меня подальше. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Его шаги были твёрдыми, и только плечи чуть дрожали. А за его спиной Уолтон сплюнул кровь на каменный пол и прошептал: — Ты ещё пожалеешь, бастард. Но Себастьян не слышал. Или делал вид, что не слышит. Он вышел в коридор, прислонился к холодной стене, закрыл глаза и выдохнул. В груди всё ещё колотилось, но паника, которая была там минуту назад, ушла. Осталась только злость. Холодная, чистая, как клинок. Он медленно выдохнул, сглотнул, натянул привычную ухмылку и вернулся обратно в зал. Вскоре пир закончился, гости начали расходиться. Сиэль уже давно ушёл в спальню, сославшись на то, что от шума у него разболелась голова. Семья Мормонтов, поблагодарив гостей, тоже ушла. Себастьян, успев ещё выпить, вышел из зала, слегка покачиваясь. Вино сильно ударило в голову, и ему нужно было проветриться. Коридоры Медвежьего острова были узкими, с низкими сводами, и факелы горели не везде, где-то царила почти полная темнота. Он шёл, сам не зная куда, пока не оказался в дальней галерее, выходившей на внутренний двор. Здесь было тихо. Луна светила в узкие окна, и её холодный свет падал на каменный пол серебряными полосами. Себастьян прислонился к стене, закрыл глаза и выдохнул. — Не спится? Голос прозвучал из темноты, низкий, хриплый, и Себастьян вздрогнул. Он обернулся, в двух шагах от него стоял Гробовщик. Старый принц вышел из тени неслышно, как призрак, и теперь его зелёные глаза, непривычно тёмные в полумраке, смотрели на бастарда с тем же странным, пристальным вниманием, что и днём. — Милорд, — Себастьян усмехнулся, скрывая напряжение. — Тоже решили прогуляться? — Я всегда гуляю, когда не могу спать, — ответил Гробовщик. Он сделал шаг ближе, и Себастьян почувствовал запах дыма и серы, — А ты почему не спишь? Победитель должен отдыхать. — Вино, — коротко ответил Себастьян. — Кружится голова. — Ты много пил, — заметил Гробовщик. — Я видел. Себастьян промолчал. Он не знал, что сказать. Стоять здесь, в полутьме, наедине с этим человеком, было странно и опасно. Слова Сиэля ещё держались в его голове, и он вдруг понял, что господин был совершенно прав. Он понятия не имеет, что в голове у мужчины напротив и, если тот решит избавиться от подозрительного бастарда и убить его… Себастьян не сможет себя защитить. Но он не уходил. — Ты хорошо дрался сегодня, — сказал Гробовщик, и в его голосе прозвучало что-то, что Себастьян не мог определить. — Я давно не видел такого бойца. — Спасибо, милорд, — ответил бастард, и его усмешка стала мягче, неувереннее. — Я старался. — Зачем? — спросил Гробовщик. — Ради приза? Ради славы? — Ради себя, — сказал Себастьян. — Я всегда дерусь ради себя. Гробовщик смотрел на него долго, очень долго. В тишине коридора было слышно только их дыхание и далёкий шум ветра за стенами. — Ты не похож на бастарда, — сказал он наконец. — А на кого я похож, если не на бастарда? — усмехнулся Себастьян. Гробовщик не ответил. Он шагнул ближе, так близко, что Себастьян почувствовал тепло его тела, запах кожи и стали, и что-то ещё, неуловимое, что заставило его сердце биться быстрее. — Я не знаю, — сказал старый принц, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Но я бы хотел узнать. Себастьян посмотрел ему в глаза и сглотнул. Зелёные глаза напротив также блестели от выпивки и света луны. Что-то непонятное, идущее изнутри, заставило Себастьяна податься вперёд и закрыть глаза. Он услышал тихий вдох Адриана, а затем накрыл его губы своими в неуверенном поцелуе. На удивление Себастьяна Гробовщик не отстранился и не снёс ему голову мечом. Совсем наоборот. Принц стоял неподвижно, замерев, затем шагнул ближе и ответил на поцелуй, сминая чужие губы. У Себастьяна что-то внутри сорвалось. Он запустил руку в серебряные тяжелые волосы и прижался к мужчине, второй рукой смяв его чёрный камзол на талии, притягивая невозможно близко. Это было не так, как в романтических песнях. Не мягко, не нежно. Жёстко, почти грубо, как будто он сдерживался много лет и наконец позволил себе сорваться. Губы его были горячими, и Себастьян почувствовал вкус вина и горечи, и что-то ещё, отчаяние, может быть, или надежду. Он чувствовал, как тело Гробовщика напрягается под его пальцами, как его дыхание сбивается. Старый принц обнял его, крепко, почти болезненно, как будто боялся, что тот исчезнет. Его пальцы легли на горячую шею Себастьяна, под рубашку, и бастард почувствовал, как дрожат эти руки: руки убийцы, всадника дракона, человека, которого боялись все Семь Королевств. Они дрожали. Дрожали от поцелуя. — Ты не знаешь, что делаешь, — прошептал Гробовщик, отрываясь от его губ, и голос его был хриплым, сломанным. — Знаю, — ответил Себастьян. — Я всегда знаю, что делаю. Он потянул его на себя, и Гробовщик не сопротивлялся. Их губы снова встретились. Глубже, жаднее, и Себастьян чувствовал, как плавится что-то внутри, как тает лёд, который он носил в себе много лет. А потом Гробовщик отстранился. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на Себастьяна так, будто видел его впервые. В его глазах было что-то, что бастард не смог полностью прочитать: ужас, может быть, или стыд. — Нет, — сказал старый принц, и голос его был глухим. — Не надо. Не здесь. — Милорд… — практически взмолил Себастьян. — Не называй меня так, — перебил Гробовщик. Он отпустил Себастьяна и отступил на шаг. Его лицо, освещённое луной, было бледным, почти белым, и руки всё ещё дрожали. — Это неправильно, — сказал он. — Ты служишь моему внуку. Ты… Он не закончил. Он развернулся и пошёл по коридору, быстро, почти бегом, и его тень скользила по стенам, как призрак. Себастьян остался стоять, прислонившись к стене. Губы его горели, сердце колотилось где-то в горле, и он не мог понять, что случилось. Только одно он знал точно: он не хотел, чтобы этот поцелуй заканчивался. И это было страшнее всего. Он стоял в темноте, слушая, как затихают шаги Гробовщика, и думал о том, что только что произошло. О том, как старый принц смотрел на него. О том, как его руки дрожали. О том, какой он был: сильный, опасный, и в то же время такой уязвимый, что у Себастьяна перехватило дыхание. Себастьян хотел его. — Дурак, — сказал он себе. — Нет, ты не дурак, ты долбоёб, Себастьян. Но в его голосе не было злости. Только удивление. И страх, не перед Гробовщиком, а перед тем, что он почувствовал. Он не знал, сколько простоял так. Может, минуту, может, час. В коридоре было тихо, только ветер гудел за окном и где-то далеко затихал пир. Он подумал о том, чтобы пойти за Адрианом, сказать что-то, но не двинулся с места. Он не знал, что говорить. Он не знал, что чувствовать. Себастьян не спал в ту ночь. Он сидел на стене замка, глядя на тёмный лес, и пил вино из кубка, который прихватил с пира. Ветер трепал его волосы, но он не чувствовал холода, только жар, который никак не сходил. — Долбоёб. Какой же долбоёб, — повторял он, но в его голосе уже не было злости. Только усталость. Он думал об Адриане. О том, как тот смотрел на него, когда отстранился. О его глазах — зелёных, глубоких, полных того, что Себастьян боялся назвать. О том, как его губы, горячие, жадные, отвечали на поцелуй, как будто ждали этого всю жизнь. — Ты всё испортил, — прошептал он. — Теперь он не захочет тебя видеть. И правильно. Ты же извращенец. Он допил вино и швырнул кубок вниз, в темноту. Тот звякнул о камни и затих. Внизу, в замке, уже гасили свечи. Пир закончился. Гости спали. Стояла тишина. И только где-то там, в своей комнате, Гробовщик, наверное, тоже не спал и думал о том же, о чём думал он. Себастьян просидел на стене до рассвета, а когда солнце поднялось над горизонтом, он встал и пошёл в замок. Он не знал, что скажет Гробовщику, когда увидит его. Он не знал, как смотреть ему в глаза. Но он знал одно: убегать больше нельзя. Он и так убегал всю жизнь. В коридоре, где они целовались, было пусто. Свечи догорели, и серый утренний свет падал на каменный пол, делая его холодным и чужим. Себастьян остановился, коснулся пальцами стены, и на мгновение ему показалось, что он всё ещё чувствует запах Гробовщика, дыма и серы, и чего-то ещё, чего он не мог назвать. — Я не буду убегать, — сказал он тихо. — Не от него. Обещаю. И пошёл дальше, оставив коридор пустым и тихим, только память о поцелуе осталась висеть в воздухе, как запах дыма после пожара. Сиэль, который выходил из своей комнаты на рассвете, увидел Себастьяна, сидевшего на ступеньках и протирающего кинжал. Бастард сидел, и его лицо было спокойным, но в глазах горело что-то, чего Сиэль не видел раньше. — Ты не спал? — спросил Сиэль, подходя. — Нет, — ответил Себастьян. — Думал. — О чём? Бастард помолчал. Потом повернулся к нему, и на его лице снова появилась привычная усмешка, но не такая, как всегда. Мягче, неувереннее. — О жизни, господин, — сказал он. — О том, что иногда всё идёт не так, как планируешь. Сиэль посмотрел на него. Ему показалось, что Себастьян хочет сказать что-то ещё, но передумал. — Пойдём завтракать, — сказал Сиэль. — Будут пироги. — Пойдём, — согласился Себастьян, перед этим немного замешкавшись. Он встал со ступеней и привычно пошёл рядом, но Сиэль чувствовал, что что-то изменилось. Не в нём — в бастарде. Что-то сдвинулось, сломалось, или, наоборот, встало на место. Но спрашивать он не стал. Всему своё время.