Часть 2: Присяга. Глава 11. Весть

Сентябрь выдался на редкость тёплым. На Драконьем Камне даже розы Финни, которые обычно начинали увядать к концу лета, всё ещё цвели алыми и белыми бутонами, цепляясь корнями за чёрные скалы. Море было спокойным, и солнце, нежаркое, но щедрое, заливало замок мягким золотым светом, который делал даже суровые базальтовые стены почти уютными. Гостей на Драконьем Камне собралось много. Элизабет приехала ещё неделю назад, Фрэнсис отпустила её, чтобы девушка отдохнула от суеты и холода Медвежьего острова и побыла с кузеном. Салливан, которая теперь редко покидала свою лабораторию, тоже выбралась на свет: она принесла с собой новое лекарство от лихорадки и очень гордилась собой. Сома и Агни прибыли из Дорна, привезя с собой солнце, шум и ящик лимонного вина, которое Бард уже оценил по достоинству. А Джоанн Харкорт, тот самый робкий мальчик, которого Сиэль учил стрелять на турнире, приехал по приглашению наследника и до сих пор не мог поверить своему счастью. — Милорд, — сказал он Сиэлю в первый день, оглядываясь на чёрные стены замка. — Здесь так… красиво. — Это Драконий Камень, — ответил Сиэль. — Он чёрный, холодный и опасный. Он некрасивый. — Но Вы здесь живёте, — возразил Джоанн. — Значит, здесь хорошо. Сиэль посмотрел на него и не нашёл, что ответить. Может быть, для кого-то этот остров действительно мог стать домом. На кухне Бард и Себастьян готовили ужин. Это была их общая традиция: когда в замке собирались гости, бастард откладывал меч и вставал к плите, помогая Барду с самыми сложными блюдами. «Помогая» было мягко сказано. На самом деле Бард в готовке не умел ровным счётом ничего, и Себастьян давно смирился с тем, что ему приходится не только командовать, но и постоянно следить, чтобы старый вояка не спалил кухню. Сегодня на столе должны были быть запечённая рыба с травами, жареные грибы, свежий хлеб и фирменный осенний пирог с яблоками, от которого даже Салливан, вечно погружённая в свои книги, отвлекалась с выражением детской радости. План был хорош. Исполнение, как всегда, под вопросом. — Ты бы видел, что они едят в Дорне, — говорил Бард, нарезая лук. Толстыми, неуклюжими, совершенно разнокалиберными ломтями. Один кусок был размером с яблоко, другой — с лепесток розы. — Одни специи. Всё в специях. И лимоны. С утра до ночи лимоны. — Бард, — перебил Себастьян, помешивая соус. — Ты режешь лук или рубишь дрова? — А в чём разница? — буркнул Бард. — В том, что дрова мы не едим. Дай сюда. Он забрал нож и за пару секунд превратил оставшуюся луковицу в тонкие, прозрачные полукольца. Бард смотрел с завистью. — Вырядился, — проворчал он, кивая на чёрный камзол Себастьяна. — Соборование, что ли, какое? — Это называется ужин, Бард. Мы готовим ужин. Соборование будет, если ты ещё раз пересолишь бульон. И, кстати, что плохого в лимонах? — спросил Себастьян, возвращаясь к соусу. — Ничего, — Бард вздохнул, вытирая нож о тряпку. — Просто я не понимаю, как можно есть одно и то же каждый день. Вот у нас на Западе и Севере — мясо, хлеб, рыба. Всё просто. Всё вкусно. — На Севере, — усмехнулся Себастьян. — Ты когда на Севере-то последний раз был? — Давно, — признался Бард. — Но я помню. Он уже собрался добавить что-то ещё, но в этот момент схватился за кастрюлю с грибами, которые начали подгорать. Себастьян едва успел отодвинуть его и убавить огонь. — Ты их сжечь хотел? — спросил он, быстро помешивая грибы. — Не сжечь, а подрумянить, — обиженно ответил Бард. — Подрумянить — это когда золотистые. А у тебя уже чёрные. Он ловко переложил грибы в другую сковороду, добавил масла, чеснока, и запах пошёл такой, что Бард невольно сглотнул. — А вот что я не помню, — сказал он, возвращаясь к своему любимому тезису, — так это чтобы на Севере мужчины на кухне стояли. Когда я был молодой, это было женское дело. Бабы кашу варят, бабы хлеб пекут. Мужик в поле, мужик с мечом. Себастьян рассмеялся, переворачивая рыбу. — Ты старомоден, Бард. Посмотри вокруг: у нас королева на троне, а не король. Женщины правят королевствами, мужчины стоят у плиты. Всё меняется. — Королева, — Бард нахмурился, откладывая нож. — Это другое. Королева Виктория… она из Таргариенов. У них свои порядки. А так… не найти достойного мужчину на трон, вот и приходится женщине сидеть. — А как же Гробовщик? — спросил Себастьян, и в его голосе прозвучало что-то странное, что-то, что заставило Барда поднять голову. — Он же тоже наследник. Старший сын младшего брата прошлого короля. Кузен Виктории. Если королева умрёт, возможно, он сядет на трон. Господин ещё мал… — Гробовщик? — переспросил Бард, и его лицо, обычно добродушное, вдруг стало жёстким. — Ты серьёзно? — А что? — пожал плечами Себастьян, не глядя на него. Бард подошёл к окну, за которым шумело море, и замер, глядя на горизонт. Себастьян тем временем проверил тесто для пирога, Бард умудрился положить соли вместо сахара, и бастард, вздохнув, добавил ещё ложку для сладости. — Я воевал, — сказал Бард наконец. — Давно. Ещё молодым. И на нашей стороне был Гробовщик. Точнее, он был на стороне короны. Мы штурмовали крепость на Железных островах, и он прилетел на своём драконе. Я думал, что видел ад, когда этот зверь опустился с неба. Он замолчал. Себастьян не торопил, он был занят тем, что выковыривал из теста комки, которые Бард не вымесил. — Знаешь, что я запомнил? — Бард повернулся к нему. — Не пламя. Не крики. А его лицо. Когда он сидел на драконе и смотрел вниз, на горящих людей. На его лице не было ничего. Ни радости, ни гнева, ни жалости. Пустота. Как будто он смотрит на муравейник, который сжёг. — Война есть война, — сказал Себастьян. — Война есть война, — согласился Бард. — Но если бы я тогда был на другой стороне, если бы мне пришлось сражаться против него и его дракона… — он покачал головой. — Я бы сбежал. И любой, кто скажет, что не сбежал бы, врёт. Потому что против него нельзя выиграть. Он не человек. Он — сама смерть. — Он просто человек, — тихо сказал Себастьян. — Потерявший всё. — Нет, — Бард посмотрел ему прямо в глаза. — Он сумасшедший принц с огромным чудовищем. И если он когда-нибудь сядет на трон, Семи Королевствам придёт конец. Он сожжёт всё, до чего сможет дотянуться. И будет улыбаться. Он ёбнутый, Себастьян. В самом прямом смысле. На кухне повисла тишина, нарушаемая только шипением соуса, который Себастьян снял с огня в последний момент, Бард опять забыл помешать. — Доделывай ужин, — сказал бастард, вытирая руки. — Гости скоро соберутся. Бард кивнул, взял нож, но больше ничего не сказал. Он молча наблюдал, как Себастьян за считанные минуты доводит до ума все блюда, поправляя его ошибки, спасая подгоревшее, досаливая недосоленное. Когда всё было готово, и запах свежего хлеба наполнил кухню, напряжение немного спало. — Ты много о нём думаешь, — вдруг сказал Бард. — О Гробовщике. Себастьян замер с тарелкой в руках. — Я думаю о том, что он сильный, — ответил он. — И опасный. И я хочу знать, на чьей он стороне. — Он ни на чьей стороне, — ответил Бард. — Он сам по себе. И это самое страшное. Он помолчал, потом хлопнул Себастьяна по плечу. — Ладно. Пошли. А то без тебя я, кажется, даже хлеб нарезать не смогу. Себастьян усмехнулся. — Тут ты прав. Ужин удался на славу. Большой зал Драконьего Камня был украшен гирляндами из осенних листьев, которые сплели Мейлин и Финни, и свечами, которых Бард наставил на каждом столе столько, что казалось, будто в замке снова случился пожар. Гости сидели вокруг длинного дубового стола, и их голоса, смех, звон кубков наполняли зал живым, тёплым шумом. Сома рассказывал о Дорне, о том, как его дядя пытался женить его на кузине, а он сбежал на три дня в горы с Агни и пил там вино, пока его не нашли и не вернули. Лиззи смеялась, закрывая рот рукой, и её глаза блестели в свете свечей. Салливан спорила с Агни о том, какие травы лучше помогают от лихорадки — дорнские или речные, и Агни, вежливо улыбаясь, охотно говорил с юной леди. Джоанн сидел рядом с Сиэлем и смотрел на всё это с таким выражением, будто попал в другой мир. Он почти не говорил, только иногда бросал взгляды на наследника, который ел молча, с обычной своей отстранённостью, но, казалось, тоже был не против этого вечера. — Ты чего такой тихий? — спросил его Сома, перегнувшись через стол. — Сиэль тебя запугал? — Нет, милорд, — смутился Джоанн. — Я просто… я никогда не был в таких местах. — А теперь будешь, — усмехнулся Сома. — Сиэль, ты своего ученика совсем не балуешь. Налей ему вина! — Он ещё мал, — ответил Сиэль, но уголок его губ дрогнул. — Я не мал! — возмутился Джоанн, но тут же смутился своей смелости и уткнулся в тарелку. Лиззи рассмеялась, и её смех подхватили все. Даже Мейлин с Финни, стоявшие у стены, позволили себе улыбнуться и тихо посмеяться. После ужина музыканты, двое бродячих скрипачей, которых Бард подрядил в порту, заиграли весёлую дорнскую мелодию. Сома тут же вскочил, протянул руку Лиззи. — Леди Мормонт, позвольте пригласить Вас на танец. Лиззи сделала вид, что раздумывает, потом улыбнулась и подала руку. — Только если Вы не будете наступать мне на ноги, как в прошлый раз. — В прошлый раз была плохая погода, — серьёзно ответил Сома, увлекая её в центр зала. — Она влияет на мои непослушные ноги. Они кружились, лёгкие, быстрые, и их смех разносился по залу. Лиззи, в тёмно-зелёном платье, которое шло к её светлым волосам, казалась счастливой, как никогда. Сома, смуглый, яркий, с вечной улыбкой на губах, не сводил с неё глаз. — Они хорошо смотрятся вместе, — заметила Салливан, сидевшая рядом с Сиэлем. — У неё есть жених, — ответил строго Сиэль. — У неё есть кузен, который не хочет на ней жениться, — мягко поправила Салливан. — Это не одно и то же. Сиэль промолчал. Он смотрел на танцующих, и в его груди было странное, тяжёлое чувство. Не ревность, он никогда не ревновал Лиззи к кому-то. Просто понимание, что всё меняется, и он не может это остановить. Агни стоял у стены, наблюдая за Сомой с обычной своей улыбкой, и в его глазах было что-то тёплое. Мейлин подошла к нему с кубком вина, и они обменялись парой слов, тихих, коротких, два наёмника, которые понимали друг друга без лишних объяснений. Джоанн сидел, смотрел на танцующих, и его лицо светилось. — Вы умеете танцевать, милорд? — спросил он у Сиэля. — Нет, — ответил тот. — Я тоже, — вздохнул Джоанн. — Мать говорила, что это не для мужчин. А я всё равно хотел бы научиться. — Тогда учись, — сказал Сиэль. — Я смотрю, и ты, и я — мы оба не умеем. Значит, нам есть куда расти. Джоанн улыбнулся, и в его улыбке было что-то такое светлое, что Сиэлю вдруг стало легче. Себастьян, который весь вечер стоял у стены с кубком в руке, наблюдал за залом. Его взгляд скользил по лицам, по танцующим, по столам, и только иногда останавливался на Сиэле, проверяя, всё ли в порядке. — Ты чего такой задумчивый? — спросил Бард, подходя сзади. — Так, — ответил Себастьян. — Думаю о том, что хорошо, когда всё спокойно. — Спокойно, — повторил Бард, и в его голосе была странная, тяжёлая нотка. — Спокойно — это когда ничего не происходит. А у нас всегда что-то происходит. Просто иногда мы этого не замечаем. Себастьян хотел ответить, но в этот момент за окном раздался резкий, пронзительный крик. Ворон. Птица билась о стекло, и кто-то из слуг бросился открывать окно. Себастьян первым вышел в коридор, куда слуга уже нёс письмо, скрученное в трубочку, с сургучной печатью, которую бастард узнал сразу. Красный дракон. Королевская печать. Он развернул пергамент, пробежал глазами первые строчки, и мир перестал существовать. Сначала он не понял, что прочитал. Буквы плясали перед глазами, складываясь в слова, которые не имели смысла. Он перечитал ещё раз. Потом ещё. И с каждым разом холод, поднимавшийся откуда-то из груди, становился всё сильнее, сковывая лёгкие, сжимая горло. — Что там? — голос Барда донёсся словно сквозь толщу воды. Себастьян не ответил. Не мог. Он смотрел на пергамент, и его лицо, ещё минуту назад живое, насмешливое, бледнело на глазах. Кровь отхлынула от щёк, оставляя кожу серой, восковой, как у мертвеца. Пальцы, сжимавшие письмо, задрожали, и пергамент зашуршал, тихо, жалобно. — Себастьян? — Бард шагнул ближе, положил руку ему на плечо. — Ты меня слышишь? Что случилось? Бастард поднял голову. В его глазах, обычно насмешливых, почти дерзких, Бард увидел то, чего не видел никогда. Не страх. Не удивление. Ужас. Чистый, ледяной, животный ужас, такой, от которого бросает в дрожь, немеют руки и перехватывает дыхание. Ужас человека, который только что понял, что мир перевернулся, и обратного пути нет. — Мне нужно… — голос Себастьяна сорвался, превратившись в хрип. — Мне нужно в зал. Он шагнул вперёд, но ноги не слушались. Он шатался, как пьяный, и Бард едва успел подхватить его под локоть. — Ты не в себе, — сказал Бард, и его голос был напряжённым. — Сядь. Выпей воды. Приди в себя. — Некогда, — ответил Себастьян, и его голос был чужим — глухим, каким-то мёртвым. Он вырвал руку и пошёл по коридору. Шаги его были неровными, он то ускорялся, то замедлялся, и его тень плясала на стенах, как призрак. В груди колотилось сердце, так сильно, что, казалось, рёбра треснут. В голове шумело, и перед глазами всё ещё стояли буквы, чёрные, острые, как кинжалы. Он не знал, как скажет это Сиэлю. Не знал, как посмотрит в глаза остальным. Не знал, что будет, когда новость разлетится по залу. Он знал только одно: этот вечер, этот весёлый, беззаботный вечер, когда они смеялись и танцевали, закончился. Навсегда. Он дошёл до дверей зала. Остановился. Прижался лбом к холодному камню и закрыл глаза. Дыхание вырывалось из груди тяжёлыми, рваными толчками. Руки дрожали, и он сжал их в кулаки, чтобы унять эту дрожь. «Скажи им, — приказал он себе. — Скажи. Они должны знать». Он толкнул дверь. Зал встретил его светом свечей, музыкой, голосами. Кто-то смеялся, кто-то пил, кто-то танцевал. Жизнь продолжалась, пока не посмотрела на него. Он вошёл в зал, и музыка стихла сама собой, потому что те, кто играл, увидели его лицо. Скрипки замолкли на полуслове, и последняя нота замерла в воздухе, как предсмертный вздох. Танцующие остановились. Сома отпустил Лиззи, и её рука безвольно упала вдоль тела. Салливан поднялась из-за стола, опираясь ладонями о столешницу, и её лицо было белым, как полотно. Себастьян остановился в центре, развернул пергамент, и его голос, обычно насмешливый, сейчас звучал глухо, как из могилы: — «От имени Адриана Таргариена, первого своего имени, короля Андалов, Ройнаров и Первых людей, владыки Семи Королевств и защитника державы…» Он сделал паузу, и в тишине было слышно, как потрескивают свечи, как где-то за окном шумит ветер, как бьются сердца в груди у тех, кто ещё не понял, но уже чувствовал что-то страшное. — «…объявляется, что королева Виктория Таргариен, первая своего имени, пала в бою при взятии Королевской Гавани. Красный замок занят силами, верными новому королю. Всем лордам и леди Семи Королевств надлежит явиться в столицу для принесения вассальной клятвы в установленный срок». Слова упали в тишину, как камни в воду, и тишина взорвалась рябью — сначала недоумением, потом ужасом. Никто не верил. Не мог поверить. Сома застыл с открытым ртом, и его тёмные глаза, обычно смеющиеся, расширились так, что стало видно белки. Элизабет прижала руки к лицу, и её губы дрожали, и она не могла вымолвить ни слова. Салливан стояла, вцепившись в край стола, и её пальцы побелели. Кто-то выронил кубок, и вино разлилось по полу красной лужей, похожей на кровь. Агни, обычно невозмутимый, шагнул ближе к Соме, и его рука легла на рукоять меча, старый инстинкт, защищать. Защитить от угрозы, которая заняла Железный трон. — Этого не может быть, — прошептал Агни. — Королева… она была… она не могла… — Могла, — голос Себастьяна был глухим, как у человека, который сам ещё не пришёл в себя. Он опустил письмо, и его руки дрожали, мелко, противно, так, что пергамент ходил ходуном. Он смотрел на него, но не видел. Он видел только лица: бледные, испуганные, растерянные. И не знал, что сказать дальше. Он перевёл взгляд на пергамент, туда, где под королевской печатью шёл мелкий, убористый почерк. И продолжил читать, голосом, в котором не осталось никаких эмоций, только пустота: — «Его Величество выражает благодарность домам, оказавшим неоценимую поддержку в деле восстановления справедливости…» Он сглотнул, и его кадык дёрнулся. — «…Мормонтам. Фрэнсис и Алексису. Хайтауэру Дитриху. Тарли Отелло. Лау Бейлишу — новому лорду Речных земель. Клаусу Ланнистеру». Имя за именем падали в мёртвую тишину. Каждое было как пощёчина. Каждое — как удар ножом. Себастьян читал, и его голос становился всё тише, как будто он боялся, что если замолчит, то не сможет продолжать. Но он продолжал. Потому что должен был. — Старки не вмешались, — добавил он, и в его голосе прозвучала горечь. В зале было тихо. Так тихо, что, казалось, даже море за стенами замолчало, чтобы слушать. Сома Мартелл медленно опустился на стул, и его лицо было серым, как пепел. Он смотрел на Себастьяна, но не видел его. Он видел войну. Видел смерть. Видел будущее, которое рушится прямо на глазах. Элизабет стояла, хотела прижаться к матери, к Фрэнсис, которой здесь не было, и это было самое страшное. Её мать была там. Её мать помогала убивать королеву. Её мать была на стороне мятежников. Она закрыла лицо руками и заплакала, тихо, беззвучно, и слёзы текли сквозь пальцы. Салливан обняла её, и её лицо было бледным, но твёрдым. Она не плакала. Она смотрела на Сиэля, который сидел, сжав кулаки, и его единственный глаз горел. Не болью. Не страхом. Огнём. А Сиэль смотрел на пергамент в руках Себастьяна, и в его голове крутилась одна мысль: «Дед. Он сделал это. Он убил королеву. Он захватил трон. И теперь… теперь всё будет по-другому». Он не знал, что будет. Не знал, как жить дальше. Не знал, сможет ли он смотреть в глаза деду после того, что тот сделал. Он знал только одно: теперь началось что-то новое и страшное. Его единственный глаз смотрел в пустоту, и лицо было спокойным — слишком спокойным. Слишком. — Этого не может быть, — прошептала Лиззи. — Мама с папой… Дедушка… он не мог… — Мог, — голос Сиэля прозвучал глухо, как из-под земли. — Он единственный, кто мог. Тётя Фрэнсис ничего не говорила о восстании? Лиззи беспокойно покачала головой. — Нет, никогда. Я даже… Я даже не знала, что она общается с дедушкой. — Но почему? — спросила Салливан. — Зачем ему это? Сиэль медленно поднялся. Он был бледен, но рука его, когда он взял письмо, не дрожала. — Он всегда был безумен, — сказал он. — Теперь он показал это всем. Он посмотрел на письмо, на королевскую печать, сломанную, на слова, которые навсегда меняли всё. Потом поднял глаза на гостей, на слуг, на Себастьяна, который стоял, прислонившись к стене, и смотрел в пол. — Праздник окончен, — сказал Сиэль. — Нам нужно готовиться. — К чему? — спросил Сома. Сиэль не ответил. Он вышел из зала, и его шаги эхом разносились по коридору, затихая где-то в глубине замка. В зале никто не двигался. Свечи догорали, и их свет становился всё слабее, погружая комнату в серый, предрассветный полумрак. Лиззи стояла, шатаясь, и её лицо было белым. Салливан села обратно, сжав руки на коленях. Джоанн смотрел на дверь, за которой скрылся Сиэль, и в его глазах была такая тоска, будто он потерял что-то очень важное. Агни положил руку на плечо Сомы. Мейлин замерла у стены, её лицо было непроницаемо, только пальцы сжимали кубок так, что он мог треснуть. Бард стоял, глядя на Себастьяна, и ждал. — Ну что? Накаркал? — спросил он наконец. — Что теперь? Себастьян поднял голову. Его лицо было спокойным, но глаза горели. — Теперь, — сказал он, — всё будет по-другому. Будет, как ты и сказал. Пиздец.