Глава 12. История переворота

За несколько дней до того, как ворон принёс на Драконий Камень весть о падении Красного замка… Письмо пришло на рассвете. Гробовщик не спал. он вообще редко спал в последние годы, и когда слуга постучал в дверь его спальни, он открыл почти сразу. Мальчишка протянул свёрнутый пергамент, перетянутый бечёвкой, без печати, без подписи. Конверт был грязным, словно его носили в рукаве или прятали в подвале. — Кто принёс? — спросил Гробовщик, разглядывая незнакомый почерк на внешней стороне. — Неизвестный, милорд. Оставил у ворот и ушёл. Гробовщик кивнул, отпустил слугу и закрыл дверь. В комнате было темно, только одна свеча догорала на столе, отбрасывая длинные тени на стены, увешанные старыми картами и ржавыми мечами. Он развернул пергамент, поднёс к огню и начал читать. Строчки были выведены торопливо, дрожащей рукой, словно писавший боялся, что его застанут: «Тело Вашей жены Клодии на похоронах было ненастоящим. Виктория подменила его. Спросите у Графини.» Гробовщик перечитал письмо трижды. Четырежды. Пять раз. Руки его не дрожали, но внутри, где-то глубоко, в том месте, которое он считал давно мёртвым, что-то зашевелилось. Не надежда, нет. Он давно не надеялся. Другое. Ярость, которая спала семнадцать лет, вдруг открыла глаза. Он закрыл письмо, спрятал его под камзол и вышел в ночь. Он шёл по коридорам Красного замка, кутаясь в тёмный плащ, надвинув капюшон так низко, что почти ничего не видел. Стражники у ворот окликнули его, но он назвался одним из имён, которые давно уже были мёртвы, и они пропустили. Никто не узнавал его в этой одежде, сгорбленного, похожего на нищего, который забрёл в замок по делам. Подвалы были холодными и сырыми. Воняло плесенью, старой кровью и ещё чем-то сладковатым, тем запахом, который он знал слишком хорошо. Он шёл мимо старых темниц, мимо складов, где гнили припасы, и наконец оказался в самом глубоком уровне, куда не спускались даже слуги. Здесь, в дальнем зале, лежал дракон. Графиня была когда-то красавицей: серебристо-серая, с огромными золотыми глазами, любимица Клодии. Теперь от неё остались только кости. Огромный череп, вросший в каменный пол, рёбра, торчащие из земли, как останки древнего корабля. Гробовщик остановился перед ним, провёл рукой по холодной кости, и на мгновение ему показалось, что он слышит её голос, Клодии, которая смеётся, сидя на спине своего дракона, и ветер развевает её волосы. — Привет, девочка, — прошептал он. — У меня к тебе дело. Он взял лопату, которую принёс с собой, и начал копать у основания черепа. Земля была плотной, утрамбованной годами, и каждый удар лопаты отдавался болью в сломанной когда-то спине. Он копал долго, не чувствуя времени, не чувствуя усталости, пока лопата не звякнула о что-то твёрдое. Он упал на колени, разгрёб землю руками, и увидел ткань. Чёрную, истлевшую, с вышитым серебряным драконом, тот самый плащ, в котором Клодия была в день восстания. Тот самый, который он видел на ней в последний раз, когда она кричала ему что-то с драконьей спины, а потом исчезла в огне и дыму. Он откинул ткань, и под ней оказалось то, что когда-то было лицом его жены. Семнадцать лет. Семнадцать лет земля, сырость и черви делали своё дело. От Клодии остались только кости, обтянутые почерневшей, пергаментно-сухой кожей, которая лопалась там, где он коснулся её, рассыпаясь в бурую труху. Череп, некогда прекрасный, с высокими скулами и тонкими, изящными чертами, теперь скалился в вечном крике: губы ссохлись, обнажив жёлтые, ещё не тронутые гнилью зубы, нос провалился, а глазницы зияли чёрными пустыми провалами, из которых всё ещё тянуло сыростью и тленом. Остатки волос, синие, когда-то нетронутые временем и смертью, теперь осыпались с прогнившего черепа в холодную землю редкими, ломкими прядями, похожими на паутину. Шея была сломана, он увидел это сразу, увидел неестественный изгиб позвонков, которые прорвали истлевшую кожу и торчали наружу, острые, как драконьи зубы. Правая рука, вытянутая вдоль тела, сохранилась лучше, на ней ещё можно было разглядеть обрывки перчатки, когда-то белой, а теперь грязно-серой, с остатками серебряной вышивки. Пальцы, тонкие, длинные, те самые пальцы, которые когда-то гладили его лицо, держали лук, сжимали поводья дракона, теперь были скрючены, сведены судорогой смерти, и ногти, почерневшие, длинные, вросли в ладони, будто она пыталась удержать что-то в последний миг. Левая рука была прижата к груди, на одной из костяшек пальцев он увидел кольцо, то самое, которое подарил ей в день их помолвки. Серебро почернело, синий камень потускнел, но он узнал его. Под рёбрами, пробившими истлевшую ткань платья, виднелся тёмный, затвердевший сгусток, то, что когда-то было раной. Он вспомнил: стрела. В суматохе восстания он видел, как она схватилась за грудь, но потом дракон унёс её, и он не знал… теперь увидел. Боевой камзол, чёрный, с вышитым серебряным драконом на груди, почти истлел, но местами ещё держался, облепляя кости, как вторая кожа. Брюки были разорваны, обуви не было, босые ступни, маленькие, почти детские, торчали из-под ткани и земли. Она лежала на боку, подогнув колени, скрюченная, маленькая, как зародыш, и земля, которую он разрыл, всё ещё хранила форму её тела: впадины, выемки, следы того, как она гнила здесь, одна, в темноте, под черепом своей драконицы, пока его держали под стражей, пока Виктория клялась на её похоронах, что сестра упокоилась с миром. На черепе ещё держалась корона, та самая, которую он выковал для неё в молодости, тонкий обруч с тремя рубинами, похожими на капли крови. Рубины потускнели, золото почернело, но корона сидела на черепе всё так же ровно, будто ждала, что он придёт и снимет её. Он протянул руку, коснулся обода, и корона чуть сдвинулась, открывая под собой впадину в черепе — трещину, которую он не заметил сразу. Он провёл пальцем по краю трещины, и кость под пальцем рассыпалась, открывая пустоту внутри, где когда-то был мозг, где когда-то жили мысли, мечты, воспоминания о нём. Он сидел на коленях, глядя на неё, и не мог двинуться. Воняло гнилью, сырой землёй, и ещё чем-то сладковатым, приторным, что поднималось из ямы, обволакивало его, проникало в лёгкие. Он чувствовал, как его тошнит, но не мог отвести взгляд. Он смотрел на её руки, на её ноги, на её лицо, которое когда-то было самым прекрасным лицом в Семи Королевствах, и видел только смерть. Семнадцать лет. Она ждала его здесь семнадцать лет, а он был в своей башне, и ничего не знал. И в его голове крутилось одно и то же: «Она здесь. Всё это время она была здесь. Под моими ногами. А я… а я…» Он не помнил, как закричал. Крик вырвался из него сам, не спросив разрешения, низкий, протяжный, похожий на звериный вой. Он сотряс стены подвала, заставив пыль посыпаться с каменных сводов, и эхом ушёл в темноту, где спали другие мертвецы. Крик был таким, что, если бы кто-то услышал его, он бы перекрестился и побежал прочь, потому что в этом звуке не было ничего человеческого, только горе, которое не помещалось в груди и разрывало её изнутри. Он не помнил, как согнулся и прижал к груди тело жены. Только вдруг почувствовал, как её череп уткнулся ему в плечо, как сухие, ломкие волосы щекочут шею, как кости, ещё хранящие форму рук, упираются в его рёбра. Он обнимал её так, будто она была жива, будто он мог передать ей тепло своего тела и воскресить её. Он прижимал её к себе, и истлевшая ткань рвалась под его пальцами, и кожа, уже не кожа, а пергамент, крошилась, оседая чёрной пылью на его плащ. Он не чувствовал этого. Он не чувствовал ничего, кроме пустоты, которая разверзлась в нём, когда он понял: она была здесь. Всё это время. Под его ногами. Он не помнил, как зарыдал. Только услышал странный, хлюпающий звук и понял, что это он сам, его дыхание сбилось, грудь ходила ходуном, и из горла вырывались всхлипы, которых он не слышал в себе с детства. Слёзы текли по его лицу. Он плакал, уткнувшись лицом в её череп, целуя пустые глазницы, шепча имя, которое не произносил вслух семнадцать лет, боясь, что если произнесёт, то умрёт. — Клодия, — хрипел он. — Любимая, прости меня. Я не знал. Я не знал… Он сидел на коленях, держа её, и качался из стороны в сторону, как делают матери, укачивая своих маленьких детей, и как делал когда-то он сам со своими младенцами. Теперь он, вдовец, укачивал труп своей жены. Он не помнил, как отпустил её. Только вдруг понял, что руки пусты, и он смотрит на свои ладони, чёрные от земли, от того, что когда-то было его женой. Он смотрел на них, и они дрожали, эти руки, которые держали меч и управляли драконом, которые гладили её живот, когда она носила их детей, которые выковали корону, что всё ещё держалась на её черепе. Они дрожали, как у старика, как у ребёнка, как у того, кто потерял всё и только сейчас понял это по-настоящему. Он не помнил, как встал. Просто обнаружил себя стоящим над ямой, и тело жены лежало внизу, скрюченное, маленькое, уже снова чужое. Он смотрел на неё, и в его голове было пусто, так пусто, что он слышал, как кровь шумит в ушах, как где-то далеко капает вода, как его собственное дыхание, хриплое, тяжёлое, будто он бежал всю жизнь и только сейчас остановился, отражается от стен подвала. Он не помнил, как выбрался оттуда. Память выхватила только отдельные картины: рука, скользящая по мокрой стене; ступени, которые уходят вверх, и каждая даётся с болью; дверь, которую он вышиб плечом, не помня, что она заперта; свежий воздух, ударивший в лицо, пахнущий морем и свободой, и этот запах был таким чужим, что его чуть не вырвало. Он стоял на коленях во дворе, закрывая рот рукой и сглатывая желчь. Какой-то слуга подбежал, что-то спросил, но он не слышал, только отмахнулся, и слуга отступил, испуганный, потому что человек, который стоял перед ним на коленях, был похож на мертвеца, восставшего из могилы. Он не помнил, как прошёл через пустые коридоры. Он шёл, и люди расступались перед ним, прятали лица, потому что никогда не видели Гробовщика таким. Он шёл, и его сапоги, ему казалось, оставляли на полу кровавые следы: его кровь, её кровь, кровь их детей, кровь их родителей, кровь от родов, кровь от ран, кровь от поцелуев, кровь, кровь, кровь. Кровь заливала весь дворец. Кровь капала с крыш, с башен, текла по стенам, растекалась по внутреннему двору, протекала сквозь щели в подвал, где лежала она, вытекала на улицу, заполняла город, море, море крови. Кровь заливала его сапоги, затекала в карманы, под рубашку, вытекала из вен, заполняла органы, растекалась в мозге, в глазах, во рту, в лёгких, в сердце. Он шёл, не видя стен, не слыша шагов, не чувствуя тела, которое несло его наверх, в башню, туда, где он ждал семнадцать лет. Он не помнил, как оказался у окна. Только открыл глаза и увидел рассвет, который заливал Королевскую Гавань кровавым светом. Город просыпался: зажигались огни в домах, дым поднимался над трубами, где-то закричал торговец, залаяла собака. Жизнь шла своим чередом, как будто ничего не случилось. Как будто под этим городом, в подвале, под черепом дракона, не лежала его жена, и никто, совсем никто, не знал об этом. Он стоял у окна, и руки его были сжаты в кулаки так, что ногти впивались в ладони, и кровь выступала из ран. Он смотрел на Красный замок, и его башни и стены теперь казались ему зубами чудовища, которое всё это время кормилось его горем и держало его пленником в своей пасти. Он помнил только одно: она обманула. Виктория обманула всех. Она пришла к нему, когда он искал тело жены на берегу, и сказала: «Мы похороним её с почестями. Она была моей сестрой». Она взяла его под стражу, чтобы он не мешал, чтобы не видел, как они готовят тело, чтобы не узнал, что под тканью лежит не Клодия. Она стояла у погребального костра, и её лицо было печальным, и она плакала, и все вокруг говорили: какая великодушная королева, как она любила свою мятежную сестру, как она скорбит. А Клодия лежала в подвале, под черепом своего дракона, и черви ели её лицо, а крысы грызли её пальцы, а земля давила на её грудь, и она ждала, семнадцать лет ждала, когда кто-нибудь придёт, когда к ней придёт её муж. Клодия не сгорела на погребальном костре. Она не ушла к предкам. Она не воссоединилась с драконами в Вечном Огне. Она лежала в подвале, под черепом своего дракона, в земле, где ей не было места. Она лежала в грязи, в холоде, в темноте, и её душа, наверное, всё это время была здесь, рядом с ним, и он не знал, не чувствовал, не понимал. Он смотрел на Красный замок, и в его груди, там, где семнадцать лет была только пустота, теперь разгоралось что-то новое. Сначала искра. Потом вспышка. Потом огонь, который жёг его изнутри, который не мог потушить ни кровь, ни вода, ни слёзы, которых больше не осталось. — Я убью тебя, — сказал он, и голос его был тихим, спокойным, таким спокойным, что было страшно. — Я убью тебя. Он смотрел на замок, и в его голове уже не было пустоты. Там был план. Там были лица тех, кто пойдёт с ним, и тех, кто умрёт. Там была Клодия, которая лежала в яме, и он знал, что должен сделать. — Я убью тебя, тварь, — повторил он, и в голосе его не было ненависти. Была только уверенность, холодная, железная, как его меч, который он возьмёт, когда придёт время. — Я убью тебя. Он стоял у окна, и рассвет разгорался, и город внизу жил своей жизнью, не зная, что вскоре наступит последний день королевы Виктории. Он стоял, и в его глазах, красных от слёз и бессонницы, горело пламя, которое было страшнее драконьего, потому что это пламя не жгло камни, оно жгло душу. А в подвале, глубоко под землёй, в яме лежала Клодия, и её череп всё ещё хранил отпечаток его губ, и корона, которую он выковал для неё, тускло поблёскивала в темноте, дожидаясь, когда её снимут, чтобы положить туда, где ей было место: на грудь мужу, который так и не смог её отпустить.

***

Следующие три дня прошли в тумане. Гробовщик не спал, почти не ел. Он посылал гонцов, встречался с теми, кому доверял, и с теми, кто ненавидел Викторию так же, как он. Мормонты пришли первыми: Фрэнсис и Алексис явились в его башню ночью, и когда он рассказал им, что нашёл, Фрэнсис побледнела, но не заплакала. — Я знала, — сказала она, и голос её был твёрдым. — Я всегда знала, что она что-то скрывает. Что она не простила маму. Я просто не хотела верить. — Теперь веришь? — спросил Гробовщик. — Верю. Она взяла его руку, и он почувствовал, что не один. Хайтауэр Дитрих привёл свои корабли. Когда-то давно, Дитрих и Винсент были неразлучными лучшими друзьями. Гробовщик помнил, как они приезжали в Старомест и как Винсент и Дитрих дрались на мечах. Винсент заливисто смеялся, Дитрих злился на него, но по-настоящему — никогда. Тарли Отелло, уже его собственный старый друг, собрал войска. Отелло, став мейстером, никогда не вмешивался в битвы и войны. Но тут он не мог остаться в стороне и не встать на сторону товарища. Лау Бейлиш, который всегда умел чуять, куда дует ветер, явился сам, с предложением помощи и флотом, который, как он сказал, «случайно оказался в бухте». Клаус Ланнистер, дальний родич Анджелины, привёл золото и обещание, что Западные земли не вмешаются. — Я не прошу вас сражаться, — сказал Гробовщик, глядя на них. — Я прошу вас помочь мне восстановить справедливость. Виктория солгала всем. Она солгала о смерти моей жены. Она солгала о том, что произошло в тот день. Она солгала о нашем восстании. Я не хочу трона. Я хочу, чтобы правда восторжествовала. Они смотрели на него, и никто не улыбнулся. Они знали, что это не правда. Они знали, что Гробовщик хочет крови, смерти и мести. Но они также знали, что Виктория правила слишком долго на кровавом месте, принадлежащем не ей, и что её время прошло. — Мы с Вами, милорд, — сказал Дитрих. — Мы с тобой, Адриан, — повторил Отелло. — Мы с Вами, Государь, — прошептал Бейлиш, и его глаза блестели. Остальные ушли готовить свои войска, в комнате Гробовщика остались только Мормонты. Фрэнсис смотрела на догорающую свечку, затем перевела взгляд на бледного отца, сидящего на стуле. Тело его ныло, но он не чувствовал боли. Только пустоту, которая теперь наполнилась чем-то тяжёлым, невыносимым. — Я пойду на неё один, — сказал он. — Завтра. Как только рассветёт. — Один? — Алексис шагнул вперёд, его лицо, обычно спокойное, стало жёстким. — Вы не выживете, милорд. У неё сотни Золотых плащей, у неё стены, у неё… — У меня дракон, — перебил Гробовщик. — Этого достаточно. — Этого недостаточно, — Фрэнсис подошла к отцу, села напротив, и её глаза, твёрдые, смотрели на него без страха. — Я лечу с тобой. — Нет. — Я лечу с тобой, — повторила она, и в её голосе зазвенел металл. — Коса Смерти не выдержит одна, а Маркиз ещё пригоден для битв. Вдвоём у нас будет больше шансов на… — Я сказал нет, Фрэнсис. — Гробовщик поднял голову, и в его взгляде было что-то, что она не видела в нём с детства. Не просьбу. Не мольбу. Приказ. — В этот раз — я один. Она хотела возразить, но он не дал. — Ты нужна здесь, — сказал он. — На земле. У ворот, держать строй и командовать войсками с Алексисом. Я не буду рисковать тобой и твоим драконом. — А если ты не вернёшься? — спросила Фрэнсис, и её губы поджались. Гробовщик посмотрел на неё долгим взглядом. Потом протянул руку и коснулся её щеки, и она почувствовала, как холодны его пальцы. — Я вернусь, — сказал он. — Не для себя. Для тебя. Для ваших детей. Для… для неё. Я не оставлю её снова. Ни в этой земле, ни в какой другой. Мы её похороним. Ты, я, твои дети, Сиэль. Фрэнсис сжала его руку, прижала к своей щеке. Она не плакала. Она давно научилась не плакать. — Тогда я проконтролирую войска, — сказала она. — Мормонты, Хайтауэры, Тарли. Те, кто был с тобой и мамой тогда. Я соберу их, и когда ты… — Когда я сломаю ворота, — перебил Гробовщик. — Входите. Берите замок. Не дайте никому уйти. Алексис шагнул вперёд, положил руку на плечо жены. — Мы сделаем это, — сказал он, и голос его был спокоен. — Мы будем у стен. А Вы… делайте, что должны. Гробовщик кивнул. Он смотрел на дочь, на её лицо, на котором застыло столько боли и столько любви, что ему захотелось сказать ей что-то ещё, что-то важное, но слова не шли. — Фрэнсис, — сказал он наконец. — Прости меня. За все эти годы. За то, что я… что я оставил тебя одну. Когда она умерла, я думал, что умру тоже. И я… я не видел ничего, кроме своей боли. Я не видел тебя. Прости. Она покачала головой. — Не надо, — прошептала она. — Не надо просить прощения. — Надо, — сказал он. — Ты — моя дочь. Ты — лучшее, что у меня есть. Моё дитя, моя кровь. Моя наследница. Я тобой очень горжусь. Он выдохну, посмотрев её в глаза. Фрэнсис обняла его, и он почувствовал, как она дрожит, как её руки, сильные, привыкшие к мечу, сжимают его плечи. — Возвращайся, — сказала она. — Ты слышишь меня? Возвращайся. Я не хочу хоронить ещё одного родителя. Он поцеловал её в лоб, и она отпустила его. Алексис взял её за руку, и они стояли так, глядя на старого принца, который сидел в своём кресле, израненный временем, уставший, но с горящими глазами. — Завтра, — сказал Гробовщик. — На рассвете. — Завтра, — ответила Фрэнсис. Они ушли, и дверь за ними закрылась. Гробовщик остался один. Он смотрел на свечу, которая догорала на столе, и думал о Клодии, о её лице, о её смехе, о том, как она смотрела на него в день их свадьбы. Он думал о том, что завтра он наконец сможет отомстить. Или умереть. И то, и другое было ему сейчас одинаково желанно. Он погасил свечу и лёг на кровать, глядя в потолок. Сна не было. Только тишина, только ожидание, только сердце, которое билось ровно, отсчитывая часы до рассвета.

***

В день восстания небо над Королевской Гаванью было серым, низким, и море штормило. Войска Мормонтов, Хайтауэров и Тарли окружили замок с земли, их знамёна трепетали на ветру, и копья сверкали, как зубы дракона. Флот Ланнистеров и Бейлиша стоял на рейде, перекрывая выход в море. Внутри Красного замка суетились, но было поздно. Виктория знала, что идут за ней, но не верила, что они посмеют. Она сидела на Железном троне, её лицо было спокойным, только пальцы сжимали подлокотники. — Они не пройдут, — сказала она своим генералам. — У нас есть стены. У нас есть Золотые плащи. У нас есть… Она не закончила. Вдали, над морем, показался силуэт. Чёрный, огромный, он рос на глазах, закрывая полнеба. Рёв дракона прокатился над городом, заставив людей бросаться на землю, а лошадей вставать на дыбы. — Это он, — прошептал кто-то. Катапульты на стенах взвыли, выбрасывая в небо камни и стрелы для убийства драконов и людей. Их механизмы, смазанные маслом и отлаженные за долгие годы, работали с пугающей слаженностью: десятки снарядов взлетали в воздух одновременно, описывая высокие дуги, чтобы обрушиться на крылатую тварь, которая приближалась к городу. Камни были величиной с добрую бочку, некоторые больше, с острыми краями, высеченными специально, чтобы пробивать чешую. Стрелы, длиной в рост человека, с закалёнными наконечниками из валирийской стали, свистели в воздухе, оставляя за собой едва заметные дымные следы. Но Коса Смерти, старая драконица, повидавшая сотни битв, шла напролом. Её чешуя, серая, как зимнее небо, с серебристым отливом, была толщиной с ладонь, а в некоторых местах с две ладони. Камни ударяли в неё и раскалывались, рассыпаясь пылью и осколками, которые, впрочем, иногда находили уязвимые места: перепонки крыльев, шею, где чешуя была тоньше. Кровь, чёрная, густая, брызнула из ран, но дракон даже не замедлился. Стрелы, те, что не пролетели мимо, вонзались в её тело и оставались там, торча, как щетина у дикого вепря. Коса Смерти не обращала на них внимания. Она летела, и её глаза, сапфировых, с вертикальными зрачками, были устремлены вперёд, на ворота в город, Красный замок, который с каждым взмахом крыльев становился всё ближе. На её спине, в седле, пристёгнутый кожаными ремнями, сидел Гробовщик. Он не уворачивался от камней, не пригибался, не закрывал лицо руками. Его взгляд был нечитаемым: пустым и полным одновременно, как у человека, который уже умер, но ещё не лёг в могилу. Он смотрел на башни замка, на стены, на ворота, и видел только одно: под ними, глубоко под землёй, в подвале, где спали крысы и гнили припасы, лежала Клодия. Лежала семнадцать лет. Лежала в грязи, в холоде, в темноте, пока он ждал, пока он верил, пока он думал, что она хотя бы упокоилась с миром. Теперь он знал правду. И ему было плевать, кто или что сейчас стоит у него на пути. Дракон летел, и камни свистели вокруг, и стрелы проносились мимо, и одна из них, самая длинная, с наконечником, отполированным до зеркального блеска, ударила его в плечо. Он не закричал. Даже не вздрогнул. Стрела пробила броню, плоть, раздробила кости и застряла в плоти, и кровь, его кровь, хлынула на седло, смешиваясь с кровью дракона. Он вырвал её одним движением, бросил вниз, в пропасть, и даже не посмотрел на рану. Красный замок приближался. На стенах суетились люди: стрелки, арбалетчики, те, кто управлял катапультами. Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то бежал вниз по лестницам, потому что понял: эта тварь не остановится. Гробовщик видел их лица: маленькие, белые точки внизу, и не чувствовал ничего. Когда дракон ударил в стены, земля содрогнулась. Это был не удар в полёте, не пламя, которым можно жечь башни и плавить камень. Это был таран. Живой, летящий, весом в сотни тонн. Коса Смерти сложила крылья на мгновение, разогналась и врезалась в красный камень всем телом. Грохот был таким, что его слышали, наверное, в Браавосе. Стена треснула, пошла паутиной, и верхний ярус, где стояли катапульты, рухнул вниз, увлекая за собой людей, камни, деревянные механизмы. Пыль, поднявшаяся от падения, была такой густой, что закрыла солнце. Красный замок, который стоял столетия, который видел королей и королев, восстания и войны, рождения и смерти, затрещал. Коса Смерти била лапами, рвала камень, как собака рвёт старую кость, и куски стены отлетали в сторону, падали в ров, засыпая его обломками. Одна из башен, та, что стояла над главными воротами, накренилась, застонала, как живая, и начала оседать. Медленно сначала, потом быстрее, и с грохотом, похожим на раскат грома, рухнула вниз, подняв новое облако пыли. Драконица пролезла в пролом, который сама создала, и оказалась во внутреннем дворе. Здесь было тесно: стены сжимали её с боков, и она не могла расправить крылья. Но она и не нуждалась в них. Она била хвостом, сметая конюшни и склады, и из её пасти вырывалось пламя, поджигая всё, что могло гореть. Люди бежали, кричали, падали под её лапами, и она шла по ним, не замечая, потому что чувствовала только кровь, только запах страха, только приказ своего всадника: вперёд. Туда, где в тронном зале ждала та, чьё время вышло. Фрэнсис, стоявшая внизу с войсками, смотрела на это и не могла двинуться. Она видела, как дракон таранит стены, как лапами разрывает камень, как из пасти вырывается пламя, поджигая всё, что осталось. Она видела, как отец, маленькая фигурка на спине чудовища, летит в самую гущу, в самое пекло и там пропадает. Он летел так, как семнадцать лет назад летела её мать, Клодия, чтобы забрать свой престол. — Семеро милосердные, — прошептал Алексис, и его голос дрожал. — Нет, — ответила Фрэнсис. — Семеро здесь бессильны. Она взяла себя в руки. Стены пали — проход открыт. И войска двинулись вперёд. Гробовщик отстегнул ремни, спрыгнул со спины дракона, когда тот остановился у разрушенной стены. Он упал на колени, но поднялся сразу, хотя плечо горело огнём, а нога, придавленная камнем, не слушалась. Он не чувствовал боли. Он чувствовал только ненависть, которая была сильнее любой раны, сильнее любой усталости. Он вытащил меч, тот самый, который носил с собой сорок лет, тот, который ковал для него отец, когда он был совсем маленький, и пошёл вперёд. Перед ним были руины. Стены, которые он помнил с детства, стены, по которым когда-то бегала Клодия, смеясь, с распущенными волосами, лежали в обломках. Где-то там, в глубине замка, была их комната, та, где она читала ему стихи на древнем валирийском, и где он впервые поцеловал её, боясь, что упадёт в обморок от собственной смелости. Теперь от этой комнаты, наверное, ничего не осталось. Как и от всего, что было до. Он шёл, переступая через обломки, через тела, через лужи крови, в которых отражалось пламя пожаров. Его сапоги скользили, но он не останавливался. Золотые плащи, те, что ещё держались, выбегали из-за углов, с криками бросались на него. Он убивал их, даже не взглянув. Меч входил в плоть с мокрым, хлюпающим звуком, рассекая доспехи, как бумагу. Кровь фонтаном била из перерезанных глоток, заливала его лицо, руки, грудь. Он не вытирался. Один удар — и голова отлетает, катится по полу, оставляя кровавый след. Второй — и разрубленный пополам рыцарь падает, его внутренности вываливаются на мрамор, скользкие, дымящиеся. Третий — и клинок входит в живот, и Гробовщик, даже не вынимая его, толкает тело вперёд, насаживая на лезвие следующего. Кости хрустели под его сапогами, и он шёл, не разбирая дороги. Десять. Двадцать. Сто. Ему было всё равно. Они были просто мясом. Преградой. Когда рухнули ворота, войска Адриана хлынули внутрь. Они рубили гвардейцев, рыцарей, слуг, всех, кто пытался их остановить. Крики умирающих смешались с рёвом дракона. Коса Смерти, оставленная наездником, продолжала буйство. Она взбиралась по стенам, и каменные блоки, величиной с дом, падали вниз, раздавливая людей в лепёшку. Кровь и ошмётки плоти разлетались во все стороны. Драконица лезла наверх, туда же, куда по главной лестнице, залитой кровью, поднимался Гробовщик. Он зашёл в тронный зал, раздвинув руками массивные двери. Они со скрипом открылись, и он вошёл, израненный, едва стоявший на ногах. Плечо было сломано, из раны по броне лилась кровь. Через лицо шла глубокая рана — от лба до подбородка, рассекшая щёку и нос, обнажив скулу. Кровь заливала глаза, но он не вытирал. Голова была разбита, и на виске пульсировала открытая рана, из которой сочился ликвор, смешанный с кровью. Броня превратилась в кровавое месиво: вмятая в грудь, с торчащими осколками рёбер, которые сломались и пробили лёгкие. Он хрипел, дышал через раз, и изо рта шла кровавая пена. Но он не чувствовал боли. Он видел только её. Виктория стояла в середине зала, в чёрном платье, с короной на голове. Её лицо было белым, как полотно. Перед ней были десятки золотых плащей. Они бросились на него, и он встретил их. Меч запел. Он не смотрел на падающие тела. Он не обращал внимания на новые раны — мечи вонзались в его плечи, руки, бока. Он вырывал их, и из ран хлестала кровь, но он продолжал идти. Он смотрел только на Викторию. В его взгляде сверкало желание убивать. Не наказывать. Убивать. Он шёл к ней, и каждый шаг оставлял кровавый след на мраморном полу. Его меч был красным, и с лезвия капали кусочки чужой плоти. — Адриан, — сказала она, и её голос дрожал. — Ты не понимаешь, что делаешь. Я всё сделала ради королевства. Ради нашей семьи. — Ради себя, — ответил он, и голос его был хриплым, чужим. Изо рта вылетели кровавые брызги. — Ты всегда делала всё только ради себя. Трон всегда был её по праву! На последнем предложении он закричал, и его голос рёвом отразился по стенам полуразрушенного зала, подхваченный рычанием дракона из пролома. Стены задрожали, с потолка посыпалась каменная крошка. Виктория попятилась, но за её спиной, из пролома в стене, высунулась огромная голова. Коса Смерти раскрыла пасть, выпустив струю горячего воздуха, вонючего, с запахом горелого мяса и серы. Виктория замерла, прижавшись к трону. — Не убивай меня, — прошептала она. — Я твоя кузина. Мы одна кровь. Я сестра твоей жены. — Ты убила мою жену, — сказал он. — Ты украла её тело. Ты закопала её, как крысу, под землёй. Ты лишила её погребального костра. Ты лишила меня и моих детей права проститься. Он сделал шаг. Она рванулась в сторону, но он был быстрее. Меч вошёл в её спину с хрустом, с треском разрываемой плоти. Он пробил лёгкие, сломал рёбра, прошил сердце и вышел из груди, разорвав платье. Кровь брызнула фонтаном, залив его лицо. Она вскрикнула тонко, по-звериному, но он вырвал клинок. Раздался чавкающий звук, и тело её почти распалось надвое: позвоночник хрустнул, и она согнулась под неестественным углом. Она упала на пол, ещё живая, ещё дышащая. Кровь текла из неё ручьём, заливая мрамор. Она пыталась ползти, оставляя кровавые разводы, её пальцы царапали камень. Он наклонился, схватил её за длинные серебряные волосы и рванул вверх. Она завизжала. Он поднял её, развернул лицом к себе и прорычал, давясь кровью: — Ты умрёшь, как собака, как плешивая сука, — сказал он. — Как та, кто ты есть. Он ударил её головой об пол. Раз — раздался глухой удар, и брызнула кровь из разбитого носа. Два — хрустнули зубы, и осколки полетели в стороны. Три — челюсть сломалась, и она захрипела, захлёбываясь кровью и выпавшими зубами. Он снова рывком поднял её за волосы, развернул, поставил на колени. Её лицо превратилось в кровавое месиво: глаз вытек, щека была разорвана, и сквозь дыру виднелись мышцы и кость. Она подняла на него единственный уцелевший глаз, полный ужаса и животного страха смерти. Но не раскаяния. Не вины. Она не понимала, за что он её убивает. Она никогда не понимала. В этот момент в зал вошли Фрэнсис и Алексис. Они остановились на пороге, глядя на десятки мёртвых тел, разбросанных по залу, на лужи крови, в которых плавали отрубленные конечности, на разбитые стены, на дракона, который наблюдал из пролома, и на королеву, которая стояла на коленях в луже собственной крови перед королём, занесшим меч. — Папа! — крикнула Фрэнсис, но было поздно. Глаза Адриана вспыхнули безумством. Он не слышал. Он видел только её. Меч со свистом опустился. Удар пришёлся в основание шеи, и голова отделилась от тела с мокрым, чавкающим звуком. Кровь хлынула из артерий фонтаном, орошая всё вокруг. Голова покатилась по мраморному полу, оставляя кровавый след, и остановилась лицом к Фрэнсис. Мёртвые глаза, в которых навечно застыл страх смерти, смотрели на неё. Рот был открыт, язык вывалился, и из него всё ещё текла кровь. Гробовщик стоял, тяжело дыша, и его меч был опущен. Кровь капала с лезвия, падая на лицо мёртвой королевы. Он смотрел на её голову, и его лицо, залитое кровью, с открытой раной, сквозь которую была видна кость, не выражало ничего. Только усталость. И, может быть, облегчение. Он медленно обернулся и посмотрел на дочь. В его глазах было то, чего она не видела в нём слишком давно. Теперь уже не ярость. Не безумие. Боль. Такая огромная, что не помещалась в груди, и она выплёскивалась наружу, смешиваясь с кровью и потом. — Прости меня, — прошептал он, и его голос сорвался. Фрэнсис не помнила, как подошла. Она только почувствовала, что её ноги сами несут её через зал, мимо тел, мимо луж крови, в которых плавали ошмётки плоти и обломки мечей, мимо головы Виктории, которая смотрела мёртвыми застывшими глазами. Она шла, и её сапоги промокали, и она чувствовала липкое тепло, просачивающееся сквозь кожу. Она не смотрела под ноги. Она смотрела на отца. Он стоял на коленях в луже крови: не только чужой, но и своей. Из сломанного плеча торчал обломок кости или стрелы, и кровь текла по руке, капая с пальцев. Броня висела клочьями, и сквозь разрывы были видны рваные раны, из которых сочилась алая, почти чёрная в тусклом свете жидкость. Он тяжело дышал, и каждый вздох давался с хрипом, потому что сломанные рёбра царапали лёгкие изнутри. Она опустилась рядом с ним на колени, не боясь испачкаться, не боясь крови. Обняла его, и он упал в её объятия, как падает дерево, подрубленное под корень. Его тело было тяжёлым, мокрым, и она чувствовала, как оно дрожит, не от холода, не от боли, а от того, что внутри него что-то оборвалось. Он плакал. Впервые в её жизни. Слёзы текли по его щекам, они смешивались с кровью и становились розовыми, и падали на её плечо. Он всхлипывал, как ребёнок, и его губы шептали что-то неразборчивое, её имя или имя Клодии, или, может быть, просьбу о прощении. — Всё хорошо, — сказала она, гладя его по голове, по спутанным седым волосам, в которых засохла чужая кровь. — Всё хорошо, пап. Я здесь. Всё закончилось. Она умерла. Он поднял голову, посмотрел на неё, и его лицо, израненное, в крови, было лицом мужчины, который потерял всё и вдруг нашёл что-то, чего уже не надеялся найти. В его глазах, красных от слёз и бессонницы, больше не было безумия, только усталость. — Я не хотел, — сказал он, и его голос был глухим, как из-под земли. — Я никогда не хотел трона. Я хотел только… правды. И её. — Знаю, — перебила она, сжимая его плечи. — Знаю. Он поцеловал её в лоб, и она почувствовала солёный вкус крови и слёз. Его губы были сухими, шершавыми, и они дрожали. — Я не должен сидеть на Железном троне, — прошептал он. — Это не моё место. А её. Это всегда было её местом. Она была бы самой лучшей королевой в истории. Твоя мама. Фрэнсис улыбнулась. Её лицо было мокрым от слёз, размазанной крови, которая попала на щёки. Но она улыбалась. — Мама бы этого хотела, — сказала она. — Она всегда говорила, что ты должен править. Что ты лучше, чем все, кто сидел на этом троне. Она верила в тебя. Она взяла его лицо в ладони, повернула к себе, заглянула в глаза. Её пальцы были в его крови, и она оставляла на его щеках красные отпечатки. — Да здравствует король, — сказала она, и её голос был твёрдым, как сталь. В зале было тихо. Только ветер выл в проломе, разнося запах гари и смерти, да где-то далеко, в нижних этажах замка, ещё кричали люди, добивали последних защитников королевы. Алексис стоял у двери, не мешая, и его лицо было спокойным. Он видел, как рушатся стены и возводятся новые. Гробовщик смотрел на дочь, и в его глазах, сквозь кровь и боль, пробивался свет. Слабый, тусклый, но живой. Он не знал, что будет дальше. Не знал, сможет ли править, сможет ли быть тем, кого ждут. Он знал только одно: он больше не один. — Да здравствует король, — повторила Фрэнсис, и её голос разнёсся по разрушенному залу, отражаясь от голых стен. Гробовщик кивнул. Он поднялся, опираясь на неё, и его ноги дрожали, и он шатался, но встал. Выпрямился, насколько позволяли сломанные рёбра и вывернутое плечо. Он посмотрел на Железный трон, который стоял за его спиной, на тело прошлой королевы, распростёртое на полу, на её голову, застывшую в вечном крике. Сделал первый шаг. Потом второй. За окнами, сквозь разбитые стёкла и клубы дыма, пробивался рассвет. Сначала серый, потом розовый, потом золотой. Он красил стены в цвета золота и меда, и в этом свете даже руины казались почти красивыми. Солнце поднималось над Королевской Гаванью, и его первые лучи упали на лицо Адриана, освещая шрамы, раны, усталые глаза. Он стоял, глядя на трон, и ветер трепал его окровавленные волосы. Новый день начинался.