Глава 13. Недоверие в Красном замке

Королевская Гавань встретила их пеплом. Красный замок, который совсем недавно возвышался над столицей, гордый и неприступный, теперь стоял изуродованный. Одна из башен обрушилась, стены были проломлены в трёх местах, и даже спустя дни после восстания над гаванью ещё висела серая мгла, не дым, но что-то тяжёлое, удушающее, въевшееся в камни. — Он не пожалел своего же дома, — тихо сказал Себастьян, глядя на руины. Сиэль не ответил. Он смотрел на чёрные проломы, на стены, которые помнил с детства, и думал о том, что дед, которого он считал просто безумным, оказался способен на большее, чем он мог вообразить. Гробовщик не просто убил королеву, он разрушил символ её власти. Он стёр с лица земли то, что строилось веками. И сделал это ради женщины, которая умерла семнадцать лет назад. Они шли через двор, где ещё не разобрали завалы. Камни, обгоревшие балки, куски штукатурки — всё это было свалено в кучи, между которыми проложили временные проходы. Везде пахло гарью и сыростью. Рабочие, нанятые восстанавливать замок, сновали туда-сюда с тачками и вёдрами, но работы, казалось, не убавлялось. Внутри было не лучше. Коридоры, которые Сиэль помнил светлыми и просторными, теперь были темны: многие окна выбили, и их заколотили досками. Свечи горели не везде, и тени от факелов плясали на стенах, делая замок похожим на склеп. Стража, которую он встречал по пути, была новой: не Золотые плащи, которых перебили почти всех, а люди в чёрном, с красными драконами на груди. Люди Гробовщика. Они вошли в тронный зал, и Сиэль замер. Зал был разрушен. Потолок обвалился во многих местах, и сквозь дыры было видно серое, низкое небо. Стены, когда-то украшенные гобеленами и знамёнами, стояли голые, в трещинах и выбоинах. Мраморный пол был залит чьей-то кровью, не всю успели отмыть, и бурые пятна тянулись от самых дверей к трону. А сам трон, Железный трон, символ власти Семи Королевств, стоял на своём месте, нетронутый, но теперь он казался не троном, а могильным камнем. За ним была огромная дыра в стене, которую не спешили восстанавливать. Перед Железным троном стоял Гробовщик, Адриан Таргариен. Он был весь в чёрном: длинный сюртук до колен, сапоги, плащ, ниспадающий с плеч тяжёлыми складками. Короны на нём не было, и это было странно, потому что он уже объявил себя королём, но не надел знак своей власти. Волосы его, серебряные, прямые, лежали на груди и спине, и в них ещё блестела пепельная седина, которую Сиэль помнил с детства. Голова была перемотана белыми повязками, уже промокшими от крови. Они шли от левого виска, через нос, через всю правую щеку. Даже представить было страшно, какой шрам останется от этой раны. Левая рука висела на перевязи, но правая лежала на рукояти меча, который он воткнул в пол перед собой. Он стоял, не шевелясь, и смотрел на входящих. Вокруг, полукругом, стояли лорды и леди Семи Королевств. Те, кто поддержал его, Мормонты, Хайтауэры, Тарли, Ланнистеры, стояли ближе к трону, с гордо поднятыми головами. Те, кого привели силой, жались к стенам, стараясь не встречаться взглядом с новым королём. Кто-то из них дрожал, кто-то молился, кто-то сжимал кулаки, но молчали все. Леди Фрэнсис Мормонт также стояла в чёрном сюртуке поверх белой рубахи, сложив руки за спиной. Её светлые волосы были собраны в хвост, открывая лицо. В этот момент она была как никогда похожа на своего отца. Она повернула голову ко входу, будто почувствовала присутствие племянника. Сиэль и Себастьян вошли в тот момент, когда перед Гробовщиком стоял Мартин Старк. Сиэль узнал его сразу: высокий, суровый, с длинным лицом и серыми глазами, в которых не было страха. Он был одет в серый плащ, на груди — волк, вышитый серебром, и его руки, большие, мозолистые, были скрещены на груди. Он смотрел на Гробовщика, и на его лице не было ни покорности, ни ненависти, только холодная, северная выдержка. Себастьян наклонился к уху Сиэля. — Мартин, — прошептал он. — Мой дядя. Глава дома Старков, упёртый старый волк. Он не преклонит колено. Ни перед кем. Особенно перед мятежником. Сиэль хотел ответить, но в этот момент Мартин заговорил. Голос его был низким, тяжёлым, и в тишине зала он звучал, как набат. — Я помню, — сказал он, и слова его падали в тишину, как камни на лёд. — Много лет назад, когда Север попросил помощи у короны, когда одичалые шли через Стену, и лорды с юга только пожимали плечами, Вы прилетели. Вы и Ваша жена. Он посмотрел на Гробовщика, и в его глазах мелькнуло что-то, что нельзя было назвать ни гневом, ни благодарностью. Только память. — Клодия сожгла трёх великанов, — продолжал он. — А Вы убили вождя одичалых, когда он уже занёс топор над моим отцом. Вы не просили награды. Не просили земли. Вы просто прилетели, потому что мы попросили. Гробовщик молчал. Его лицо, израненное, закрытое повязками, не выражало ничего. — Север в долгу перед Вами, — сказал Мартин, и его голос стал твёрже. — Я помню это. Север помнит. Он опустился на одно колено, и его плащ распластался по каменному полу, как серая тень. Голова его была опущена, но спина оставалась прямой. — Адриан Таргариен, я признаю Вас королём Андалов, Ройнаров и Первых людей, — сказал он. — Владыкой Семи Королевств и защитником державы. В зале было тихо. Те, кто ждал бунта, смотрели на Мартина с удивлением. Те, кто знал северянина, — с уважением. Себастьян стоял, не двигаясь, и его лицо было бледным. — Ахуеть… — прошептал он и Сиэль был полностью с ним согласен. Гробовщик кивнул. Один короткий кивок, и Мартин поднялся, отошёл в сторону, встал среди тех, кто уже принёс присягу. Тишина, которую оставил после себя Мартин Старк, ещё не успела рассеяться, когда из толпы вышел следующий лорд. Сиэль узнал его по рыжеватым волосам и длинному, узкому лицу, которое вечно казалось обиженным. Фреи всегда умели выбирать момент, и сейчас он тоже был выбран специально, чтобы все увидели: не все склонились перед узурпатором. Лорд Уолдер Фрей, молодой ещё, но уже с той надменной складкой у рта, которая передавалась в их роду из поколения в поколение, остановился перед Гробовщиком и не опустился на колено. Он стоял, глядя прямо в лицо королю, и его голос, тонкий, пронзительный, разнёсся по залу: — Я не принесу присяги мятежнику. — Он говорил громко, чтобы слышали все. — Вы убили королеву. Вы разрушили замок. Вы убили её людей. Вы заняли этот трон не по праву, а по праву меча и драконьего пламени. И я, лорд Переправы, не склоню голову перед цареубийцей. В зале стало тихо. Так тихо, что Сиэль услышал, как скрипнула под чьей-то ногой каменная крошка. Лорды замерли, не дыша. Кто-то из тех, кто ещё не присягнул, с надеждой смотрел на Фрея, кто-то из сторонников Гробовщика положил руку на меч. Фрэнсис сделала шаг вперёд, но Алексис остановил её, сжав локоть. Гробовщик не двигался. Он стоял, сложив руки на рукояти меча, и его лицо, израненное, в повязках, не выражало ничего. Только глаза, зелёные и абсолютно спокойные, без огня, без сумасшествия, без гнева, смотрели на лорда Фрея с тем же холодным, тяжёлым вниманием, с каким смотрят на муравья, который вдруг решил перебежать дорогу. И тогда за его спиной что-то дрогнуло. Сначала это был звук. Низкий, глубокий, похожий на далёкий раскат грома, который идёт из-под земли. Он заполнил зал, заставив задрожать стёкла в уцелевших окнах, заставив лордов невольно попятиться. Это был не рёв, не рык — это было дыхание. Дыхание чудовища, которое спало в стене, свернувшись вокруг камней, и теперь просыпалось. В огромной дыре, которую дракон проломил во время штурма, показалась морда. Коса Смерти не спешила. Она высовывалась из темноты медленно, словно давая всем время понять, что происходит. Сначала чешуя, серая, как зимнее небо, покрытая шрамами и следами от стрел, которые так и не вынули. Потом глаза, синие, с вертикальными зрачками, которые сузились, когда они нашли цель. Потом пасть, огромная, с рядами зубов, каждый из которых был длиной с меч. Лорд Фрей замер. Его лицо, ещё секунду назад надменное, побелело, губы дрогнули, но он не отступил. Он стоял, глядя на дракона, и его руки, которые он держал на поясе, опустились. А потом лапа дракона ударила в пол с правой стороны от трона. Грохот был таким, что у Сиэля заложило уши. Мраморная плита, которую не мог сдвинуть десяток мужчин, треснула, и драконья лапа, огромная, с когтями, которые могли бы вырвать дерево с корнем, ушла в пол по самое запястье. Пыль поднялась столбом, и лорды, те, что стояли ближе, отшатнулись, заслоняя лица. Вторая лапа ударила с левой стороны. Ещё один треск, ещё одна плита раскололась, и дракон, опираясь на обе лапы, потянулся, высовываясь из пролома всё дальше. Её голова нависла над Гробовщиком, над Железным троном, над всеми, кто стоял в зале. Она не рычала, не открывала пасть, она просто висела, огромная, неподвижная, и смотрела на лорда Фрея своими огромными глазами, в которых не было ни злобы, ни ярости. Только ожидание. Гробовщик поднял голову, посмотрел на драконицу, затем обратно на лорда Фрея. Его лицо было спокойным, и голос, когда он заговорил, был тихим, почти ласковым: — Справедливый король всегда даёт своим подданным выбор. Я тоже даю его вам всем. Он помолчал, и в этой тишине было слышно, как тяжело дышит дракон, как потрескивают камни под его весом. — Вы можете принести присягу, — сказал Гробовщик. — Или… Он не закончил. Коса Смерти открыла пасть. Это было медленно, почти неохотно. Челюсти раздвигались, обнажая нёбо, чёрное, как пещера, и язык, толстый, серый, который лежал на нижней челюсти, как змея. А там, в глубине, в самом чреве дракона, уже разгорался свет. Сначала оранжевый, потом жёлтый, потом красный, невыносимо яркий, и жар от него был такой, что Сиэль почувствовал его даже у дверей, даже в десятках метрах от трона. Это был не огонь — это была смерть, которая ждала приказа хозяина. Лорд Фрей смотрел в эту пасть, и его лицо было белым, как снег. Его губы шевелились, но звука не было. Он стоял, и его колени дрожали, и руки, которые ещё минуту назад уверенно стояли на поясе, теперь висели плетьми. Он смотрел в глаза дракона, в его пасть, в лицо Гробовщика, который стоял неподвижно, и в его взгляде, наконец, что-то сломалось. Он упал на колени. Не опустился, не склонился — упал, как подкошенный, и его лоб ударился о каменный пол так, что кровь выступила на переносице. — Я… — голос его был чужим, тонким, ломким. — Я приношу… присягу… верности… Слова путались, глотались, он заикался, сглатывал, не мог выдохнуть. Пот заливал глаза, руки тряслись, и он, лорд Переправы, который только что обвинял короля в убийстве, теперь лежал на полу, как червь, и бормотал клятву, которую, наверное, учил с детства, но сейчас не мог вспомнить ни слова. — Ваше… Ваше Величество… я… я признаю Вас… королём Андалов… Гробовщик смотрел на него. Его лицо не изменилось. Только рука, лежащая на мече, чуть шевельнулась, и дракон, как будто поняв этот жест, медленно закрыл пасть. Свет погас, жар отступил, и в зале снова стало холодно и темно. Только глаза дракона, как глаза кошки, которой запретили есть голубя, медленно моргали в темноте. — Встаньте, — сказал Гробовщик. — Вы сделали правильный выбор. Лорд Фрей поднялся, шатаясь, и отошёл в сторону, не глядя ни на кого. Его лицо было мокрым от слёз, соплей или пота, Сиэль не мог разобрать. Он просто стоял у стены, вжавшись в неё, и его губы всё ещё шевелились, повторяя слова, которые он только что произнёс. Дракон, медленно, нехотя, начал убирать голову обратно в пролом. Лапы поднялись, оставляя в полу глубокие, страшные вмятины, и чудовище исчезло в темноте, обиженно и разочарованно проурчав, оставив за собой только запах серы и тихий, едва слышный рокот, который, казалось, шёл из самой земли. Адриан посмотрел на своего ушедшего дракона краем глаза, глубоко вздохнул и вновь повернулся к собравшимся. Сиэль смотрел на это, и в его груди было пусто. Не страх, нет, страх пришёл позже. Сначала была пустота. Такая, какая бывает, когда видишь что-то настолько чудовищное, что сознание отказывается это принимать. А потом только страх, холодный, липкий, поднимающийся откуда-то из живота, сжимающий горло. — Это… — прошептал он, и голос его сорвался. — Тирания, — закончил за него Себастьян, и его голос был таким же тихим, таким же сломанным. — Он не король. Он тиран. Сиэль посмотрел на деда. Гробовщик стоял перед троном, такой же неподвижный, такой же спокойный. Он не смотрел на лорда Фрея, который дрожал у стены. Он смотрел куда-то вдаль. И Сиэль вдруг с ужасом понял, что Адриан смотрит на него. В его глазах не было ни угрозы, ни предупреждения. Только холодная, пугающая уверенность человека, который знает, что отныне никто не посмеет ему перечить. Сиэль отвёл взгляд. Он не мог смотреть в эти глаза. Он смотрел на пол, на трещины, которые оставили драконьи лапы, на кровь, которая не отмылась, и думал о том, что этот человек, его дед, которого он считал просто безумным, оказался хуже, чем он мог когда-либо до этого представить. Он был не безумен. Он был расчётлив. И он только что показал всем, что значит быть королём в его понимании. В зале было тихо. Никто не смел говорить. Никто не смел двинуться. Только где-то в проломе, в темноте, слышалось тяжёлое дыхание дракона, который ждал следующего приказа. А Сиэль стоял у двери, сжимая кулаки, и думал о том, что этот замок, этот трон, эта корона — всё это теперь принадлежит не королю, а чудовищу. И он, наследник, который должен был править, теперь стал заложником в логове зверя. Лорды по очереди приносили клятвы новому королю, теперь уже никто не смел и слова сказать против него. Потом настала очередь Сиэля. Он шёл к трону медленно, чувствуя на себе взгляды всех, кто был в зале. Себастьян остался у двери, но Сиэль чувствовал его присутствие за спиной. Он шёл, и каждый шаг давался ему тяжелее предыдущего, потому что он не знал, что скажет, не знал, как смотреть в лицо человеку, который убил королеву, разрушил замок и теперь стоял перед ним, израненный, в крови, и требовал присяги. Он остановился перед Гробовщиком, и они посмотрели друг на друга, и никто из них не отводил взгляда. Впервые за три года. — Сиэль. Подойди ближе, не бойся, — сказал Гробовщик. Голос его был хриплым, низким, и в нём не было ни угрозы, ни тепла. Сиэль не ответил. Он смотрел на повязки, на рану, которая тянулась через всё лицо, на плечо, которое, наверное, больше никогда не будет двигаться как прежде. Он смотрел на человека, который уничтожил всё, что построила Виктория, и думал: почему? Почему он не сказал? Почему не позвал? — Почему Вы не посвятили меня в свой план? — спросил он, и голос его прозвучал громче, чем он хотел. Гробовщик не отвел взгляда. — Ты ребёнок, — сказал он. — И я не мог рисковать. — Я наследник, — возразил Сиэль. — Я имел право знать. — Наследник, — повторил Гробовщик, и в его голосе зазвенел металл. — Наследник, который три года не писал мне ни одного письма. Наследник, который уходил, когда я подходил. Наследник, который даже не знает, кто служит ему и почему. Он перевёл взгляд на Себастьяна, который стоял у двери, и его глаза сузились. — Какого хрена бастард Старков до сих пор делает у Таргариенов? — спросил он, и в голосе его прозвучала такая холодная, такая тяжёлая сталь, что Сиэль невольно шагнул назад. Себастьян, стоявший у двери, тяжело сглотнул. По его спине пробежала капелька пота. Он вспомнил их последнюю встречу, их поцелуй в коридоре, и вдруг обречённо понял, что Гробовщик злится на него. Сильно злится. Себастьян закрыл глаза, понимая, что это, наверное, последний его день и, после того как Коса Смерти сначала сожжёт, а затем съест его, Красный Бог уже не поможет. — Он… — начал Сиэль. — Я спрашиваю не тебя, — перебил Гробовщик, не сводя глаз с Себастьяна. — Я спрашиваю его. Себастьян не двинулся с места. Его лицо было внешне спокойным, но Сиэль видел, как внутри Себастьян прощается с жизнью и, наверное, первый раз молится. — Я служу лорду Сиэлю, — сказал он, и голос его был ровным. — Потому что он взял меня на службу, когда никто не нуждался во мне. И потому что я дал клятву. — Клятву, — усмехнулся Гробовщик, и в этой усмешке было что-то такое, отчего Сиэль похолодел. — Бастард Старков, который появляется из ниоткуда, спасает моего внука, три года живёт на моём острове, ест мой хлеб, носит ливрею моего дома. И я должен верить, что всё это — просто клятва? — Вы можете верить во что хотите, — ответил Себастьян. — Я не могу это изменить. В зале было тихо. Лорды переглядывались, и шепот, который пробежал по рядам, был похож на шорох сухих листьев. Мартин Старк не сводил взгляда со своего племянника и держал руку на мече. Гробовщик смотрел на бастарда, и его лицо, израненное, изуродованное, не выражало ничего. Потом он перевёл взгляд обратно на Сиэля. — Принеси присягу, — сказал он. — Или уходи. Выбор за тобой. Сиэль стоял, и в его груди всё кипело. Он хотел кричать, хотел спросить, почему дед не доверяет ему, почему он собрал этот совет, почему в нём нет никого, кто не был бы на стороне Гробовщика. Но он смотрел в лицо деда, на его раны, на его руки, которые когда-то держали его маленьким, и понимал: если он сейчас уйдёт, назад дороги не будет. Он опустился на одно колено. — Я приношу Вам клятву верности, — сказал он, и голос его не дрожал. — Как Ваш внук. Как Ваш наследник. Как наследник Железного трона. Он не смотрел на Гробовщика. Он смотрел в пол, на размытые пятна крови, которые не отмыли, и думал о том, что эта кровь, может быть, была кровью королевы. Или кровью тех, кто пытался её защитить. Или кровью самого Гробовщика, которую он оставил здесь, когда шёл к трону. Гробовщик кивнул. — Встань, — сказал он. — Ты остаёшься в столице. Тебе нужно учиться. Ты слишком долго был один на своём острове в кругу непонятных людей. Сиэль поднялся. Он хотел возразить, сказать, что ему не нужны учителя, что он уже знает всё, что нужно знать наследнику, но Гробовщик смотрел на него, и в его глазах было что-то, что заставило его промолчать. — Через две недели — мой юбилей, — сказал Гробовщик. — Ты — мой наследник. Твоё место здесь. — Я останусь, — ответил Сиэль. — Но только на время. Гробовщик не ответил. Он повернулся к лордам, которые ждали, и поднял руку. — Сегодня я объявляю состав Малого совета, — сказал он, и голос его, хриплый, усталый, разнёсся по залу. — Те, кто помог мне восстановить справедливость, займут места, которые заслужили по своему праву. Он начал перечислять, и каждое имя падало в тишину, как капля крови на камень. — Десница короля — Отелло Тарли. Отелло вышел вперёд и склонился в поклоне. Он был немного моложе Гробовщика, с пушистой копной тёмно-зелёных волос, в темноте практически чёрными. Он был одет в чёрную рясу мейстера в пол, на его груди висела медная цепь. — Мастер над монетой — Клаус Ланнистер. Клаус, молодой, светловолосый, в золотом дублете, улыбнулся. Его улыбка была вежливой, но глаза оставались холодными. — Мастер над шептунами — Лау Аррен. Лау, который когда-то был Бейлишем, но сменил имя, когда получил Речные земли, вышел вперёд с низким поклоном. Его лицо было спокойным, но Сиэль видел, как блеснули его глаза, глаза человека, который наконец получил то, чего хотел. — Мастер над законами — Фрэнсис Мормонт. Фрэнсис выступила из толпы, и Сиэль увидел, как её лицо, обычно твёрдое, дрогнуло. Она посмотрела на отца, и в её взгляде было что-то, чего Сиэль не мог понять. Гордость? Замешательство? И то, и другое. — Мастер над кораблями — Дитрих Хайтауэр. Дитрих, высокий, темноволосый, полный, поклонился коротко, но по-военному. — Лорд-командующий Королевской гвардии — Алексис Мормонт. Алексис вышел вперёд, и Сиэль заметил, как его рука легла на плечо жены. Он не улыбался, но в его глазах было спокойствие человека, который знает, что делает. — Великий мейстер — также Отелло Тарли, — закончил Гробовщик. — Отныне состав Малого совета таков. В зале было тихо. Слишком тихо. Сиэль смотрел на лица тех, кто стоял перед ним, и не видел ни одного человека, который не был бы на стороне Гробовщика. Ни одного, кто не помогал ему убивать королеву. Ни одного, кто не получил бы выгоду от её смерти. — Только те, кто помогал, — прошептал он, и Себастьян, стоявший за спиной, кивнул. — Только те, кто помогал, — повторил бастард. Сиэль смотрел на Малый совет, на деда, который стоял перед троном, на людей, которые теперь будут править Семью Королевствами, и чувствовал, как в груди разрастается что-то тяжёлое, холодное. Он не знал, что это было. Страх? Недоверие? Или понимание того, что он, наследник, оказался лишним на этом празднике, где места раздавали тем, кто проливал кровь, а не тем, кто носил имя. — Ты недоволен, — сказал Гробовщик, глядя на него. — Я вижу. — Я не понимаю, — ответил Сиэль. — Почему в совете нет никого, кроме Ваших сторонников? Где дома, которые не поддержали Вас? Где те, кто остался верен короне? — А ты бы окружил себя теми, кому не доверяешь? К тому же, они получили то, что заслужили, — ответил Гробовщик. — Те, кто поддерживал Викторию, поддерживали ложь. Те, кто помог мне, помогли правде. Я не собираюсь награждать тех, кто был против меня. — Это не правда, — сказал Сиэль, и голос его дрогнул. — Это месть. И убийство. Гробовщик посмотрел на него долгим взглядом. Его лицо, израненное, в повязках, было непроницаемо. — Ты ещё молод, — сказал он. — Когда ты станешь старше, ты поймёшь, что правда и месть — это одно и то же. Он спустился со ступеней и медленно пошёл к выходу, и его шаги эхом разносились по пустому залу. Лорды расступались перед ним, и никто не смел поднять голову, опустившись в поклоне. Сиэль остался стоять, глядя на Железный трон, который возвышался в полумраке. Себастьян подошёл и встал рядом. — Ну что, господин, — сказал он, и голос его был тихим. — Остаёмся? — Остаёмся, — ответил Сиэль. — Нам нужно узнать, что он задумал. — Он задумал править, — усмехнулся Себастьян, но в усмешке не было веселья. — И, кажется, он не собирается ни с кем делиться. Сиэль не ответил. Он смотрел на дверь, за которой скрылся дед. Он вдруг подумал: а действительно ли этого хотела его бабка Клодия, ради которой Гробовщик и пошёл на это кровопролитие. — Пойдём, — сказал он. — Нам нужно обустроиться. Они пошли по коридору, и их шаги гулко отдавались в пустоте. За окнами уже темнело, и в трещинах стен завывал ветер, и Сиэлю казалось, что он слышит в этом вое голос королевы, которая кричит, падая с трона, и голос Клодии, которая плачет под землёй, и голос его собственного брата, который зовёт его оттуда, откуда никто не возвращается. Он шёл, и рядом шёл Себастьян, и впервые за три года Сиэль не знал, что будет завтра. Он не знал, сможет ли доверять деду. Не знал, сможет ли доверять тем, кто его окружает. Он не знал даже, сможет ли доверять себе, потому что в груди у него, там, где должна быть холодная, железная воля, теперь было только одно: страх. Страх перед будущим, которое наступило слишком быстро, и перед прошлым, которое всё никак не хотело отпускать.