Глава 14. Юбилейный турнир

После того дня, когда лорд Фрей на коленях ползал перед драконом, о Гробовщике заговорили иначе. Прозвище «Сумасшедший принц», которое тянулось за ним десятилетиями, умерло в тот же миг, когда Коса Смерти открыла пасть над тронным залом. Теперь его называли иначе. Король-Убийца. Мятежный Король. Король Смерти. Король-Жнец. Лорды шептали эти имена за спиной, а простой народ, который всегда любил страшные сказки, повторял их на площадях, в тавернах, у костров. Гробовщик стал легендой при жизни, человеком, который сжёг королеву, разрушил замок и поставил на колени Семь Королевств. И никто больше не называл его безумцем. Безумцев боятся по-другому. Над ними смеются, крутят пальцем у виска, запрещают своим детям общаться с ними. Гробовщика же боялись так, как боятся смерть. От него не было спасения и не было против него оружия. Сиэль и Себастьян провели в Красном замке две недели. Дни тянулись медленно, тяжёлые, как свинец. Гробовщик настаивал, чтобы внук присутствовал на каждом заседании Малого совета, и Сиэль сидел там, молчаливый, с лицом, которое не выражало ничего. Он слушал, как лорды спорят о налогах, о войсках, о том, как удержать королевство, которое вот-вот развалится. Он смотрел на деда, который сидел во главе стола с непроницаемым лицом, и не мог простить его. Не за то, что тот убил королеву. Не за то, что разрушил замок. За то, что не сказал. За то, что оставил его в стороне, как ребёнка, которому не доверяют тайн. За то, что тётя Фрэнсис, которую он считал своей, тоже была в заговоре и молчала. Викторию похоронили в тот же день, когда короновали Адриана. Её тело завернули в чёрную ткань, уложили на постамент и сожгли. Кроме Сиэля и Себастьяна на похоронах больше практически никого не было. Знать не пришла, боясь гнева и подозрения Гробовщика. Фрэнсис и Алексиса тоже не было. Только какие-то дальние родственники Виктории со стороны её покойного мужа и сам Сиэль. Смотря на горящее тело, он злился, сжимая кулаки. Гробовщик даже не удосужился устроить прошлой королеве достойные проводы. Себастьян, как мог, поддерживал его. Они гуляли по разрушенным коридорам, сидели на стенах, смотрели на море. Но между ними тоже было что-то, что изменилось, какая-то тишина, которую Сиэль не мог нарушить. Он не знал, что случилось в ночь после турнира на Медвежьем острове, но чувствовал: что-то произошло. Себастьян тогда стал другим: тише, задумчивее, и иногда, когда он думал, что на него не смотрят, его взгляд уходил куда-то вдаль, и на губах появлялась странная, незнакомая усмешка. Сиэль не спрашивал. Он боялся ответа. На третий день после присяги, на рассвете, когда небо только начинало розоветь, дверь в комнату Сиэля открылась без стука. Фрэнсис стояла на пороге, в чёрном платье, с лицом, которое было спокойным, но глаза её были красными. — Вставай, — сказала она. — Одевайся. Ты идёшь со мной. Сиэль поднялся с постели, ещё не проснувшийся, ещё не понимающий. — Куда? — Не спрашивай. Просто иди. Он оделся молча. Себастьян, который спал в соседней комнате, вышел в коридор, когда услышал голоса, но Фрэнсис подняла руку: — Ты остаёшься. — Миледи… — Это не твоё дело, — голос её был твёрдым, но не злым. — Останься. Себастьян посмотрел на Сиэля, и в его взгляде было что-то, что заставило мальчика кивнуть. Всё в порядке. Я справлюсь. Они шли по коридорам, пустым в этот ранний час, и шаги их гулко отдавались в тишине. Сиэль смотрел на тётю, на её прямую спину, на руки, сжатые в кулаки, и думал: сейчас. Сейчас меня отведут на казнь. Или в темницу. Или скажут что-то, что изменит всё. Он готовился к худшему, потому что в последние недели только худшее и случалось. Но они вышли из замка, прошли через двор, мимо спящей стражи, и поднялись на холм, что возвышался над городом. Тот самый холм, где когда-то стояли катапульты, откуда стреляли по дракону. Теперь здесь было пусто, только ветер гулял по вытоптанной траве, и небо над головой было чистым, розовым, обещающим тёплый день. На вершине холма была Коса Смерти. Драконица не двигалась, когда они подходили. Она лежала, свернувшись кольцом, и её голова покоилась на лапах. Глаза её были открыты, и они смотрели туда, где на деревянном помосте, обложенном хворостом и сухими ветками, лежало тело. Оно было завёрнуто в чёрную плотную ткань, которая обрисовывала изгибы того, что под ней было — что-то маленькое, ссохшееся, нечеловеческое. Сиэль остановился. Он понял. Рядом с помостом стоял Гробовщик. Он всё так же был весь в чёрном: сюртук, плащ, сапоги, и только волосы, серебряные, чистые, лежали на плечах, как свежий снег. Короны на нём не было. Лицо его, израненное, в повязках, было спокойным, но глаза пустые. Абсолютно пустые. Такие Сиэль видел только однажды: когда смотрел на своего брата после того, как старик в красном вырезал ему сердце. Это были глаза человека, который уже умер, но ещё стоял на ногах. Фрэнсис подошла к отцу, встала рядом. С ней был Алексис и их дети: Эдвард, серьёзный, бледный, и Лиззи, которая держалась за мать и смотрела на тело с таким ужасом, какой бывает только у детей, которые слишком рано узнают, что такое смерть. Сиэль стоял в стороне, не зная, что делать. А потом Лиззи отпустила мать, подошла к нему и взяла его за руку. Её пальцы были холодными, но она сжала его руку так крепко, что он почувствовал, как бьётся её пульс. — Это бабушка, — прошептала она. — Настоящая. Сиэль кивнул. Он не мог говорить. Он смотрел на тело, завёрнутое в ткань, и думал о том, что эта женщина, которую он никогда не знал, которую помнил только по портретам и рассказам отца, лежала семнадцать лет в подвале, под черепом своего дракона, и ждала. Ждала, пока её найдут. Ждала, пока её муж не убьёт за неё королеву и не разрушит половину замка. Ждала, пока её не сожгут по-настоящему, как и положено Таргариенам. Гробовщик поднял голову. Он смотрел на небо, на розовые облака, на солнце, которое только начинало подниматься, и его лицо было спокойным. Только руки, висящие вдоль тела, дрожали. — Дракарис, — сказал он. Голос его был совсем тихим, но дракон услышал. Коса Смерти подняла голову, расправила крылья, и её пасть раскрылась. Красный, нестерпимо яркий огонь ударил в помост, и ткань вспыхнула мгновенно, как бумага, и хворост загорелся, и пламя поднялось к небу, такое жаркое, что Сиэль почувствовал его даже на расстоянии. Они стояли и смотрели. Гробовщик — неподвижно, как статуя. Фрэнсис — обняв мужа, уткнувшись лицом ему в плечо. Эдвард — сжав зубы. Лиззи — закрыв глаза, и её губы шевелились, шептали молитву. Сиэль смотрел на огонь, и ему казалось, что он видит в этом пламени всё: лицо своей матери, отца, брата, их дом, который сгорел, их жизнь, которая оборвалась. И сейчас, когда тело Клодии наконец превращалось в пепел, ему казалось, что что-то заканчивается. Что-то, что длилось семнадцать лет, а может и многие века. Когда огонь погас, и от тела осталась только горстка пепла, Гробовщик пошевелился. Он подошёл к помосту, и его руки, холодные и тонкие пальцы, зачерпнули пепел рукой и растёрли в ладони. Чтобы удостовериться. Чтобы своими глазами увидеть, своими ушами услышать, своими руками потрогать. Чтобы успокоиться. Она умерла и ушла. Ушла к родителям, к сестре, к их с Адрианом детям, к их внуку. Его лицо, освещённое утренним солнцем, было лицом человека, который наконец-то может отпустить. — Теперь ты свободна, — сказал он на древнем валирийском, и голос его был таким тихим, что Сиэль едва расслышал. — Иди к предкам. Я скоро приду. Он опустил руку, прах осыпался на траву, и пошёл прочь, не оглядываясь. Дракон поднялся в воздух, и его тень скользнула по холму, по городу, по замку, и исчезла в небе. Фрэнсис отпустила мужа, подошла к Сиэлю. Её лицо было мокрым от слёз, но она уже не плакала. — Теперь ты знаешь, — сказала она. — Зачем он это сделал. — Я и так знал, — ответил Сиэль. — Но вы могли мне сказать. Вы все могли. — Мы не могли, — сказала Фрэнсис. — Если бы кто-то узнал, если бы Виктория поняла, что мы готовимся… она бы убила его. И тебя. И всех нас. Сиэль, ты должен понять. Это не твоя война, а его. С самого начала это была его война, которую он наконец выиграл. За что ты его винишь? Сиэль молчал. Он обернулся и посмотрел на уходящего мужчину, чьи длинные волосы развевались на ветру. Он смотрел и думал о том, что гнев, который он носил в себе, вдруг стал меньше. Не ушёл, просто стал другим. Он понял, почему дед не сказал. Но простить всё равно ещё не мог. — Пойдём, — сказала Фрэнсис, беря его за руку. — Нам нужно готовиться к турниру. — К турниру? — переспросил Сиэль. — Отец хочет, чтобы все видели: королевство живёт. Даже после всего. Сиэль кивнул. Они пошли вниз, к замку, и солнце уже поднялось высоко, и город внизу просыпался, и жизнь продолжалась, как будто ничего не случилось. А через пару дней начался турнир. Юбилей Адриана Таргариена, нового короля, стал событием, которого ждала вся Королевская Гавань. Город, ещё не оправившийся от штурма, за две недели до торжества преобразился: улицы расчистили, развалины завесили огромными полотнищами с трёглавым драконом, на площадях поставили столы для простого люда. Красный замок, несмотря на всё ещё зияющие раны, украсили знамёнами, а в тронном зале, где ещё не выветрился запах гари, накрыли столы для самых знатных гостей. Турнирное поле раскинулось за стенами замка, на том самом месте, где когда-то стояли катапульты. Сейчас здесь были возведены деревянные трибуны, обитые алым бархатом, и королевская ложа, отделанная золотом и чёрным деревом. Гробовщик сидел в центре, в кресле с высокой спинкой, и его лицо, всё ещё перемотанное повязками, было непроницаемо. Впервые за эти две недели он надел корону. Она была сделана из тонкого светлого серебра, небольшая, легко терявшаяся в светлых волосах. У короны было семь прорезей и в них угадывались гербы каждого из Семи королевств, посередине — герб Таргариенов. Над каждой прорезью был вставлен небольшой драгоценный камень идеально белого цвета. Сиэль долго смотрел на эту корону, изучал её. Он пришёл к мысли, что этот драгоценный аксессуар совершенно не подходил человеку по прозвищу Король-Убийца, а уж тем более Гробовщик или Жнец. Себастьян выступал на ристалище, представляя сторону Таргариенов с Драконьего Камня и самого Сиэля. К этому турниру для него подготовили новые доспехи. Оружейники Красного замка работали над ними две недели, и результат превзошёл все ожидания. Доспехи были чёрными, не той чернотой краски, которая выцветает и тускнеет, а глубокой, матовой чернотой валирийской стали, в которую при выплавке добавляли пепел драконьего костра. Они были массивнее тех, что он носил раньше, тяжёлые наплечники, закрывающие плечи и часть груди, латные перчатки с усиленными костяшками, нагрудная пластина, выгнутая так, чтобы отводить удары копья. Но при всей своей массивности доспехи сидели на нём идеально, как вторая кожа, не сковывая движений. Шлем был особенным. Высокий, остроконечный, с узкой прорезью для глаз, он напоминал морду дракона с изогнутым к небу хребтом, шедшим по верхней части шлема. Поверх доспехов был накинут плащ, чёрный, тяжёлый, из плотной шерсти, расшитой серебряной нитью. На спине алел трёхглавый дракон Таргариенов, его крылья были расправлены, и в свете утреннего солнца они, казалось, горели. Плащ крепился к наплечникам массивными застёжками в виде драконьих голов с рубиновыми глазами, и когда Себастьян садился на коня, он струился по крупу животного, как крыло. Конь под ним тоже был чёрным — огромный жеребец из конюшни самого Гробовщика, подарок, о котором Себастьян не просил, но и не отказался. Животное нервно перебирало ногами, косило глазом, чувствуя всадника, но Себастьян держал его твёрдой рукой, и они двигались как одно целое — зверь и воин, чёрные, хищные, опасные. Он выехал на поле, и трибуны замерли. Кто-то узнал его по вчерашним победам, кто-то — по плащу, который носил только тот, кто служит дому Таргариенов. Кто-то вспомнил прозвище: Вороний Рыцарь, защитник Висэля Таргариена с Драконьего Камня. А кто-то вспомнил происхождение: бастард Старков с Севера. Но сегодня в нём было что-то новое, что-то, что заставило даже старых рыцарей прищуриться. Он был не просто бастардом Старков, не просто защитником наследника. Он был воином, которого боялись, и это чувствовали все. Себастьян поднял копьё, приветствуя королевскую ложу, и в этом жесте было что-то от вызова. Гробовщик смотрел на него из-под руки, и его лицо, израненное, в повязках, не выражало ничего, но Сиэль, сидевший рядом, заметил, как пальцы деда сжали подлокотник кресла. — Признаю, Сиэль, твой бастард хорош, — сказала Фрэнсис, сидевшая по другую руку. — Он лучший, — ответил Сиэль, и в его голосе не было хвастовства. Только уверенность. Себастьян развернул коня и поскакал к дальней стороне поля, где уже ждал его первый соперник. Плащ развевался за его спиной, и в лучах солнца алый дракон то вспыхивал, то угасал, как живой. Соперники падали один за другим. Рыцари из Штормовых земель, лорды с Запада, наёмники из Браавоса — все они не могли устоять против его напора. Он бил точно, жестко, с той расслабленной грацией, которая делала его движения почти танцевальными. Публика, поначалу сдержанная, к середине дня уже ревела, требуя новых побед. Сиэль сидел в королевской ложе, рядом с Фрэнсис и Лиззи, и смотрел на Себастьяна с тем странным, смешанным чувством, которое он испытывал всегда, когда видел его в бою. Гордость? Ревность? Страх? Он не знал. Он только чувствовал, как сжимается сердце, когда копьё противника проходило слишком близко, и как оно разжимается, когда Себастьян сбивал очередного соперника с коня. Он смотрел, как Себастьян объезжает поле после очередной победы, поднимая копьё в знак благодарности зрителям, и думал о том, что тётя права. Себастьян был его. Не как слуга, не как телохранитель. Как-то иначе. Как-то так, что у этого слова не было имени. В финале Себастьян встретился с сэром Артуром, бывшим командиром королевской гвардии, который остался верен Гробовщику после переворота. Старый рыцарь был опытен, хитер, и первые минуты поединка казалось, что он возьмёт верх. Но Себастьян был быстрее. Он ушёл от удара, развернул коня, и его копьё нашло щит противника с такой силой, что сэр Артур вылетел из седла и рухнул на землю, подняв облако пыли. Толпа взревела. Себастьян, тяжело дыша, развернул коня и медленно поехал к королевской ложе, на ходу снимая свой шлем. Его доспехи блестели на солнце, лицо было раскрасневшимся от напряжения, но глаза горели. Он остановился перед ложей, поднял забрало и посмотрел прямо на Гробовщика. — Ваше Величество, — сказал он, и голос его, громкий, звонкий, разнёсся над полем. — Я прошу венок победителя. Венок — символ благословения короля. Традиция старая, забытая, но в этот день она обрела новую жизнь. Гробовщик смотрел на бастарда, и его лицо по-прежнему оставалось спокойным и пустым. Только глаза чуть сузились. Медленно он поднялся, взял с подноса лавровый, перевитый алыми лентами венок и подошёл к краю ложи. Они смотрели друг на друга, король и бастард, и в этом взгляде было что-то, что заставило толпу замолчать. Гробовщик протянул руку, наклонился, и Себастьян наклонил голову в ответ, позволяя надеть венок. Пальцы Адриана соприкоснулись с волосами Себастьяна на мгновение, и Сиэль, сидевший в ложе, увидел, как дрогнула рука его деда. — Благословляю тебя, — сказал Гробовщик, и голос его был тихим, но его услышали все. — Как победителя. Себастьян поднял голову, и на его губах заиграла улыбка — та самая, которой он улыбался только в минуты истинного торжества. — Благодарю, Ваше Величество, — сказал он. Он развернул коня и поскакал прочь, и венок на его голове развевался по ветру, и толпа кричала, и трубы играли, и Сиэль смотрел на это всё и чувствовал, как что-то тяжёлое, холодное опускается в его грудь. Он не знал, что это было. Возможно, понимание того, что Себастьян, который всегда был его, теперь принадлежит кому-то другому.

***

Пир после турнира был долгим, шумным, и вино лилось рекой. Гости пили за здоровье короля, за его победу, за процветание Семи Королевств, и только Сиэль сидел в углу, сжимая кубок, из которого не сделал ни глотка. Он смотрел, как Себастьян, уже без доспехов, в простой чёрной рубахе, пьёт с рыцарями, смеётся, и его лицо раскраснелось от вина и веселья. Сиэль не пил. Он смотрел, как бастард поднимает кубок за здоровье какого-то лорда, как хлопает его по плечу, как его смех, громкий, беззаботный, разносится по залу, заглушая даже музыку. В этом смехе было что-то чужое, что-то, что Сиэль слышал в нём редко. Себастьян всегда был насмешлив, всегда держал дистанцию, даже когда они оставались вдвоём. Но сейчас он был другим: открытым, расслабленным, почти счастливым. И Сиэль не знал, что с этим делать. Он сидел в тени колонны, в том самом углу, где его никто не искал, и смотрел, как его мир медленно меняется. Себастьян больше не стоял за его спиной. Себастьян пил с рыцарями, танцевал с дамами, и его глаза, когда он смеялся, не искали разрешения, не спрашивали, всё ли в порядке. Он был свободен. И это пугало Сиэля больше, чем любой враг. Он перевёл взгляд на деда. Гробовщик сидел во главе стола. Рядом с ним сидела Фрэнсис с Алексисом, члены Малого Совета. Адриан медленно пил вино и о чём-то говорил с Отелло. Медленно. Расслабленно. Спокойно. Он вёл себя как старый, вернувшийся с долгой охоты хищник. Сиэль увидел, как мужчина выдохнул, откинулся на спинку стула, улыбаясь краями губ и отвёл взгляд от Отелло куда-то в зал. Он смотрел на танцующих, на пьющих, на смеющихся, и его глаза раньше абсолютно пустые, медленно разгорались, как огонь, в который наконец-то подкинули дров и угля. Сиэль думал, что он, наверное, тоже чувствует себя чужим на этом празднике. Но потом заметил, куда направлен взгляд деда. На Себастьяна. И в этих глазах вдруг мелькнуло что-то, чего Сиэль не мог понять. Желание забрать то, что ему не принадлежит и никогда не принадлежало. Как Железный трон. Так понял Сиэль этот непонятный для него взгляд. Сиэль отвернулся. Он не хотел видеть это. Он не хотел знать, что его дед, который должен был быть мёртв для него, который был врагом, убийцей королевы, узурпатором, что этот человек смотрит на Себастьяна так, как не смотрел ни на кого и никогда раньше. Он не хотел думать о том, что это значит. Он хотел просто сидеть здесь, в тени, и ждать, когда закончится этот пир, когда закончится этот день, когда всё вернётся на свои места. Но ничего не возвращалось. Он не знал, сколько времени просидел так, смотря вниз в свой кубок и думая. Он наконец поднял голову, чтобы посмотреть на Себастьяна, найти его лицо в толпе, найти его смех, его движения, и вдруг понял, что не находит. Бастард исчез. Сиэль не заметил этого сразу. Только когда его взгляд, в который раз скользнувший по залу, не нашёл знакомой фигуры, он напрягся. Он встал, выглянул из-за колонны, прошёлся взглядом по столам, по танцующим, по тем, кто стоял у стен. Нигде. Ни чёрной рубахи, ни тёмных волос, ни этой его ленивой, опасной грации. Только пустой кубок на столе, только скомканная салфетка, брошенная второпях, и след от вина, который уже высыхал. Сиэль перевёл взгляд на кресло короля. Оно пустовало. Он не заметил, когда Гробовщик ушёл. Может быть, давно, может быть, только что. Но теперь кресло было пустым, и в этом пустом кресле было что-то такое, что заставило сердце Сиэля сжаться. Ему впервые стало страшно остаться одному в толпе людей. Он, единственный наследник, который должен был править, оказался лишним на этом празднике, где места раздавали тем, кто проливал кровь, а не тем, кто носил имя. Он встал. Кубок выпал из рук, и вино разлилось по скатерти тёмным пятном, но никто не заметил. Все смотрели на танцующих, на музыкантов, на тех, кто пил и смеялся. Никто не смотрел на него. Он был один. Он всегда был один. Он пошёл к выходу, и его шаги тонули в шуме пира. Никто не окликнул его, не спросил, куда он идёт. Только Фрэнсис, сидевшая с мужем, подняла голову и посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Она что-то знала. Она всегда что-то знала. Но она не остановила его. Сиэль вышел в коридор. Здесь было тихо. Свечи горели не везде, и тени от факелов плясали на стенах, делая замок похожим на лабиринт. Он не знал, куда идти. Он не знал, что ищет. Но ноги сами несли его вперёд, в ту сторону, где, как он чувствовал, было что-то, что он должен был увидеть. Он остановился у поворота, прижался спиной к стене и выглянул. В дальнем конце коридора, там, где горело меньше всего свечей, где окна выходили во внутренний двор, там он увидел их. Две тени. Себастьян — в чёрной рубахе, с растрёпанными волосами. И Гробовщик — в своём тёмном сюртуке, с повязками на лице. Они стояли близко. Слишком близко. Сиэль не слышал, о чём они говорят, но видел, как Себастьян смеётся, как кладёт руку на плечо мужчины, как тот не отстраняется. А потом Гробовщик взял его за руку, и они пошли дальше, туда, где коридор уходил в темноту. Сиэль остался стоять у стены. Он смотрел им вслед, и в его груди было пусто. Не больно. Не обидно. Пусто. Как будто всё, что он чувствовал, всё, что он держал в себе, вдруг исчезло, оставив только холод и тишину. Он не знал, сколько простоял так. Может быть, минуту, может быть, час. В коридоре было тихо, только ветер гудел за окном и где-то далеко играла музыка. Он вернулся в зал. Пир продолжался. Вино лилось, музыка играла, люди смеялись. Никто не заметил, что его не было. Никто не заметил, что короля нет. Никто не заметил, что бастард исчез. Сиэль сел на своё место, взял новый кубок, но не пил. Он смотрел на пустое кресло короля и на пустой стул Себастьяна, и думал о том, что мир, который он строил три года, рушится. И он ничего не может с этим сделать. Только сидеть и смотреть, как всё, что было его, уходит к тем, кто умеет брать, не спрашивая разрешения.

***

Сады Красного замка были разрушены. От тех, что когда-то славились на все Семь Королевств, где розы цвели круглый год, а фонтаны били хрустальными струями под аккомпанемент соловьиных трелей, теперь остались только обломки. Мраморные дорожки раскололись, и сквозь трещины пробивалась жёсткая, серая трава, похожая на щетину. Фонтаны, которые помнили ещё короля Эйриса, лежали грудами расколотого камня, и вода, застоявшаяся в их разбитых чашах, пахла тиной и гнилью. Кусты роз, вывороченные с корнем, валялись там, куда их отбросила взрывная волна, их сухие ветви торчали вверх, как скрюченные пальцы, а лепестки, когда-то алые, теперь почернели и рассыпались в прах при малейшем прикосновении ветра. Статуи, украшавшие сад, тоже не уцелели. Боги, герои, драконы — всё было сломано, обезглавлено, сброшено с пьедесталов. Статуя первого Эйгона лежала лицом вниз, его каменный дракон раскололся надвое, и голова чудовища закатилась под куст, скалясь из темноты. Венера, которую привезли из Мира, стояла без рук и без головы, и в её изуродованном теле угадывалось что-то человеческое, что-то такое, что заставляло отводить глаза. Но в дальнем углу, у стены, которая чудом уцелела, сохранилось одно место. Стена здесь была старой, сложенной ещё при Завоевателе, и её чёрные камни устояли даже против драконьего гнева. В стене была ниша, и в ней скамья из чёрного дерева, потемневшего от времени, с резными драконьими головами на подлокотниках. Говорили, что на этой скамье любила сидеть королева Виктория, когда хотела побыть одна. Теперь на ней сидел человек, полностью противоположный ей, но также искавший покоя. Гробовщик сидел, развалившись, как пьяный матрос в портовой таверне, а не как король Семи Королевств. Его ноги были вытянуты, спина согнута, и он откинулся на спинку скамьи так, что голова его запрокинулась, открывая горло, перевязанное бинтами, которые уже намокли от пота и крови. Повязки на его лице сбились, и рана, которая тянулась через всю правую щеку, была видна, края её ещё не зажили, и в тусклом свете, пробивавшемся сквозь тучи, она казалась чёрной, как пропасть. Он был пьян. Его никто и никогда не видели настолько пьяным. Он всегда был собран, всегда контролировал себя, даже когда горевал, даже когда убивал. Но сейчас сомнений не было: пустая бутылка из-под дорнского красного, валявшаяся у его ног, и кубок, который он выронил, и теперь вино разливалось по камням чёрной лужей, говорили сами за себя. Его дыхание было тяжёлым, неровным, и в тишине разрушенного сада оно звучало особенно громко. Его лицо было бледным. Не той благородной бледностью Таргариенов, которая досталась им от крови дракона, а той мертвенной, восковой бледностью, которая бывает у людей, которые слишком долго не спали, слишком много потеряли и слишком много выпили. Кожа под повязками казалась прозрачной, и на ней проступали синие прожилки вен. Губы, обычно сжатые в тонкую линию, сейчас были расслаблены, и они шевелились, как будто он говорил с кем-то, кого никто не видел. Глаза его были закрыты, и это было странно, потому что Гробовщик всегда смотрел. Он смотрел на всех, всегда, даже когда казалось, что он не видит. А сейчас он был где-то далеко, в том месте, куда не могли добраться ни вино, ни память. Вокруг было тихо. Так тихо, что слышалось, как потрескивают камни, остывая после дневного жара, как где-то далеко, в городе, лает собака, как шуршит по земле сухой лист, который принесло неизвестно откуда. И в этой тишине Гробовщик казался не человеком, а частью руин: таким же разрушенным, таким же покинутым, таким же забытым. Скамья, на которой он сидел, была единственным уцелевшим местом в этом саду, и это было страшно. Потому что казалось, что она уцелела только для него, чтобы он мог сидеть здесь, среди обломков, и пить вино, и ждать, когда земля разверзнется и заберёт его туда, где уже были все, кого он любил. Себастьян нашёл его не сразу. Он бродил по замку, перешагивая через обломки, и сам не знал, что ищет. Ноги принесли его сюда, к этой скамье, к этому человеку, к которому его так влекло. Он стоял у входа в сад, прислонившись к обломку стены, и смотрел на Гробовщика долгим, изучающим взглядом. Он не торопился подходить, давая себе время понять, что он видит. Король, который две недели назад заставил лордов Семи Королевств дрожать перед драконом, сейчас сидел на скамье, как бездомный пьяница. Себастьян сделал шаг, и под его ногой хрустнула ветка. Гробовщик не пошевелился. Он не открыл глаза, не повернул голову, только сказал, тихо, хрипло: — Уходи. Не надо тебе здесь быть. Но в его голосе не было угрозы. Только усталость. Такая глубокая, что, казалось, она въелась в самые кости. Себастьян не ушёл. Напротив, он подошёл ближе, сел на скамью рядом, и под его весом старая древесина жалобно скрипнула. — Ваше Величество, — сказал он, повернув к мужчине голову. Гробовщик всё ещё не открывал глаз. — Уходи, — он повторил, и голос его был хриплым, тяжёлым. Себастьян всё ещё не собирался уходить или шевелиться, он только смотрел. У Гробовщика было много лиц. Одни говорили, что он безумец. Сиэль говорил, что он тиран. Товарищи Гробовщика говорили, что он бесстрашный воин. А Себастьян видел перед собой просто мужчину. Адриана, даже не Таргариена. Мужчину, который боялся своих чувств, которому проще было оставаться одному, чем кому-то доверять, который не хотел вновь испытать ужас потерь. — Вы пьяны, — сказал он. — А ты наблюдательный, — усмехнулся Гробовщик, но в усмешке не было веселья. — Как и все бастарды. Себастьян не ответил. Он смотрел на него, на его лицо, изуродованное ранами, на повязки, которые уже намокли от крови, на руки, которые дрожали, лёжа на коленях. Он смотрел на человека, которого боялись все королевства, который пил в одиночестве в разрушенном саду. — Вы говорили, что хотите узнать меня, — сказал он. — Тогда, на Медвежьем острове. Вы сказали, что хотите знать, кто я. Гробовщик открыл глаза. Зелёные, мутные от вина, они смотрели на бастарда с тем же холодным, тяжёлым вниманием, что и всегда. — Я передумал, — сказал он. — Врёте, — ответил Себастьян. Гробовщик медленно повернулся к нему. В его взгляде мелькнуло что-то вроде крайнего удивления, в простонародии значащегося как ахуй. Себастьян пожал плечами. Он сам не знал, зачем начал эту тему. Гробовщик, который с большой вероятностью ещё был зол на него, мог сейчас просто позвать своего дракона и устроить зверю ночной перекус. Но Себастьян хотел поговорить. Объясниться и понять что-нибудь самому. А может и просто побыть рядом. — Ты слишком дерзок для бастарда, — сказал Гробовщик. — Вы слишком пьяны для короля, — ответил Себастьян. Гробовщик глупо моргнул пару раз, пытаясь осознать реально ли это говорил ему Себастьян или это были галлюцинации от алкоголя. В любом случае Адриан был рад услышать и увидеть такую прямоту к себе. Ему, как многим могло показаться, совсем не нравился этот страх и ужас, поселившийся в замке с момента его восшествия на престол. Ему не нравилось играть роль безумного короля. Куда проще было оставаться пьяным Адрианом. Он протянул руку. Медленно, неуверенно, как будто не знал, что делает. Его пальцы коснулись щеки Себастьяна, и бастард почувствовал, как они дрожат — эти руки, которые убивали королей, которые сжимали поводья дракона, которые вырывали из земли тело жены. Они дрожали. — Ты не должен был приходить, — прошептал Гробовщик, и в его голосе не было угрозы. Только усталость. — Я всегда прихожу туда, где не должен быть, — ответил Себастьян. Гробовщик наклонился ближе. Его лицо было совсем рядом, и Себастьян чувствовал запах вина, крови и ещё чего-то, что было только у этого человека: запах дыма, серы, смерти. Их губы почти коснулись, но в последний момент Гробовщик остановился. — Не надо, — прошептал он. — Ты не знаешь… — Знаю, — перебил Себастьян. Он сам притянул мужчину к себе, и их губы встретились. Это было не так, как на Медвежьем острове. Не резко, не испуганно. Медленно, глубоко, и в этом поцелуе было всё, что накопилось за эти недели: напряжение, страх, желание, невозможность. Гробовщик замер на мгновение, а потом ответил, и его руки, которые ещё секунду назад дрожали, вдруг стали сильными, жадными. Он обнял Себастьяна, прижал к себе, и бастард почувствовал, как бьётся его сердце. Тяжело, неровно, как у человека, который бежал всю жизнь и наконец остановился. — Ты с ума сошёл, — прошептал Гробовщик, отрываясь от его губ. — Я… Ты понимаешь, что это… — Мне плевать, — ответил Себастьян. Он поцеловал его снова, и Гробовщик не сопротивлялся. Его пальцы вцепились в волосы Себастьяна, и бастард почувствовал, как его тело, израненное, усталое, вдруг становится живым под его руками. — Не здесь, — сказал Гробовщик. — Не в саду. — Где? — спросил Себастьян. — В замке. В моих покоях. Себастьян немного усмехнулся. Не в насмешке, а в приятном удивлении. Он встал первым и протянул руку Адриану. Тот встал, опираясь на неё. Он повернулся к Себастьяну, задержавшись на месте и немного пошатнувшись. Он смотрел на красивое лицо Себастьяна, сильно повзрослевшее с момента их первой встречи. Смотрел в его тёмные в ночи глаза. Он подался вперёд, будто увидев в них что-то знакомое. Себастьян сделал шаг ближе и положил вторую руку ему на талию, крепко сжимая. Он улыбнулся. — Тихо, тихо. Сами ведь сказали — не здесь. Гробовщик разочарованно выдохнул, промычав, и закрыл глаза. — Здесь всё не здесь. Себастьян вскинул брови, удивлённо хлопнув глазами. Цитаты пьяного Адриана надо было в сборник собирать. Жаль, что Гробовщик редко был пьян, а то Королевской Гавани явно не хватает его мудрости. Фыркнув и покачав головой, Себастьян тихо рассмеялся. Он положил руку на его плечо и слегка потряс, тихо сказав: — Пойдём. Они шли по коридорам, и Себастьян держал его под руку, потому что мужчина шатался, и не только от вина. В замке было тихо: гости либо ещё пили в зале, либо уже ушли в покои, слуги спали, и только свечи горели в стенных подсвечниках, отбрасывая длинные тени. Гробовщик шёл, и его рука сжимала запястье Себастьяна так сильно, что на коже оставались вмятины. В покоях короля было темно. Только камин горел, отбрасывая на стены пляшущие тени. Гробовщик остановился у двери, повернулся к Себастьяну, и его лицо, освещённое огнём, было лицом человека, который не знает, что делать дальше. — Если ты войдёшь, — сказал он, и голос его был хриплым, — назад дороги не будет. — Я знаю, — ответил Себастьян. — А знаешь ли это ты? Себастьян подошёл ближе, заставляя Гробовщика отступить назад, и закрыл за ними дверь, задвинув затворку. Адриан рвано выдохнул и сглотнул. — Ты не понимаешь. Я не тот, кого можно… любить. Я убивал. Я разрушал. Я… — Я тоже убивал, — перебил Себастьян. — Я тоже разрушал. И я не прошу тебя любить меня. Я прошу только… Он не закончил. Гробовщик шагнул к нему, и в этом шаге было что-то от того, что он делал всегда: решительно, без колебаний, как в бою. Его губы нашли губы Себастьяна, и они поцеловались снова, и этот поцелуй был уже не тихим, не осторожным. Он был жадным, отчаянным, как будто они оба знали, что это единственная ночь, которая у них есть. Не отрываясь, они дошли до постели. Себастьян первый сорвал с себя рубашку, затем переключившись на одежду Гробовщика. В четыре руки они расстегнули и откинули его сюртук на пол, туда же полетела и белая рубаха. Они упали на постель, и Себастьян чувствовал под руками тело мужчины. Израненное, худое, с мышцами, которые ещё помнили силу, и шрамами, которые говорили о том, что этот человек прошёл через ад и вернулся. Гробовщик сжимал его плечи, его спину, его волосы, и его дыхание было тяжёлым, прерывистым, и в этом дыхании не было ничего от короля, только мужчина, который слишком долго был один. Себастьян прижался к нему сверху, развалившись на его теле. Он прильнул губами к его шее, целуя и кусая в здоровые участки кожи. Адриан откинул голову назад и выдохнул сквозь зубы, сжимая плечо бастарда. — Не уходи, — прошептал Гробовщик, и в его голосе было что-то, чего Себастьян не ожидал услышать. Не приказ. Не просьбу. Мольбу. — Не уйду, — ответил Себастьян. Он целовал его в лоб, в щёки, в губы, и Гробовщик закрыл глаза, и его руки, которые ещё минуту назад были такими сильными, вдруг ослабли, обмякли, и он прижался к Себастьяну, как прижимаются к единственному тёплому месту в холодную ночь. — Я думал, что умру, — сказал он, и голос его был глухим, как из-под земли. — Когда нашёл её. Я думал, что умру прямо там, в яме. — Не умер, — ответил Себастьян. Он привстал с чужого тела и стал расстёгивать и снимать брюки — сначала свои, затем короля. — Да, — Гробовщик открыл глаза, и в них, в этих зелёных глазах, которые видели столько смерти, Себастьян увидел что-то, что заставило его сердце сжаться. — Не умер. Потому что она не хотела, чтобы я умирал. Он вдруг замолчал, возможно, поняв, что сейчас не лучшее время для таких разговоров, а возможно просто решив расслабиться и отдаться моменту. Себастьян не стал ничего говорить. Он только откинул обе пары брюк и снова лёг сверху, обнял его крепче, и они лежали так, в темноте, какое-то время слушая, как потрескивает огонь в камине и как за окном шумит ветер. Себастьян тяжело дышал на ухо Адриану, горячо и глубоко, и слышал такое же дыхание в ответ. Гробовщик лежал на спине и смотрел пьяными глазами в потолок. До Себастьяна вдруг дошла одна гениальная мысль: Адриан совершенно не представляет, что делать дальше, как в целом, так и сейчас. Себастьян улыбнулся, решив взять ситуацию в свои руки. Под удивлённый взгляд второго, он привстал, взял с тумбочки недопитую бутылку вина и поднёс к губам короля, чтобы тот сделал несколько больших глотков. Адриан, поколебавшись, всё же допил бутылку до дна, успев подумать о том, что теперь он точно не в ответе за свои действия. Себастьян отставил бутылку, нагнулся к нему и что-то прошептал на ухо, что-то низкое, тягучее, на языке, которого Адриан сейчас не разобрал, не понял, а может, просто не захотел понимать. Гортанные звуки скользнули по коже, и от них по спине побежали мурашки. Бастард помог мужчине перевернуться на живот и прижался к израненной спине своей грудью. Адриан, обняв руками подушку, уткнулся в неё лицом и воздуха стало совсем мало, а тело горело. Себастьян запустил руку в белые волосы, откидывая их с шеи, и начал целовать: от основания черепа, по изогнутому позвонку, медленно, с нажимом, спускаясь к лопаткам, к пояснице, к бёдрам. Губы были горячими, влажными, и каждый поцелуй оставлял след, который горел, как клеймо. Адриан не пытался даже осмысливать то, что делает Себастьян с его телом. Мысли расползались, как винные пятна на скатерти, и он только чувствовал: горячие и умелые руки на своей талии и ногах, влажные поцелуи на спине, прикосновение чего-то твёрдого, горячего к внутренней стороне бёдер. Он даже пропустил момент, когда подушка оказалась под низом его живота, заставляя уже не молодое тело прогнуться в талии. Становилось всё жарче, тяжелее и даже больно. Рана на спине, которую он не чувствовал весь день, вдруг напомнила о себе глухой, ноющей болью, и к ней примешивалось что-то ещё, то, от чего перехватывало дыхание. Адриан прижимался лицом в подушку, кое-как успевая дышать и заглушать стоны. Он сжимал руками простыни, царапаясь и пытаясь порвать их, пока рука Себастьяна не легла сверху, сплетая их пальцы вместе, не давая рвать, не давая бежать. Он чувствовал, как стало жарче внутри, как стало больно и одновременно так хорошо. Возбуждённое и изнывающее тело вкупе с пьяным мозгом не соображали, кто и что с ними делают. Только ритм: медленный, тягучий, от которого мир за пределами этой постели переставал существовать. Адриан завыл, как раненый зверь, когда горячая чужая рука властно легла на его член, проводя сверху вниз в такт движениям, и когда что-то толкнулось сильнее внутри и продолжило медленный, мерный ритм. Казалось, его сейчас разорвёт изнутри, если это не прекратится, и он в хмельной неясности и страхе прижался ближе к подушке, ища опору, ища спасение. Себастьян тут же убрал руку с чужого члена и запустил пальцы ему в волосы, больно натягивая и заставляя приподнять лицо. Он поцеловал Адриана в челюсть, провёл языком по солёной от пота коже и прижался губами к уху, шепча: — Удавишься же… Он больно повернул голову короля набок, намотав волосы на кулак и грубо держа его в таком положении, больше не позволяя мучить себя отсутствием воздуха. Адриан взвыл, сжимая пальцы бастарда в своей руке так, что хрустнули суставы, и из его груди вырывались сдавленные, полуболезненные стоны. Голова кружилась всё сильнее, в глазах сверкало, а кровь шумела в ушах, заглушая всё, кроме собственного дыхания и низкого, хриплого голоса Себастьяна, который шептал что-то ещё, то ли на общем, то ли на том древнем языке, которого Адриан уже не различал. Он не запомнил, в какой момент выдохнул, окончательно сдаваясь и отдаваясь бастарду. Тело само нашло ритм, бедра двигались навстречу, и боль, которая была в начале, теперь казалась далёкой, почти нереальной. Осталось только тепло, только тяжесть, только руки, которые держали его так крепко, что, казалось, боялись отпустить. Себастьян двигался медленно, глубоко, и в каждом его движении было что-то от того, что он делал всегда: точно, уверенно, без лишних сомнений. Но в том, как его пальцы гладили плечо Адриана, как он целовал его спину, как шептал что-то, чего нельзя было разобрать, было что-то другое, то, чего Гробовщик не ожидал. Нежность. Или её подобие. Он не уловил момента, когда и как всё закончилось. Просто сначала стало очень хорошо, голова окончательно уплыла, мышцы задрожали от усталости и внутри стало пусто и снова больно. Дыхание Адриана было тяжёлым, прерывистым, сердце колотилось, уши не слышали, глаза не видели, а мозг не соображал. Себастьян не уходил. Он лежал рядом, положив голову ему на плечо, и его рука, всё ещё влажная, всё ещё горячая, лежала на животе Адриана, чувствуя, как поднимается и опускается кожа. Себастьян, кажется, что-то спросил у него несколько раз, позвал и даже потряс за плечо. Король ему так и не ответил, проваливаясь от усталости в глубокий сон.