Глава 15. Утро после

Спальня, в которой они провели ночь, не была королевскими покоями. Не теми, огромными, парадными, с золотыми драконами на стенах и балдахином из тканого золота, которые ждали Адриана с того самого дня, как он занял Железный трон. Он так и не переступил их порога. Вместо этого он остался здесь, в старой спальне, где жили он и его жена ещё до первого восстания, где они когда-то делили постель с Клодией, где всё ещё пахло её духами: сухими, цветочными, въевшимися в камни за десятки лет. Это была небольшая комната, тесная для короля, но он не хотел другой. Высокий балдахин из тёмного дерева нависал над кроватью, его тяжёлые бархатные занавеси были задвинуты, и в их складках застревали тени. Простыни, помятые, ещё хранили тепло двух тел, и подушки, сбитые в ком, валялись по всему матрасу. Напротив окна стоял старый стол из почерневшего дуба, заваленный свитками и книгами, и стул, на спинке которого висел чёрный сюртук. В углу, у стены, притулилось высокое зеркало в резной раме, когда-то оно принадлежало Клодии, и перед ним стояло мягкое кресло с высокой спинкой, а рядом маленькая тумбочка, на которой всё ещё лежала её старая шкатулка. Пыль на ней была толстой, её не открывали много лет. Свет, серый и холодный, пробивался сквозь тяжёлые занавески, ложась на пол бледными полосами, и в этом свете комната казалась чужой: высокая, холодная, с обугленными следами на стенах, которые не успели закрасить. Но это была его комната. Единственная, где он ещё мог быть собой. Себастьян проснулся на рассвете. Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как дышит рядом человек, который ещё недавно был королём, а сейчас просто спал, раскинувшись на смятых простынях, и его лицо было спокойным, почти беззащитным. Повязки совсем развязались за ночь, абсолютно не прикрывая рану. Себастьян немного сморщился, заметив засохшие тёмные следы крови на подушке, куда Адриан прижимался ночью лицом. Он выдохнул и закрыл глаза, сглотнув. Вот ведь идиот! Ещё дне недели назад Гробовщик злился на него за тот поцелуй на Медвежьем острове и грозился скормить Себастьяна своему дракону, а теперь Себастьян трахает его пьяного, ничего не объясняя и не подготавливая. Теперь Гробовщик точно его казнит или прикажет отрезать ему член и скормит Косе Смерти. По телу Себастьяна пробежались мурашки, когда он невольно представил себе такой расклад событий. Себастьян осторожно приподнялся на локте, чтобы не разбудить, и долго смотрел на Адриана. Мужчина лежал на животе, его серебряные волосы разметались по подушке, и на спине были видны старые шрамы: белые, пересекающиеся под разными углами, и новые раны, которые ещё не зажили, и следы от бинтов, которые врезались в кожу. Себастьян протянул руку, хотел коснуться, но остановился. Не сейчас. Он тихо встал, нашёл свою одежду, разбросанную по полу, и начал одеваться. Рубаха, брюки, сапоги — всё это он надевал быстро, привычно, но без той торопливости, которая бывает, когда хочется сбежать. Он не хотел сбегать. Он просто знал, что если останется, когда этот человек проснётся, то случится что-то, чего он не сможет контролировать. Когда он уже застёгивал последнюю пряжку, Гробовщик пошевелился. Себастьян замер, глядя на него, но мужчина только перевернулся на бок, натянул одеяло на плечо и затих. Дыхание его было ровным, тяжёлым, вино ещё не отпустило. Себастьян подошёл к столику, налил воды в кубок, и вернулся к кровати. Он сел на край, поставил кубок рядом и ждал. Чего ждал? Сам не знал. Раньше, попав в такую ситуацию, он уже бежал был из Красного замка, боясь гнева дракона и его чудовища, но сейчас… Он не мог просто уйти и оставить мужчину одного после такой ночи. Вскоре Адриан пошевелился и открыл глаза. В первое мгновение он не понимал, где находится. Его взгляд, мутный, тяжёлый, скользнул по потолку, по стенам, по Себастьяну, который сидел на краю постели, и в этом взгляде было что-то детское, растерянное. Потом память вернулась. И лицо его изменилось. — Плохо спали, Ваша Светлость? — Себастьян протянул кубок, и на его губах заиграла та самая усмешка, которую Гробовщик ненавидел и, кажется, уже не мог забыть. — Простите, не хотел будить. Мне нужно возвращаться к своему господину, пока он не хватился меня. Он встал, поправил воротник, и в его движениях была та лёгкость, та уверенность, которая делала его неуязвимым. Гробовщик смотрел на него, и в его груди поднималось что-то тяжёлое, горячее, не гнев, нет, гнев пришёл позже. Сначала было только это чувство, которое он не мог назвать, потому что не испытывал его никогда. Стыд? Унижение? Бесчестие? Или что-то другое, что было страшнее? — Ты… — начал он, и голос его был хриплым, чужим. — Я ухожу, — перебил Себастьян. — Вас ждут дела, Ваше Величество. А меня — мой господин. Он поклонился, коротко, небрежно, как кланяются тем, кого не боятся, и пошёл к двери. Гробовщик хотел окликнуть его, остановить, но слова не шли. Он смотрел, как бастард идёт по комнате, как открывает дверь, как исчезает в коридоре, и только когда дверь закрылась, он позволил себе то, что копилось в груди. Он ударил кулаком по подушке, по кровати, по стене, которая была слишком близко. Он сжал простыни так, что побелели костяшки, и замер, тяжело дыша. Голова раскалывалась, тело ныло, и на спине, там, где были раны, пульсировала боль, напоминая о том, что случилось этой ночью. Он переспал с мужчиной. С бастардом. С бастардом, который служил его внуку, который появился из ниоткуда, который смотрел на него с этой насмешливой, вызывающей улыбкой, и которому он, король Семи Королевств, позволил делать с собой всё, что тот хотел. Он закрыл глаза, и перед ними снова встало лицо Себастьяна. Близко, совсем близко, с раскрасневшимися щеками, со спутанными волосами, с губами, которые шептали что-то на языке, которого он не понимал в тот момент. Он сжал кулак и ударил по стене ещё раз, чувствуя, как под кожей лопаются сосуды, как боль, острая, живая, прогоняет мысли. Казнить? Он мог. Он очень легко мог. Он мог вызвать стражу, и через час бастарда бы не стало. Но что тогда подумают? Что король казнит слугу своего внука после того, как тот выиграл турнир после того, как получил венок из его рук? Что он казнит его за то, в чём не мог признаться даже себе? Он не мог. Он не мог казнить его, потому что это было бы признанием. Потому что все увидят, что этот бастард был для него чем-то большим, чем просто слуга. Потому что он сам ещё не знал, чем он был для него. Оставить? Простить? Он не мог и этого. Потому что этот бастард знал. Он знал, что король слаб. Он знал, что король может поддаться желанию. Он знал, что король, который заставил лордов ползать на коленях, выгибался и стонал перед ним в этой постели. Гробовщик закрыл лицо руками. В комнате было тихо, только ветер гудел за окном и где-то в замке просыпались люди. Он сидел на краю кровати, голый, израненный, и не знал, что делать. Впервые за много лет он не знал, что делать. Он попытался встать с кровати и едва не рухнул обратно. Боль пришла не сразу. Сначала он просто не понял, почему ноги не слушаются, почему родное тело вдруг стало чужим, тяжёлым, неподъёмным. Он попробовал опереться на руки, чтобы подняться, и в этот момент позвоночник, тот самый, который был сломан много лет назад, выстрелил такой болью, что перед глазами вспыхнули белые круги. Он упал на кровать, закусив губу, чтобы не закричать. Спина горела. Не той болью, которую он знал: тупая, ноющая, привычная, с которой он научился жить. Другой. Острая, живая, она шла от поясницы вверх, по позвоночнику, к шее, к затылку, и каждый позвонок, каждая кость, каждая связка напоминали о том, что вчера с ними делали. Он вспомнил. Как его прогнули, как подушку подложили под живот, как чужое тело навалилось на его спину, выгибая её в ту сторону, в которую она не должна была гнуться в таком возрасте. Он вспомнил, как хрустнуло что-то внутри, когда бастард навалился всем весом, и он тогда не обратил внимания: было жарко, было темно, было всё равно. Теперь он обратил. — Себастьян… — выдохнул он, и это имя прозвучало как проклятие. — Ублюдок. Он попробовал повернуться на бок и замер, потому что даже это движение отозвалось болью в том месте, где, казалось, не могло быть боли. Внизу. Внутри. В тех местах, которые он не знал, что могут болеть, горело огнём, и он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как пот выступает на лбу, как сердце колотится где-то в горле, как каждое дыхание отдаётся в спине тупым, тяжёлым ударом. — Ваше Величество? — голос слуги раздался за дверью, осторожный, испуганный. — Вы уже встали? — Макового молока, — прохрипел он, здоровой правой рукой накидывая поверх своего голого тела одеяло. — Принесите макового молока. Он слышал, как слуга убежал, как хлопнула дверь, как в коридоре затихли шаги. И остался один. Лежал на спине, глядя в балдахин, который когда-то выбирала Клодия, и чувствовал, как боль пульсирует, как она растекается по телу, как она заполняет его целиком, не оставляя места ни для чего другого. Он закрыл глаза, и перед ними встало лицо Себастьяна. Близко, совсем близко, с раскрасневшимися щеками, со спутанными волосами, с губами, которые шептали что-то вязкое и нежное. Он вспомнил, как эти руки держали его за волосы, как они вдавливали его лицо в подушку, как они гладили его спину, его бёдра, его живот. Он вспомнил, как стонал, как не мог сдержать крики, как просил, как умолял, как отдавался этому бастарду, как девственница, как дешёвая шлюха, как… Он замер. Стыд накрыл его, как волна, горячая, липкая, невыносимая. Он переспал с мужчиной. Он, король Семи Королевств, всадник дракона, убийца королевы, — он позволил бастарду делать с собой всё, что тот хотел. Он просил. Он умолял. Он… Он открыл глаза, и в них было то, что не видел никто. Не гнев. Не ярость. Стыд. Такой острый, такой глубокий, что он перекрывал даже боль. Он никогда не любил мужчин. Никогда не смотрел на них так, как смотрел на женщин. Никогда не думал, что чьё-то тело, кроме её тела, может вызывать в нём желание. А теперь… Он вспомнил, как Себастьян вошёл в него. Как его руки, жёсткие, мозолистые, держали его за бёдра. Как его голос, низкий, хриплый, шептал что-то на ухо, и от этого шёпота тело плавилось, как воск. Он вспомнил, как кончил. Первый раз в жизни от того, что кто-то был внутри него, и этот кто-то был мужчиной, бастардом, слугой его внука. И ему было хорошо. Ему было так хорошо, что он не мог не кричать, не мог не стонать, не мог не хватать ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Он сжал простыни в кулаках и зажмурился так сильно, что в глазах вспыхнули искры. Стыд жёг. Он был хуже боли, хуже раны на спине, хуже всего, что он чувствовал за последние семнадцать лет. Потому что боль можно было унять маковым молоком. А стыд нельзя. — Ваше Величество, — слуга вернулся, держа в руках чашу, и его лицо было белым, когда он увидел короля, лежащего на кровати, сжавшегося, как от удара. — Маковое молоко. Я… я позвать мейстера? — Уйди, — прохрипел Гробовщик. — Оставь. И уйди. Слуга поставил чашу на тумбочку и выбежал, не оборачиваясь. Гробовщик лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как боль пульсирует, как она растёт, как она заполняет его целиком. Он протянул руку к чаше, но не смог дотянуться. Пришлось повернуться на бок, и это движение отозвалось такой болью, что он завыл, сжимая зубы, чтобы не закричать. Он выпил маковое молоко залпом, чувствуя, как горькая жидкость стекает по горлу, как она начинает действовать почти сразу: сначала в голове, потом в руках, потом в спине. Боль отступала, медленно, неохотно, уходя в туман, который заволакивал сознание. Он лежал, глядя в потолок, и думал о том, что этот бастард сделал с ним. Сделал то, чего не делал никто. Сломал его. Не тело, тело было сломано давно. Сломал что-то другое. Что-то, что он считал неприступным. Он закрыл глаза, и в тумане макового молока перед ним в очередной раз встало лицо Себастьяна, будь он проклят. Не насмешливое, не вызывающее. Другое. Серьёзное, почти нежное, когда он целовал его спину, когда гладил по волосам, когда шептал что-то, чего он не мог разобрать. И это лицо было последним, что он видел, прежде чем провалиться в темноту.

***

Через два часа Сиэль и Себастьян покинули Красный замок. Карета, которую прислал Гробовщик, была чёрной, с золотыми драконами на дверцах, и внутри пахло кожей и ладаном. Сиэль сидел, глядя в окно, и молчал. Себастьян, как всегда, сидел напротив, но сегодня он тоже не говорил. Только смотрел на проплывающие мимо улицы, на людей, которые расступались перед каретой, и на лице его было то странное, далёкое выражение, которое Сиэль не мог прочитать. — Ты вчера пропал, — сказал Сиэль, когда они выехали за городские ворота. — Был пьян, — ответил Себастьян. — Пошёл проветриться. — Я искал тебя. — Нашёл? Сиэль посмотрел на него долгим взглядом. Он хотел сказать что-то, спросить, но слова застряли в горле. Он видел, как Себастьян смотрит на него: спокойно, открыто, без тени той усмешки, которая обычно прятала его мысли, и понял, что не хочет знать правду. Не сегодня. — Нашёл, — сказал он. — Ты был в саду. — Сад разрушен, — ответил Себастьян. — Там нечего делать. Он отвернулся к окну, и Сиэль почувствовал, что разговор окончен. Он не стал продолжать. Он только смотрел на бастарда, на его лицо, которое казалось спокойным, но в котором было что-то… странное. Волнение, смятение души. Сиэль заметил, как Себастьян напряжён, как сжаты его губы и неровно его дыхание. Сиэль тоже отвернулся. Он не хотел видеть такого Себастьяна. Карета остановилась у ворот Драконьего Камня, когда солнце уже клонилось к закату. Замок встречал их привычной тишиной, только крики чаек да шум прибоя нарушали покой. Над чёрными стенами всё ещё висели алые знамёна с трёхглавым драконом, и в окнах уже зажигали огни. Из ворот выбежали первые. Финни, как всегда, первым услышал стук колёс и теперь стоял на дороге, сжимая в руках цветок розы, которую, видимо, сорвал в последнюю минуту, чтобы подарить господину. Мейлин появилась из-за его спины, опёрлась плечом о каменную арку и смотрела на карету с широкой улыбкой. Снейк стоял чуть поодаль, и на его плече, свернувшись кольцом, дремала одна из его змей. Бард вышел последним. Он вытирал руки о фартук, видимо, оторвался от готовки, и его лицо, обычно добродушное, сейчас было напряжённым. Он ждал. Сиэль вылез первым. Он был бледен, под глазами залегли тени, и в его единственном глазу читалась та странная, тяжёлая усталость, которая бывает не от дороги, а от того, что видишь и не можешь забыть. — Милорд, — Финни шагнул вперёд, протягивая цветок. — Мы… мы так рады, что Вы вернулись. Всё ли было хорошо? Вы не ранены? В столице… — Всё в порядке, — перебил Сиэль, принимая розу. Он посмотрел на неё, на алый, ещё влажный от росы бутон, и в его голосе появилось что-то, чего никто из них не слышал раньше. Усталость. Не та, что проходит после сна. Другая. — В столице многое изменилось. Он пошёл к замку, и слуги расступились, пропуская его. Мейлин перевела взгляд на карету, из которой вылезал Себастьян. Бастард спрыгнул на землю легко, как всегда, но что-то в нём было не так. Мейлин, которая умела читать людей лучше всех, заметила это сразу. Его движения, обычно резкие, уверенные, сейчас были замедленными, как будто он думал о чём-то, что было далеко отсюда. Он не усмехнулся, увидев Финни, не бросил дежурную шутку в сторону Мейлин. Он просто стоял, глядя на замок, и лицо его было спокойным, слишком спокойным. — Ты чего? — спросила Мейлин, подходя ближе. — Король откусил тебе язык? — Нет, — ответил Себастьян, и в его голосе не было обычной насмешки. — Всё нормально. Он двинулся было следом за Сиэлем, но дорогу ему перегородил Бард. Повар скрестил руки на груди, окинул бастарда цепким взглядом и спросил с грубоватой прямотой, за которой, впрочем, угадывалась искренняя тревога: — Ну что, всех шлюх столицы пересчитал? Себастьян замер на мгновение. Уголок его губ дрогнул, но не в ухмылке, скорее в горькой усмешке. Он поднял глаза на Барда, и в них промелькнуло что-то тёмное, тяжёлое. — Только одну, — ответил он хрипло. — Блондинку дуру. Он обошёл Барда и, не оборачиваясь, направился к воротам. Бард проводил его взглядом и тихо выругался себе под нос. Мейлин переглянулась с Финни. — Что с ним? — спросил Финни, подходя к ней. — Не знаю, — ответила Мейлин. — Но что-то случилось. За ужином Сиэль рассказывал. Он говорил о присяге, о том, как лорды преклоняли колени перед новым королём, о Мартине Старке, который вспомнил старый долг, и о лорде Фрее, которого дракон заставил ползать на коленях. Он говорил о турнире, о победах, о новом составе Малого совета, в котором не было места никому, кроме сторонников Гробовщика. Говорил он ровно, спокойно, но в его голосе, когда он произносил имя деда, иногда проскальзывало что-то, чего никто из них не мог понять. Себастьян сидел в углу, откинувшись на спинку стула, и смотрел в окно. Он не ел, не пил, не участвовал в разговоре. Его пальцы лежали на столе, расслабленные, неподвижные, и в лице его не было той жизни, которая обычно горела в нём даже в самые тяжёлые дни. Бард смотрел на него весь вечер. Он видел, как бастард возвращался с турниров: уставший, но живой, с азартом в глазах, с историей, которую рассказывал, усмехаясь. Он видел, как он возвращался после поручений королевы: злой, иногда раненый, но всегда полный того огня, который делал его Себастьяном. Таким, как сейчас, он его не видел никогда. Когда Сиэль закончил и слуги начали убирать со стола, Бард подошёл к бастарду. — Пойдём, — сказал он тихо. — Я принёс тебе того вина, которое ты любишь. Себастьян посмотрел на него. В его глазах обычно таких живых, была какая-то странная, далёкая пустота. — Не сегодня, — ответил он. — Я устал. Он поднялся и вышел из-за стола, и Бард смотрел ему вслед, и в его груди что-то сжалось. Он знал этот взгляд. Он видел его у солдат, которые вернулись с войны и не могли найти себе места. Видел у людей, которые потеряли что-то важное, но не могли сказать что. Он никогда не думал, что увидит его у Себастьяна. Вечером, когда замок затих, Бард поднялся в спальню бастарда. Он шёл медленно, давая себе время передумать, но не передумал. Дверь была закрыта, но не заперта. Он толкнул её, вошёл. В комнате было темно. Себастьян сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, и смотрел в окно. Луна, полная, холодная, заливала его лицо серебряным светом, и в этом свете он казался чужим: статуей, вырезанной из камня, а не живым человеком. — Я сказал, не сегодня, — произнёс он, не оборачиваясь. — Я не за этим, — ответил Бард. Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной, давая себе время. — Я хотел убедиться, что ты в порядке. — В порядке, — голос Себастьяна был глухим, ровным. — Врёшь. Себастьян не ответил. Он продолжал смотреть в окно, и в его профиле, освещённом луной, было что-то, чего Бард не мог разобрать. Какая-то странная, тяжёлая тишина, которая поселилась в нём и не хотела уходить. Бард подошёл ближе. Он сел на край кровати, не касаясь, и посмотрел на бастарда долгим, изучающим взглядом. — Ты другой, — сказал он. — Я вижу. — Люди меняются, — ответил Себастьян. — Не за две недели. Не так. Себастьян повернулся к нему, и в его глазах, красных, глубоких, Бард увидел то, что искал. Не пустоту. Не усталость. Что-то живое, что горело там, пряталось, не хотело выходить наружу. Что-то, что Себастьян никогда не показывал никому. — Что-то случилось, — сказал Бард. Это не был вопрос. — Многое случилось, — ответил Себастьян. — Король захватил трон. Лорды присягали. Сиэль теперь… — Не о том, — перебил Бард. — Я не о королевстве. Я о тебе. Себастьян замолчал. Он смотрел на Барда долго, очень долго, и в его взгляде было что-то, что заставило старого солдата замереть. Не вызов. Не желание спорить. Просьба. Молчаливая, тяжёлая просьба не спрашивать. — Я не могу, — сказал Себастьян наконец. — Не сейчас. Не сегодня. Бард кивнул. Он не стал спрашивать, хотя в груди всё горело. Он знал, что значит, когда человек, который никогда не молчит, вдруг замолкает. Значит, случилось то, что он не может переложить на слова. Значит, он сам ещё не понял, что случилось. — Я буду здесь, — сказал Бард, поднимаясь. — Если захочешь. Он пошёл к двери, но на пороге остановился. — Себастьян, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты… ты не должен проходить через это один. Что бы это ни было. В комнате было тихо. Бард слышал своё дыхание, слышал, как скрипнула кровать, когда Себастьян пошевелился, и его голос, когда он ответил, был таким тихим, что Бард едва разобрал слова: — Знаю. Бард вышел. Он закрыл дверь и прислонился к стене коридора, глядя на тусклый свет факелов. Он не ревновал. Ревность была для молодых, для тех, кто ещё верит, что любовь можно удержать. Он просто чувствовал, как что-то уходит, что-то, что он держал в руках, но так и не смог удержать. И это было больнее, чем ревность. В комнате Себастьян сидел на кровати, глядя в окно, и думал о том же, о чём думал весь день. О руках, которые дрожали, когда он их касался. О губах, которые шептали имя, не его имя, и он не обижался, потому что понимал. О теле, израненном, усталом, которое так хотело тепла, что было готово взять его у кого угодно. Он думал о том, что сделал, и о том, что сделал бы это снова. И о том, что теперь, когда он вернулся, всё стало другим. Он стал другим. И он не знал, сможет ли снова быть тем, кем был. Он лёг на спину, закрыл глаза и слушал, как за окном шумит море, как в коридоре стихают шаги Барда, как где-то далеко, в столице, человек, которого он не должен был хотеть, спит один в своей старой спальне, где всё ещё пахнет цветами, которые завяли семнадцать лет назад. И он знал, что теперь этот запах будет с ним всегда.

***

Гробовщик не появлялся на заседании Малого совета в тот день. Фрэнсис вела заседание вместо него, сидя во главе стола, и её лицо было спокойным, только пальцы, перебирающие бумаги, не слушались. Лорды переглядывались, но никто не спросил, где король. Никто не смел. Отелло Тарли сидел напротив и смотрел на Фрэнсис с той тяжёлой, понимающей печалью, которая не требует слов. Клаус Ланнистер что-то записывал в свои свитки, Лау Аррен улыбался своей масляной улыбкой, Дитрих Хайтауэр рассматривал карты. Все делали вид, что ничего не случилось. Что король просто устал. Что завтра он вернётся. Он не вернулся и на следующий день. И через день. Он сидел в своей спальне, той самой, маленькой, тесной, где они когда-то жили с Клодией, и смотрел на море. Смотрел часами, не двигаясь, не отрываясь, как будто надеялся увидеть на горизонте чёрную точку, которая будет расти, приближаться, превращаться в корабль, а потом в человека. Человека в чёрном плаще, с насмешливыми серыми глазами и руками, которые помнили его тело. Но море было пустым. Только чайки кричали за окном, только ветер гнал волны к скалам, и в этом шуме, в этом вечном движении, которое не останавливалось ни на минуту, было что-то издевательское. Жизнь шла своим чередом. А он, король Семи Королевств, сидел в кресле, которое когда-то принадлежало его жене, и чувствовал, как постель за его спиной всё ещё хранит запах чужого тела. Свежие простыни, которые слуги сменили на следующий день, пахли льном и солнцем, но ему казалось, что он всё ещё чувствует тот запах: кожи, пота, чего-то острого, живого, что было только у этого бастарда. Он думал, что это конец. Что он забудет. Что время, как всегда, сделает своё дело. Он уже терял. Он уже хоронил. Он знал, что боль притупляется, что память стирается, что даже самое острое горе становится тупым, привычным, почти невесомым. Но это было другое. Это не уходило. Это сидело в нём, как заноза, которую нельзя вытащить, как огонь, который не гаснет, а только тлеет под пеплом, готовый вспыхнуть снова. На третий день он поймал себя на том, что ищет предлог. Он сидел за столом, перебирал бумаги, которые уже просмотрел трижды, и думал: доклад о восстановлении замка. Сиэль должен отчитаться о том, как идут работы. Это важно. Это нужно для казны. Это не может ждать. Он уже знал, что это ложь. Что отчёт можно послать с гонцом, что бумаги не требуют личного присутствия наследника, что он просто ищет повод увидеть того, кто стоит за спиной Сиэля. Но он всё равно сказал Фрэнсис: — Вызовите лорда Сиэля. Мне нужен отчёт о состоянии Драконьего Камня. Он сказал это так, будто речь шла о налогах или границах, будто его сердце не колотилось, будто пальцы, сжимающие подлокотник кресла, не дрожали. Фрэнсис посмотрела на него долгим взглядом. Она стояла у его стола, в тёмно-синем платье, с папкой бумаг под мышкой, и её лицо было спокойным, но глаза, такие же, как у матери, смотрели на него с той тяжёлой, горькой любовью, которая не требует слов. Она знала. Она всегда знала. С того самого утра, когда слуги пронесли в его спальню пустые бутылки и скомканные простыни. С того момента, когда он, король, не вышел на заседание, не появился на обеде, не ответил на письма. Она знала, что случилось. Она знала, кто был с ним. И она знала, почему он теперь сидит у окна и смотрит на море. — Я отправлю ворона, — сказала она. — Сиэль приедет через неделю. — Хорошо, — ответил он и отвернулся к окну, не выдержав её взгляда. Она не сказала больше ни слова. Она вышла, и дверь за ней закрылась тихо, почти неслышно, и Гробовщик остался один. Он сидел, глядя на море, и ждал. Ждал, когда его внук приедет, и когда за его спиной, может быть, покажется чёрная рубаха и тёмные волосы. Он знал, что это глупо. Знал, что бастард может остаться на острове. Знал, что он, король, не должен так себя вести. Но он ничего не мог с собой сделать. Сиэль приехал через неделю. Гробовщик слышал, как за окном застучали копыта, как закричали слуги, как хлопнула дверь кареты. Он сидел в своём кресле, неподвижно, и его руки, лежавшие на коленях, не дрожали. Только сердце колотилось где-то в горле. Он не вышел встречать. Не мог. Он сидел и ждал, когда внук сам придёт к нему. И Сиэль пришёл, ровный, холодный, в чёрном камзоле с красной вышивкой, с повязкой на глазу, которая стала его лицом. Он держал папку с бумагами, и в его единственном глазу было то же, что всегда: настороженность, недоверие, лёд. — Вы вызывали, Ваше Величество, — сказал он, и в его голосе не было ни тепла, ни вражды. Только холодная, вежливая пустота. Гробовщик кивнул. Он взял бумаги, пролистал их, не видя ни слова. Он смотрел за спину Сиэля, туда, где должна была быть дверь, и ждал. — Ты один? — спросил он, и голос его был хриплым. — Со мной только стражники, — ответил Сиэль. — Себастьян остался на Драконьем Камне. Есть дела. Гробовщик кивнул. Он хотел спросить, какие дела, почему он не приехал, приедет ли потом. Но он не спросил. Он только смотрел на бумаги, на слова, которые ничего не значили, и чувствовал, как что-то тяжёлое, горячее поднимается в груди. — Хорошо, — сказал он. — Доклад принят. Можешь идти. Сиэль поклонился и вышел. Дверь закрылась, и Гробовщик остался один. Он сидел, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как в груди пусто. Так пусто, что, казалось, там ничего не осталось. Ни сердца, ни боли, ни надежды. На следующей неделе он вызвал Сиэля снова. И снова. И снова. Каждый раз находил новый предлог: то налоги, то границы, то старые документы, которые нужно было подписать. Каждый раз смотрел за спину внука, надеясь увидеть чёрную рубаху и тёмные волосы. И каждый раз не находил. Он уже знал, что бастард не приедет. Знал, но продолжал надеяться. Он ловил себя на том, что просыпается рано, ещё до рассвета, и смотрит на дорогу, которая ведёт к замку. Он ловил себя на том, что приказывает готовить больше еды на случай, если приедут гости. Он ловил себя на том, что спрашивает у слуг, не было ли воронов с Драконьего Камня, не писал ли лорд Сиэль, не передавал ли чего. Слуги смотрели на него с недоумением, но отвечали вежливо, боясь гнева. Только Фрэнсис не боялась. Она приходила к нему каждый вечер, садилась в кресло у окна, и они молчали, глядя на море. Она не спрашивала, он не объяснял. Они просто сидели, и в этой тишине было что-то от тех дней, когда она была маленькой, а он — совсем молодым, и Клодия была жива, и Винсент был жив, и даже Мейкар, и мир тогда был другим. — Он не приедет, — сказала Фрэнсис однажды, когда он в пятый раз за месяц собрался посылать за Сиэлем. — Я не его вызываю, — ответил Гробовщик, и в его голосе не было уверенности. — Отчёт можно послать с гонцом. Ты вызываешь его, потому что хочешь увидеть бастарда. Гробовщик промолчал. Он стоял у окна, глядя на море, и его лицо было неподвижно. Только руки, сжимающие подоконник, побелели. — Я не знаю, что со мной, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, чего Фрэнсис не слышала в нём много лет. Слабость. — Я не знаю, что это. — Знаешь, — ответила Фрэнсис. — Ты влюбился. В первый раз с тех пор, как умерла мама. Гробовщик обернулся к ней. Его лицо было бледным, глаза смотрели на дочь с той странной, испуганной ясностью, которая бывает у людей, которые не ожидали услышать правду. — Это не любовь, — сказал он. — Это… я не знаю. Слабость. Желание. Глупость. — Это любовь, — повторила Фрэнсис. — И ты это знаешь. Ты просто боишься. — Я не боюсь, — ответил он, но в его голосе снова не прозвучало уверенности. — Боишься, — сказала Фрэнсис, поднимаясь. Она подошла к нему, встала рядом, и её рука легла на его плечо, тяжело, как тогда, в тронном зале, когда он стоял на коленях перед телом Виктории. — Ты боишься, что он не приедет. Боишься, что он не хочет тебя. Боишься, что ты слишком стар, слишком сломан, слишком… что ты уже не тот, кого можно любить. Гробовщик молчал. Он смотрел в окно, на море, на горизонт, где не было ничего. — Он не приедет, — повторила Фрэнсис. — И ты это знаешь. Но ты всё равно ждёшь. — Знаю, — ответил Гробовщик. — И я не жду. Она посмотрела на него долгим взглядом, и в её глазах была боль, которую она не могла скрыть. Она хотела сказать что-то, предупредить, остановить, но она знала своего отца. Когда он чего-то хотел, его нельзя было остановить. Никогда. Даже если то, чего он хотел, было недостижимо. — Я не буду больше вызывать Сиэля, — сказал он. — Это глупо. Он нужен на Драконьем Камне. У него свои дела. — Хорошо, — ответила Фрэнсис. Она не верила ему, но она знала, что спорить бесполезно. — Тогда я пойду. Завтра заседание. Приходи, пожалуйста. Она вышла, и Гробовщик остался один. Он стоял у окна, глядя на дорогу, которая вела к Драконьему Камню, и ждал. Он не знал, чего ждёт. Может быть, чёрной точки на горизонте. Может быть, всадника в чёрном плаще. Может быть, чуда, которое случается только в песнях, а в жизни — никогда. Но он ждал. Потому что это было всё, что он мог сделать. Он не вызывал Сиэля больше. Он сидел на заседаниях, подписывал бумаги, выслушивал доклады, и его лицо было спокойным, как маска. Только иногда, когда никто не видел, он подходил к окну и смотрел на восток, туда, где за горизонтом лежал Драконий Камень. И ждал. В замке шептались. Слуги говорили, что король изменился, что он стал тише, что он подолгу сидит в своей спальне и смотрит на море. Лорды говорили, что он всё ещё не оправился после штурма, что раны и возраст дают о себе знать, что нужно время. Только Фрэнсис знала правду. Она видела, как отец замирает, когда кто-то упоминал имя бастарда. Как его руки сжимали подлокотник кресла, когда Сиэль присылал письма. Как он не спал по ночам. Она не знала, чем это кончится. Она только знала, что её отец, который никогда никого не ждал, теперь ждал. И это было страшнее, чем любая битва, чем любой дракон, чем любой враг. Потому что, когда человек, который потерял всё, находит что-то, за что можно держаться, он либо спасётся, либо разобьётся вдребезги. И она не знала, что из этого страшнее.