Глава 16. Тайные встречи

Прошло два месяца. Два месяца с той ночи, когда Себастьян проснулся на рассвете в спальне короля, оделся и вышел, оставив на смятых простынях всё, что между ними было. Два месяца с тех пор, как он смотрел в окно кареты, увозящей его из Королевской Гавани, и чувствовал, как что-то в нём обрывается. Два месяца, а он всё ещё не сказал никому ни слова. Ни Барду, который ждал его в ту ночь. Ни Мейлин, которая смотрела на него с тем прищуренным, изучающим взглядом, от которого невозможно было ничего скрыть. Ни Сиэлю, который стал ещё тише, ещё холоднее, и чей единственный глаз иногда останавливался на Себастьяне с таким выражением, будто он знал всё, но не хотел говорить. Себастьян молчал. После очередного дня он вернулся в свою комнату, лёг на кровать и смотрел в потолок, пока за окном не начало светать. А на следующий день он встал, надел свою обычную одежду, взял меч и вышел на тренировочный двор, как делал всегда. Он улыбался, шутил, рубился с Финни, который всё ещё не научился держать меч, дразнил Мейлин, которая смешно смущалась. Он делал вид, что ничего не случилось. И постепенно это перестало быть видно. К концу первой недели он уже смеялся по-настоящему. К концу второй — снова пил с Бардом на кухне, рассказывая истории о турнире, которые никто не проверял. К концу третьей — ночи, проведённые в спальне короля, начали казаться сном, туманным, нереальным, который рассеивался с первыми лучами солнца. Он снова спал с Бардом. Это было легко, привычно, как старая рубаха, которую не замечаешь на теле. Бард был рядом, тёплый, надёжный, и его руки, грубые, сильные, знали тело Себастьяна так же хорошо, как своё. Они не говорили о той ночи. Бард не спрашивал, и Себастьян был благодарен ему за это молчание. Но иногда, когда Бард засыпал, а Себастьян лежал рядом, глядя в потолок, он думал. Он думал о том, как пахнет та спальня: сухими цветами, въевшимися в камни, и кровью, которую не могли отмыть. Он думал о том, как серебряные волосы рассыпались по подушке, и как они блестели в свете камина. Он думал о том, как губы, израненные, запёкшиеся, шептали его имя. И он думал о том, что хотел бы быть сейчас там, в той спальне, где король спит один, и где всё ещё, наверное, пахнет им. Он не говорил об этом. Он не мог. Это было не для слов. Это было тем, что оставалось только в темноте, когда никто не видел, и что исчезало с рассветом, как сон. Или не исчезало.

***

Гробовщик тоже успокоился. Он появлялся на заседаниях Малого совета. Спокойный, собранный, в чёрном сюртуке, уже без повязок, открывая миру новые шрамы. Он слушал доклады, задавал вопросы, принимал решения. И в его голосе не было той тяжёлой, давящей стали, которая пугала лордов в первые дни. Он всегда говорил тихо, ровно, и в этой ровности было что-то почти человеческое. Лорды, которые боялись тирании, начали успокаиваться. Гробовщик не казнил тех, кто был против него. Он не отбирал земли, не повышал налоги, не бросал в темницы. Он правил. Мягко, разумно, и это было так непохоже на всё, что они ожидали, что многие начали шептаться: может быть, слухи о его безумии были преувеличены? Может быть, он просто был человеком, который слишком долго горевал? Только Фрэнсис знала, что изменилось на самом деле. Она видела, как отец перестал просыпаться по ночам и подходить к окну. Как он перестал спрашивать слуг, не было ли воронов с Драконьего Камня. Как он перестал смотреть на восток, туда, где за горизонтом лежал остров, на котором жил бастард. Он больше не ждал. Он просто жил, как жил до этого. До всего этого. До смерти Клодии, до первого бунта. Она поймала себя на мысли, что узнаёт своего молодого и нежного отца из своего детства. Она не знала, что привело к этому. Возможно, закончившееся мщение и горе. Возможно, любовь, вернувшая жизнь и молодость. Возможно, всё вместе. Иногда, когда никто не видел, он подходил к зеркалу, которое стояло в углу, и смотрел на своё отражение. Старое лицо. Израненное. Он смотрел на себя и думал о том, что тот, кто был с ним той ночью, не вернётся. И это было правильно. Это было хорошо. Так должно быть. Он уже почти поверил в это.

***

Однажды утром Сиэль поднялся в небо на Фантоме. Это была его привычка — летать на рассвете, когда море ещё было серым, а солнце только начинало золотить горизонт. Фантом вырос, его чешуя, чёрная, с синим отливом, блестела в первых лучах, и он летел легко, свободно, подчиняясь каждому движению всадника. Сиэль любил эти часы. Они были единственным временем, когда он мог забыть о том, что он наследник, что он должен править, что он должен быть тем, кем его хотят видеть. Здесь, в небе, он был просто человеком на драконе. Он поднялся выше, облетел остров, потом взял курс на юг, к открытому морю. Фантом чувствовал его спокойное, почти умиротворённое настроение и летел не спеша, наслаждаясь ветром и свободой. Сиэль смотрел вниз, на воду, которая переливалась серебром, и думал о том, что сегодня хороший день. А потом он увидел их. На горизонте, там, где море сходилось с небом, стояли корабли. Много кораблей. Они шли плотным строем, с чёрными парусами, и даже на таком расстоянии Сиэль узнал эти силуэты. Пираты. Флот, который он видел впервые, но о котором слышал много раз. Пираты Узкого моря, которые грабили торговые суда, жгли прибрежные деревни и уходили в неизвестность, оставляя за собой только пепел. Он замер, приказав Фантому зависнуть на месте. Считал. Двенадцать кораблей. Может, больше. Они шли не к Драконьему Камню, пока нет, но они были близко. Слишком близко. Он вернулся в замок, когда солнце уже поднялось высоко. Себастьян ждал его у логова Фантома, как всегда, с усмешкой на губах и кубком воды в руке. — Ну что, господин? — спросил он. — Хорошо полетал? — Пираты, — ответил Сиэль, спрыгивая на землю. — На юге. Двенадцать кораблей. Может, больше. Усмешка сползла с лица Себастьяна. Он посмотрел на Сиэля долгим, внимательным взглядом, и в его глазах появилось то, что всегда появлялось, когда дело касалось опасности. — Давно они там? — Не знаю. Сегодня увидел. — Надо смотреть. Может, просто проходят мимо. — А может, нет. Они смотрели друг на друга, и в этой тишине было понимание, которое не требовало слов. Драконий Камень был крепостью, но его гарнизон был мал. Если пираты решат напасть, они не смогут защитить остров. По крайней мере, не без помощи. — Надо ехать в столицу, — сказал Сиэль. — Посоветоваться с… королём. Он запнулся на слове «дед», но не сказал его. Себастьян кивнул, и в его лице ничего не дрогнуло. — Когда едем? — Через три дня. Я хочу понаблюдать ещё. Узнать, куда они идут. — Тогда сегодня я всё подготовлю, — Себастьян повернулся, чтобы идти, но Сиэль окликнул его. — Ты… ты в порядке? Себастьян обернулся. Его лицо было спокойным, и усмешка вернулась на своё место. — Всегда в порядке, господин. С чего должно быть по-другому? Он ушёл, и Сиэль смотрел ему вслед, и в его груди было странное, тяжёлое чувство. Беспокойство? Предчувствие? Или просто то, что он всегда чувствовал, когда смотрел на Себастьяна — смесь благодарности, доверия и чего-то ещё, чему он не давал имени.

***

Они наблюдали за пиратами ещё пару дней. Каждый день Сиэль поднимался в небо на Фантоме, облетал остров, смотрел на юг. Корабли не уходили. Они стояли на якоре в маленькой бухте, в часе лёту от Драконьего Камня, и их чёрные паруса, казалось, ждали чего-то. Сиэль считал людей, корабли, припасы. Их было больше, чем он думал. И они не собирались уходить. — Они ждут, — сказал он Себастьяну, вернувшись после очередного полёта. — Подкрепления. Или приказа. — Или пока мы не ослабим бдительность, — ответил бастард. Сиэль кивнул. Решение пришло не сразу, но оно было неизбежным. — Едем в столицу, — сказал он. — Завтра утром. Король должен знать об угрозе. Король должен решить, что делать. А они — исполнить. Всю ночь перед отъездом Сиэль не спал. Он сидел у окна, глядя на море, и думал о том, что скажет деду. О том, как они будут разговаривать после всего, что случилось. О том, как он будет смотреть на человека, который убил королеву, разрушил замок, занял трон, а потом стал править так, что лорды начали забывать, кого они боялись. Он думал о том, что этот человек был его дедом. И что он, наследник, должен был быть рядом с ним, но не был. Что он, может быть, ошибался всё это время. И что теперь, когда пираты стояли у его берегов, он возвращался к нему не как внук, а как вассал, который просит помощи. В другой комнате Себастьян тоже не спал. Он лежал на спине, глядя в потолок, и слушал, как дышит рядом Бард: ровно, глубоко, во сне. Он думал о том, что завтра они поедут в столицу. Что он увидит его. Что будет смотреть на человека, который был королём, который был мужчиной, который был тем, кого он не должен был хотеть. И что он должен будет смотреть на него спокойно, ровно, как будто ничего не было. Как будто той ночи не существовало. Он закрыл глаза и постарался заснуть. Но сон не приходил. Только лицо, которое он видел каждую ночь, всплывало перед ним, и в темноте спальни, в тепле чужого тела, он снова думал о том, что хотел бы быть сейчас в другой спальне. Там, где пахнет сухими цветами и старой кровью. Там, где спит король, который, наверное, уже забыл его имя. Заседание Малого совета назначили на утро следующего дня. Сиэль и Себастьян вошли в зал, когда лорды уже заняли свои места, и Гробовщик сидел во главе стола. Короны на нём не было, и в этом было что-то странное, почти вызывающее: король, который не носит знак своей власти, как будто она ему не нужна, как будто его власть — это он сам. Сиэль занял своё место, Себастьян, как всегда, остался у стены, прислонившись к колонне, сложив руки на груди. Он был в простой чёрной рубахе, без доспехов, без меча, в зале совета оружие простым рыцарям не полагалось, и в этом он казался почти беззащитным. Но только почти. Гробовщик смотрел на него. Весь совет, все два часа, пока обсуждали налоги, границы, флот пиратов, который угрожал Драконьему Камню, он смотрел на бастарда, который стоял у колонны, спокойный, расслабленный, с лёгкой усмешкой на губах. Он смотрел, как тот кивает, когда Сиэль говорит о чём-то важном, как его глаза, бордовые, глубокие, скользят по лицам лордов, останавливаясь на нём только на мгновение: коротко, вежливо, как на любом другом. Он смотрел и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, горячее, что не имело имени. Себастьян не смотрел на него. Или делал вид, что не смотрит. Он отвечал на взгляд короля коротким, едва заметным кивком, и в этом кивке было всё: и «я Вас вижу», и «мы на людях», и «между нами ничего не было». Это бесило. Бесило до скрежета зубов, до желания встать, подойти, схватить его за ворот и спросить: что ты делаешь? почему ты так спокоен? почему ты смотришь на меня, как на чужого? Но он сидел, слушал, спорил, советовал, приказывал и его лицо было неподвижно. Только пальцы, сжимающие перо, побелели. Себастьян, стоя у колонны, чувствовал этот взгляд. Он чувствовал его кожей, спиной, затылком. Он знал, что король смотрит на него, и старался не смотреть в ответ. Но не мог. Его глаза сами находили лицо Гробовщика, скользили по нему, изучали, запоминали. И он видел то, чего не видел два месяца назад. Гробовщик изменился. Или просто Себастьян забыл, каким он был? Два месяца — это много. Два месяца — это время, которое стирает черты, делает память тусклой, неверной. Но сейчас, глядя на него, Себастьян понимал: он не забыл. Он просто не видел его таким. Спокойным. Собранным. Без той тяжёлой, давящей усталости, которая висела на нём в день турнира. Его лицо казалось моложе. Или чище. Или просто Себастьян смотрел на него иначе. Особенно шрам. Тот, что шёл от лба через нос на правую щеку, широкий, ещё свежий, с грубыми краями от швов, которые не успели сгладиться. Он делал его лицо жёстким, почти звериным, и Себастьян ловил себя на том, что смотрит на этот шрам, и думает: это красиво. Это делает его красивым. Или не красивым, а другим. Тем, кого хочется трогать, гладить, целовать. Он поймал себя на этой мысли и отвернулся к окну, сжав челюсти так, что заныли зубы. Он не должен был так думать. Не здесь. Не сейчас. Совет закончился, и Гробовщик объявил, что Сиэль и его свита остаются в столице на неопределённое время, на неделю или больше, до тех пор, пока окончательно не будет решён вопрос с пиратами. Сиэль хотел возразить, но дед смотрел на него так, что слова застряли в горле. Он кивнул. Себастьян не возражал. Он только спросил, где ему разместиться, и слуга указал на комнату в гостевом крыле. Маленькую, чистую, с окном, выходящим во внутренний двор. Он занёс свои вещи, сел на кровать и долго смотрел в стену. Он знал, что будет.

***

В первую ночь он не пошёл. По крайней мере, пытался убедить себя в том, что не пойдёт. Он лежал, глядя в потолок, слушая, как за окном шумит ветер, и думал о том, что это глупо. Что он не должен. Что это ни к чему не приведёт. Что король, наверное, уже забыл. Что ему нужно просто лечь и заснуть, а завтра всё будет, как всегда. Он встал, когда часы пробили полночь. Оделся, вышел в коридор, пошёл по тёмным, пустым переходам, которые запомнил ещё с прошлого раза. Его шаги были тихими, почти неслышными, но сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём замке. Он не знал, что делает, но делал. Дверь в спальню короля была не заперта. Она открылась беззвучно, и Себастьян вошёл. Гробовщик не спал. Он сидел в кресле у окна, в одной рубашке и лёгких брюках, и его волосы, серебряные, прямые, падали на плечи, блестя в свете луны. Он не обернулся, когда дверь открылась, только сказал: — Я знал, что ты придёшь. — Знали? — спросил Себастьян, останавливаясь у порога. — Надеялся, — ответил Гробовщик, и в его голосе не было стыда. Только усталость. Он повернулся, и в свете луны его лицо казалось ещё красивее. Себастьян подошёл. Он не говорил, не спрашивал, не объяснял. Он просто сел на подлокотник кресла, взял лицо короля в ладони и поцеловал. И Гробовщик ответил: жадно, отчаянно, как умирающий от жажды, который наконец нашёл воду. Они не говорили о том, что это было. Не называли это любовью, не называли это глупостью. Они просто были друг с другом, в темноте, в тишине, и это было всё, что им было нужно. На ту ночь. На вторую ночь он пришёл снова. И затем на третью. Каждый раз он находил дверь открытой, и каждый раз Гробовщик ждал его: в кресле, у окна или на кровати. Они не говорили о том, что происходит. Не строили планов, не обещали, не клялись. Они просто были. И в этом «просто» было что-то такое, что пугало больше, чем любые слова. На третью ночь, когда всё уже кончилось, и они лежали в темноте, и дыхание их смешивалось, и пот остывал на коже, Адриан повернулся на бок и провёл пальцами по груди Себастьяна. Он делал это медленно, рассеянно, как будто изучая карту, на которой были отмечены все битвы, все раны, все шрамы. Его пальцы чувствовали каждую неровность, каждый рубец, каждую впадину. Он остановился на шраме, который был прямо на уровне сердца. Не длинный, не широкий. Маленький, овальный, проходящий точно под ребром. Но Гробовщик нахмурился, потому что знал: такие шрамы оставляют не порезы и не случайные удары. Их оставляет клинок, вошедший глубоко и быстро. — Как ты это пережил? — вдруг спросил он, и его голос был тихим, но в этой тишине он прозвучал как требование. Себастьян усмехнулся. Его рука, лежавшая на подушке, чуть дёрнулась. — Это просто порез, — сказал он. — Я в детстве упал на нож. Забавная история, но не для слабонервных. Гробовщик не отвёл пальцев. Он приподнялся на локтях, чтобы лучше видеть шрам, провёл подушечкой по его краю: ровного, аккуратного, такого, какой оставляет хорошо заточенная сталь. — Порезы не выглядят так, — сказал он. — Это колотая рана. Кто-то хотел тебя убить. Себастьян хмыкнул, но в его хмыканье не было веселья. — Ваше Величество, у Вас богатое воображение. Я просто неуклюжий ребёнок. — Ты не был ребёнком, когда получил этот шрам, — возразил Гробовщик. — Кожа вокруг него зажила по-другому. Это недавняя рана. Полученная около года назад. Себастьян замолчал. На его лице, освещённом отблесками догорающего камина, не дрогнул ни один мускул, но Гробовщик чувствовал, как напряглось его тело под пальцами. — Это с того дня на Драконьем Камне? — спросил Адриан, и его голос стал ещё тише. Себастьян вздрогнул. Он резко повернул голову, и его глаза, красные, широко раскрытые, смотрели на Гробовщика с таким испугом, какого тот не видел в нём никогда. Даже когда Себастьян стоял перед Косой Смерти, в его взгляде не было этого животного, детского ужаса. — Откуда ты знаешь? — спросил Себастьян, и его голос сорвался. — Откуда? Гробовщик убрал руку, откинулся на подушку, и его глаза посмотрели в потолок. — Лорды и леди любят болтать, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. — После того, как ты спас Сиэля, все только и говорили, что о тебе. О том, как ты вытащил мальчика из клетки. О том, как вы бежали через лес. И о том, что ты был мёртв. — Я не был… — Они видели тебя, — перебил Гробовщик. — Говорили, что ты лежал на земле, и твоя грудь была разорвана. Что твоё мёртвое тело занесли в замок. Что ты не дышал. А на следующий день ты вдруг встал. И пошёл. Себастьян молчал. Его лицо стало белым, как полотно. — Они говорили, что это чудо, — продолжал Гробовщик. — Что Красный Бог поцеловал тебя в сердце. Я не верил. Я думал, что это слухи, что люди преувеличивают. Но теперь я вижу этот шрам. И я догадываюсь, что это не просто слухи. Скажи, мне это правда? Тебя вернул Красный Бог. Адриан медленно повернул на него голову и сощурился. Бастард не смотрел ему в глаза. Он боялся. Потому что не знал, как Гробовщик отреагирует, если узнает, что это правда, что Красный Бог, которому хотели принести в жертву Висэля и Эйсэля, вернул Себастьяна из мира мёртвых. Себастьян хотел что-то сказать, но его голос не слушался. Он сглотнул, провёл рукой по лицу, и его пальцы дрожали. — Я был тяжело ранен, — сказал он, и его голос был хриплым, чужим. — Очень тяжело. И, наверное, выглядел плохо. Так плохо, что все подумали, будто я умер. Но я не умер. Я просто… потерял сознание. — Ты просто потерял сознание от ножа в сердце? — спросил Гробовщик, и в его голосе прозвучала горькая усмешка. — В грудь, — поправил Себастьян. — Не в сердце. — Разница небольшая. — Для того, кто выжил, — большая. Они замолчали. В комнате было тихо, только потрескивали дрова в камине и за окнами шумел ветер. Себастьян не смотрел на Гробовщика, и его взгляд постепенно успокаивался, возвращая себе привычную насмешливость. — Вы слишком много думаете, Ваше Величество, — сказал он, и его губы изогнулись в улыбке. — Это вредно для здоровья. Гробовщик ничего не ответил. Он только повернулся на бок, придвинулся ближе и положил голову на плечо Себастьяну. Бастард замер, но потом его рука поднялась и легла на спину мужчины, поглаживая, успокаивая. — Ты что-то скрываешь, — сказал Гробовщик, и его голос был сонным, глухим. — Все мы что-то скрываем, — ответил Себастьян. — Даже ты. — Я ничего от тебя не скрываю, — возразил Гробовщик. — Правда? — Себастьян усмехнулся. — А как насчёт того, что ты боишься? Что ты боишься потерять меня? Что ты боишься, что я уйду? Что ты боишься, что я… — Замолчи, — перебил Гробовщик, и его голос дрогнул. Себастьян замолчал. Он только крепче прижал мужчину к себе, и они лежали так, в темноте, и дыхание их смешивалось, и время текло сквозь них, как вода сквозь пальцы. — Все мы что-то скрываем, — сказал Себастьян, и его голос стал мягче, почти шёпотом. — Ты скрываешь свою боль. Я скрываю своё прошлое. Это не делает нас врагами. — Это делает нас нечестными, — ответил Гробовщик. Себастьян взял его руку, поднёс к губам, поцеловал пальцы. — Давай не будем портить эту ночь, — сказал он. — Завтра я, может быть, расскажу тебе эту сказку. Но не сегодня. Гробовщик хотел возразить, но Себастьян уже притянул его к себе, уткнулся носом в его макушку, и его дыхание стало ровным, спокойным. Он притворялся, что засыпает, и Гробовщик знал это. Он не стал задавать больше вопросов. Только лежал в темноте, глядя в пустоту, и думал о том, что этот бастард, который спит в его постели, который смеётся над его шутками, который целует его губы, этот бастард носит в себе какую-то тайну. И эта тайна, наверное, страшнее всех его шрамов. Гробовщик пытался сохранить контроль. Он говорил себе, что это просто физиология, что это тело, которое не знало прикосновений семнадцать лет, что это ничего не значит. Он убеждал себя, что это пройдёт, что он насытится, что бастард надоест ему, как надоедало всё в этой жизни. Но с каждым разом он привязывался всё сильнее. Он ловил себя на том, что ждёт вечера, что считает часы до полуночи, что прислушивается к шагам в коридоре. Он ловил себя на том, что запоминает, как пахнет Себастьян, как он дышит, как его пальцы гладят его спину, его плечи, его лицо. Он ловил себя на том, что хочет не только тела. Он хотел знать. Кто он. Откуда. Почему. Он хотел, чтобы этот бастард остался не на ночь, а навсегда. И это было страшнее всего.

***

Фрэнсис заметила не сразу. Она не следила за отцом, не подслушивала, не задавала вопросов. Она просто смотрела. Смотрела, как он становится другим: спокойным, почти умиротворённым, удовлетворённым. Смотрела, как он не сводит глаз с бастарда на заседаниях: жадный, голодный взгляд, который не мог скрыть. Смотрела, как Себастьян улыбается ему в ответ, глубоко вздыхает, такой же расслабленный и довольный. Смотрела, как Себастьян уходит по ночам из своей комнаты и возвращается только под утро. Она не спала в ту ночь, когда он ушёл в четвёртый раз. Она стояла у окна, сжимая кулаки, и смотрела, как тень скользит по коридору, как исчезает за дверью отцовской спальни. Она хотела пойти за ним, остановить, крикнуть. Но не пошла. Она ждала. На пятый день она не выдержала. Она подошла к отцу после заседания, когда они остались вдвоём, и сказала: — Ты должен прекратить это. Гробовщик поднял на неё глаза. Спокойные зелёные. — Что? — Ты знаешь что. Этого бастарда. Этого… Себастьяна. Ты должен отослать его. На Драконий Камень. Или на Стену. Сейчас же. — Это не твоё дело, — ответил он, и в его голосе не было гнева. Только бессилие. — Моё, — сказала Фрэнсис, и её голос дрогнул. — Ты мой отец. Я не хочу, чтобы ты пострадал. — Я уже страдал, — ответил он. — Страшнее, чем ты можешь представить. — Знаю, — Фрэнсис подошла ближе, села напротив, и её лицо было бледным, но твёрдым. — Поэтому я и говорю. Этот бастард… он что-то задумал. Он не просто так появился. Не просто так остался. Он хочет чего-то. Денег. Статуса. Власти. Может быть, он хочет занять твоё место. Ты не знаешь, кто он. Ты не знаешь, откуда он. Он может быть шпионом, убийцей, кем угодно. — Он спас моего внука, — сказал Гробовщик. — Или притворился, что спас. Ты не знаешь. Ты сам не доверял ему раньше. С чего ты решил, что теперь он заслуживает доверия? Он замолчал. Смотрел на неё, и в его глазах, в этих старых, усталых глазах, было что-то, чего она не видела в нём много лет. Сомнение. — Ты права, — сказал он наконец. — Я не знаю. И я узнаю. Он отвернулся к окну, и его пальцы, лежавшие на подлокотнике, дрожали. В голове вдруг всплыло лицо Себастьяна: не насмешливое, не вызывающее, а то, каким оно было той ночью, когда он гладил его шрамы. Тот шрам на груди. Круглый, аккуратный, похожий на след от ножа, вошедшего прямо в сердце. «Лорды и леди говорили, что ты был мёртв», — вспомнил он свой собственный голос. И ответ Себастьяна: «Я был тяжело ранен. Все подумали, будто я умер». Адриан нахмурился. Если это правда, если Красный Бог действительно вернул его к жизни, если тот самый культ, который убил его внука и едва не убил Сиэля, каким-то образом причастен к этому бастарду… Значит ли это, что Себастьян служит ему? Что он сектант? Что всё это время, спасение Сиэля, жизнь на Драконьем Камне, их ночи, было частью какого-то плана? Холод пробежал по спине. — Отец? — голос Фрэнсис вернул его в реальность. — Ты побледнел. Что случилось? — Ничего, — ответил он, и его голос был глухим. — Просто… задумался. Он не сказал ей. Не мог. Не сейчас. Он должен был узнать сам. Должен был спросить у Себастьяна прямо, глядя в глаза, и понять, врёт он или нет. Потому что если он врёт… если всё это ложь… Адриан сжал кулаки и медленно выдохнул. Он узнает. Этой же ночью.

***

В тот вечер, когда Сиэль ушёл в свои покои, а замок затих, Гробовщик послал за Себастьяном. Стражник привёл его в малый зал, где король ждал один. В камине горел огонь, и в его свете лицо Гробовщика казалось жёстким, почти страшным. — Садись, — сказал он, указывая на кресло напротив. Себастьян сел. Он был спокоен, расслаблен, и только пальцы, лежащие на коленях, чуть заметно напряглись. Он сразу понял, что что-то не так, когда стражник строгим голосом сказал, что король послал за ним. Себастьян не понимал, что задумал Гробовщик и что изменилось за один день. — Я хочу знать, — начал Гробовщик, посмотрев на него строгим холодным взглядом, и голос его был низким, тяжёлым. — Кто ты. Откуда. Что тебе нужно. Какую игру ты ведёшь. — Игру? — Себастьян поднял бровь, и на его губах заиграла та самая усмешка, которую Гробовщик ненавидел и любил одновременно. Но за усмешкой скрывалось растущее волнение, которое Себастьян умело прятал даже перед Адрианом. — Я не играю, Ваше Величество. — Не лги мне, — Гробовщик подался вперёд, и его глаза впились в лицо бастарда. Не с желанием. С угрозой. — Ты появился из ниоткуда. Спас моего внука. Привёл его ко мне. Три года жил рядом с ним, крутился в наших кругах. А теперь… Он замолчал, и в тишине было слышно, как потрескивают дрова в камине. — А теперь ты в моей постели, — закончил он. — И я хочу знать, зачем. Себастьян молчал. Он смотрел на короля, на его лицо, на его руки, которые сжимали подлокотники кресла, и чувствовал, как внутри мечется что-то, чему он не давал выхода уже очень много лет. Куда больше, чем они были знакомы с Гробовщиком. — Что Вы хотите услышать? — спросил он. — Что я шпион? Что я хочу Вас убить? Что я хочу занять Ваш трон? — Я хочу услышать правду, — ответил Гробовщик. — Всю. Сейчас же. Себастьян встал. Он подошёл к креслу короля, опустился на его колени, и его лицо оказалось на одном уровне с лицом Гробовщика. — Правда, — сказал он, и в его голосе не было усмешки, — в том, что я никто. Я бастард. Меня выгнали из дома. У меня нет ни имени, ни земли, ни будущего. Я спас Вашего внука, потому что не мог пройти мимо. Я остался с ним, потому что ему нужен был кто-то, кто защитит его. А теперь… Он замолчал, и его рука, медленно, осторожно, легла на щёку короля. — А теперь я здесь, — сказал он. — И я не знаю, зачем. Я не знаю, что я чувствую. Я не знаю, что будет завтра. Я знаю только, что я хочу быть здесь. С тобой. И это всё. Гробовщик смотрел на него. Смотрел долго, тяжело, и в его глазах было что-то, что Себастьян не мог прочитать. Гнев? Боль? Надежду? — Ты лжёшь, — сказал он твёрдо. И Себастьян на секунду вздрогнул, а в его глазах блеснул испуг. — Может быть, — ответил Себастьян спокойно и медленно. — А может быть, ты просто боишься поверить мне. Он наклонился, и его губы коснулись губ короля. Легко, почти невесомо, как будто спрашивая разрешения. Гробовщик не ответил. Он сидел, неподвижный, и его руки, сжимающие подлокотники, дрожали. — Не надо, — прошептал он. — Не надо сейчас. — А когда? — спросил Себастьян. — Я скоро уеду. И ты будешь скучать по мне. А я буду скучать по тебе. Он не ждал ответа. Он поцеловал его снова, глубже, настойчивее, и на этот раз Гробовщик не отстранился. Его руки поднялись, сжали талию бастарда, и он притянул его к себе, как тонущий хватается за спасительную ветку. Они упали на пол, прямо у камина, на шкуры, которые лежали у кресла. Мех был мягким, тёплым, и языки пламени бросали золотистые блики на их лица. Себастьян оказался сверху, и его руки, его губы, его тело были везде, и Гробовщик не сопротивлялся. Не мог. Он только чувствовал, как пламя внутри разгорается, как сгорают все запреты, все страхи, все сомнения, и как остаётся только этот бастард, который смотрит на него горящими глазами и шепчет что-то, чего он не слышит. Но мысли не уходили. Они прятались в тени, в тех уголках сознания, куда не достигал жар их тел. «Если Красный Бог вернул его к жизни… значит ли это, что он служит ему?» — пронеслось в голове, когда Себастьян целовал его шею. Губы бастарда были горячими, и он проводил ими по ключицам, спускаясь ниже, а Адриан закрыл глаза и попытался забыться. Но не получалось. «Он может быть сектантом. Мог притворяться всё это время». Себастьян расстегнул его рубашку, и его пальцы скользнули по груди, по шрамам, которые он знал наизусть. Гробовщик выдохнул, и его рука легла на плечо бастарда, сжимая его, притягивая ближе. Он хотел чувствовать только это: тепло, вес, движение. Но перед глазами всё равно вставало лицо Себастьяна вчерашней ночью, когда он спросил про шрам. Испуг. Настоящий, живой испуг. «Он что-то скрывает». Себастьян поцеловал его в губы, глубоко, жадно, и Гробовщик ответил, и на мгновение мысли отступили. Он чувствовал его язык, его дыхание, его руки, которые гладили его спину, спускались ниже. Он застонал тихо, сдавленно, и его пальцы вцепились в волосы бастарда. Но когда Себастьян отстранился, чтобы посмотреть на него, Гробовщик снова увидел его глаза. Красные. Красивые. Но что скрывалось за ними? Правда? Ложь? Или что-то среднее? «Ты не знаешь, кто он», — сказала Фрэнсис. — «Ты не знаешь, откуда он». Себастьян двигался медленно, плавно, и каждое его движение отдавалось в теле Гробовщика волной удовольствия. Он сжал зубы, чтобы не закричать, и его голова откинулась назад, ударившись о мех. Он смотрел в потолок, на тени, которые плясали от огня, и пытался не думать. Но шрам на груди Себастьяна стоял перед глазами. Круглый. Аккуратный. Как от ножа, вошедшего прямо в сердце. «Лорды и леди говорили, что ты был мёртв». — Адриан, — голос Себастьяна прорвался сквозь шум в ушах. — Ты со мной? Гробовщик открыл глаза. Бастард склонился над ним, погладил его по щеке, и его лицо было близко, и в его глазах была тревога. — Да, — выдохнул Гробовщик. Но это была ложь. И они оба знали это. Себастьян поцеловал его в лоб, и его движения стали быстрее, глубже. Гробовщик обнял его, прижал к себе, и его тело содрогнулось, и мысли, наконец, утонули в ощущениях. Он кончил с тихим, сдавленным стоном, и его пальцы впились в спину бастарда, оставляя красные полосы. Себастьян кончил следом, уткнувшись лицом в его плечо, и его тело дрожало, и он тяжело дышал. Они лежали на полу, у камина, и шкуры были тёплыми, и огонь догорал, и тени становились длиннее. Гробовщик смотрел в потолок, и его рука гладила волосы Себастьяна. «Я узнаю правду», — подумал он. — «Даже если она разрушит всё». Себастьян поднял голову, посмотрел на него, и на его губах заиграла та самая насмешливая улыбка, которая сводила его с ума. — Ты сегодня какой-то задумчивый, — сказал он. — Я плохо старался? — Нет, — ответил Гробовщик. — Ты старался отлично. — Тогда почему ты смотришь на меня так, будто хочешь спросить о чём-то? Адриан молчал. Он смотрел в его глаза и не знал, что сказать. — Ни о чём, — сказал он наконец. — Просто устал. Себастьян кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то, что можно было принять за страх. Он снова уткнулся лицом в плечо Адриана, и они лежали так, в тишине, и каждый думал о своём. Гробовщик смотрел в потолок, чувствуя, как тело ещё дрожит, как сердце колотится, как пот остывает на коже. Себастьян лежал рядом, положив голову ему на плечо, и его дыхание было ровным, спокойным. — Ты не ответил, — вдруг сказал Гробовщик. — На что? — На мои вопросы. На все. Себастьян поднял голову, посмотрел на него, и в его глазах была та самая насмешка, которая сводила с ума. — А ты не задал правильных вопросов, — сказал он. Адриан медленно повернул на него голову и в его взгляде уже чётко читалось раздражение. У него дёрнулся глаз. — Это каких? — Например, что я чувствую. Или что я хочу. Или какие позы я хочу попробовать. Адриан замолчал, подняв взгляд обратно в потолок. Сердце в груди больно кольнуло. Он окончательно понял: он не спросит больше. Потому что бесполезно. Потому что Себастьян врёт, смеётся, соблазняет, трахает, но не отвечает. Себастьян поцеловал его в плечо, в шею, в щёку, и его губы были тёплыми, сухими, и в них не было той жадности, что была раньше. Только нежность. И извинение. — Не думай об этом, — сказал он на валирийском. — Не сегодня. Гробовщик замер. Его тело напряглось, и он резко повернул голову к бастарду. — Что ты сказал? — спросил он, и его голос был тихим, но в этой тишине он прозвучал как удар. — Я сказал: не думай об этом, — ответил Себастьян, и в его голосе снова появилась знакомая усмешка. — Я понял. Но ты сказал это на древнем валирийском. Себастьян усмехнулся, и в этой усмешке было что-то новое: не насмешка, а что-то более тёмное, более опасное. — А ты только заметил? — спросил он. — Я думал, ты давно понял. Гробовщик молчал. В его голове вдруг начали проноситься обрывки воспоминаний: их разговоры в темноте. Шёпот Себастьяна, который он принимал за бессвязные звуки, за дыхание. Слова на языке, которого он не разбирал, потому что не вслушивался. Потому что не хотел. — Ты… ты и раньше говорил на нём, — сказал Гробовщик, и его голос дрогнул. — В постели. Когда мы… — Да, — спокойно ответил Себастьян. — И не только тогда. Я часто говорю на нём, когда не хочу, чтобы меня понимали. Или когда хочу, чтобы поняли только те, кто должен. — Откуда? — Гробовщик сел, и его лицо было обращено к бастарду. — Откуда бастард с Севера знает древний язык Таргариенов? Этому не учат в Винтерфелле. Это не передают по наследству. Это… Он замолчал. Потому что понял. Потому что догадка, страшная, холодная, заползла в сознание, как змея. — Это неважно. — Быстро отрезал бастард. — Себастьян. Я спрашиваю. — А я не отвечу, — донеслось из темноты. — Не сегодня. Спи, король. Он встал, оделся и, не оглядываясь, вышел. Гробовщик остался лежать на полу, глядя в потолок, и чувствовал, как пустота возвращается. Она была всегда. Просто иногда он забывал о ней. А потом она напоминала о себе: холодная, тяжёлая, невыносимая. Валирийский. Значит, валирийский. Это не просто случайный обрывок знаний. Этому учат годами в Цитадели, в лорах Эссоса, среди тех, кто поклоняется огню и драконам. Или… среди шпионов Виктории. Или среди сектантов, которые умели читать древние молитвы на том же языке. «Он знал. И говорил со мной на нём. И я… я не замечал». Он закрыл глаза, и перед ним встала вереница ночей: шепот на ухо, слова, которые он принимал за сладкую бессмыслицу. Теперь они обретали страшный смысл. Что он шептал? Молитвы? Заклинания? Имена богов, которым он служил? Он закрыл глаза и подумал о том, что Фрэнсис права. Этот бастард — опасность. Он не знает, кто он. Не знает, что ему нужно. Но он знает одно: с каждым разом он привязывается всё сильнее. И если это продолжит, он потеряет себя. Окончательно. Бесповоротно. Он сел, взял кубок с водой, сделал глоток. Руки его не дрожали. Он посмотрел на дверь, за которой скрылся Себастьян, и подумал о том, что завтра он должен его отослать. Должен. Но он знал, что не сделает этого. Потому что слаб. Потому что стар. Потому что этот бастард стал для него тем, чем не была ни одна женщина после смерти Клодии. И он не знал, как с этим жить. Он остался сидеть на полу, у камина, и смотрел, как догорают последние угли.