Глава 17. День Клодии

Очередная ночная встреча случилась через два дня. Себастьян пришёл, как всегда, после полуночи, когда замок затихал и только ветер гулял по пустым коридорам, гася факелы и заставляя стучать ставни. Дверь в спальню короля была не заперта, она никогда не запиралась теперь. Но в этот раз он замер на пороге. Гробовщик сидел не в кресле у окна, не на кровати. Он сидел на полу, у камина, обхватив колени руками, и смотрел на огонь. Его лицо было бледным, а глаза смотрели в пламя с такой тоской, что у Себастьяна перехватило дыхание. Он не видел его таким никогда. Даже в ту ночь, в разрушенном саду, когда Гробовщик был пьян и сломлен, в нём ещё была злость. Сейчас злости не было. Была только пустота. Такая глубокая, что, казалось, она засасывает, как болото. Себастьян закрыл дверь и подошёл. Сел рядом, на пол, не спрашивая разрешения. Они молчали. Огонь потрескивал, угли остывали, и в комнате становилось всё темнее. — Сегодня, — сказал Гробовщик, и голос его был глухим, чужим. — Семнадцать лет. В этот день она умерла. Себастьян не спросил, кто. Он знал. — Я не был с ней, — продолжал Гробовщик, и слова падали в тишину, как камни в воду. — Когда она упала, я был далеко. Я искал её потом. Три дня. На берегу, в лесу, среди обломков. А когда нашёл, её тут же забрали. Не дали проститься. Не дали даже посмотреть на неё. Сказали — сгорит на костре, как велит традиция. А она лежала в подвале. Семнадцать лет. В земле. Одна. Он замолчал. Себастьян смотрел на него, и в его груди было тяжело. Не жалость — жалость была бы оскорблением. Что-то другое. Понимание того, что этот человек сейчас сидит на полу, как ребёнок, и говорит с огнём, потому что не с кем больше. — Я не знаю, что ты такое, — вдруг сказал Гробовщик, и голос его дрогнул. Он повернулся к Себастьяну, и в его глазах, в этих потухших глазах, было что-то, чего бастард не видел в нём никогда. Страх. — Ты снишься мне. Каждую ночь. Я вижу твоё лицо, твои руки, твои глаза. Я ненавижу себя за это. Я ненавижу себя за то, что жду тебя. За то, что считаю часы до полуночи. За то, что… что ты стал для меня тем, чем не был никто. Даже она. Он замолчал, отвернулся к огню, и его плечи дрогнули. — Я хочу, чтобы ты остался, — сказал он, и голос его был таким тихим, что Себастьян едва расслышал. — Я знаю, что это слабость. Знаю, что это глупо. Знаю, что ты можешь быть кем угодно — шпионом, убийцей, предателем. Но я хочу, чтобы ты остался. Потому что, когда ты рядом, я забываю, что она умерла. Я забываю, что я один. Я забываю, что я… что я старик, который сгниёт на этом троне, и никто не вспомнит о нём. Себастьян не ответил. Он сидел, глядя на короля, и в его груди было пусто. Не холодно. Пусто. Как будто все слова, все мысли, все чувства, которые он носил в себе два месяца, вдруг исчезли, оставив только одно. Понимание того, что этот человек, который был для него королём, врагом, целью, желанием, этот человек сейчас открыл ему то, чего не открывал никому. И что это не слабость. Это доверие. Такое, которое не заслуживают, которое получают случайно, по ошибке, и которое нельзя предать. — Я никуда не уйду, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Не сегодня. Не завтра. Не потом. Гробовщик поднял голову. В его глазах, мокрых, красных, было что-то, что Себастьян не мог назвать. Надежду? Просьбу? Он не знал. Он только наклонился и поцеловал его: не жадно, не отчаянно, как раньше. Медленно, осторожно, как целуют то, что боятся сломать. Гробовщик ответил. Его руки, дрожащие, легли на плечи Себастьяна, притянули ближе, и они сидели так, у камина, обнявшись, и огонь догорал, и тени плясали на стенах, и время остановилось. Они не говорили больше. Не объясняли, не клялись, не обещали. Они просто были. И в этом «просто» было что-то такое, что сильнее любых слов. Потому что словами можно обмануть. А тем, что происходит в тишине, когда двое сидят на полу и смотрят на огонь, — нельзя.

***

Утром заседание Малого совета началось, как всегда, ровно в девять. Гробовщик сидел во главе стола, в своём чёрном сюртуке, и его лицо было спокойным, непроницаемым. Только под глазами залегли тени, он плохо спал этой ночью. Вчера был день смерти Клодии. Все в Малом совете знали об этом. Знали, но делали вид, что не помнят. Пальцы, перебирающие бумаги, иногда замирали, как будто он забывал, что делает. Себастьян, как обычно, стоял у колонны, сложив руки на груди. Его лицо было расслабленным, почти скучающим, и только Сиэль, сидевший напротив, заметил, как он иногда смотрит на короля. С беспокойством и поддержкой. Обсуждали налоги, границы, флот пиратов, который всё ещё стоял у Драконьего Камня. Потом перешли к вопросу о наследнике. Лорды, которые уже успокоились после переворота, которые увидели, что новый король не тиран, а разумный правитель, начали думать о будущем. О том, что будет, когда король умрёт. Отелло заговорил первым. — Ваше Величество, — сказал он, и голос его был осторожным, но твёрдым. — Нам нужно подумать о династии. У Вас есть наследник, лорд Сиэль, но он молод. Если с Вами что-то случится, королевство может погрузиться в хаос. — Я пока не собираюсь умирать, большое спасибо за заботу, — ответил Гробовщик, и в его голосе зазвенел металл. — Никто не собирается, — вмешался Клаус Ланнистер, молодой, светловолосый, с вежливой улыбкой. — Но королевству нужна стабильность. Нужны наследники. Не один, а несколько. Поэтому мы считаем, что Вам следует подумать о браке. Гробовщик замер. Он медленно поднял голову, посмотрел на мужчину и поднял брови, смотря на Клауса, как на сумасшедшего. — Браке? — переспросил он, и голос его был тихим, слишком тихим. — Вы это серьёзно? Сегодня? Вы знаете, какое сегодня число? В зале повисла неловкая тишина. Лорды переглянулись. Клаус побледнел и опустил взгляд. — Ваше Величество, мы… мы знаем, — начал Лау Аррен, и его масляный голос зазвучал особенно сладко. — Но дело королевства не ждёт. Мы соболезнуем вашей утрате, но… — Но вы решили, что сейчас самое подходящее время, чтобы подложить под меня какую-нибудь девчонку? — перебил Гробовщик, и его голос стал громче. — Вы постеснялись в годовщину смерти моей жены предлагать мне новую и решили спросить на следующий день? Вы вообще с ума сошли? Отелло вздохнул и потёр переносицу. — Ваше Величество, мы не хотим Вас обидеть. Но Вы — король. Вы не можете жить одним прошлым. — Я и не живу, — отрезал Гробовщик. — Я правлю. Я делаю то, что должен. Но жениться на какой-то девчушке, которая годится мне во внучки? Нет. Даже не надейтесь. — Ваше Величество, — снова вступил Лау, и его улыбка стала ещё слаще. — Вы мужчина. Вам наверняка не хватает… женского тепла. Это естественно. Никто не осудит Вас, если Вы… — Ты хочешь сказать, что мне не хватает бабы в постели? — Адриан подался вперёд, и его глаза впились в лицо Лау. — Ты хочешь сказать, что я, король Семи Королевств, должен взять себе девку, чтобы согреться по ночам? — Я… я не это имел в виду, — пробормотал Лау, отодвигаясь. — А что ты имел в виду? — Гробовщик встал, и его стул с грохотом отодвинулся. — Что я старый похотливый козёл, который только и ждёт, чтобы залезть под юбку? Что я забыл свою жену? Что мне плевать на её память? — Адриан, успокойся, — попытался вмешаться Отелло. — Никто не сомневается в твоей любви к леди Клодии. Но… — Но вы всё равно лезете с этим! — крикнул Гробовщик. — Вы знаете, что вчера было семнадцать лет с её смерти? И вы приходите ко мне на следующий день и говорите о браке? Лорды молчали. Кто-то смотрел в пол, кто-то в окно. Себастьян, стоявший у колонны, наблюдал за этой сценой, и его лицо было спокойным, но на лбу залегла глубокая морщина. Он смотрел на Гробовщика, на его дрожащие руки, на его лицо, искажённое гневом и болью, и внутри него что-то сжималось. Ему хотелось подойти, обнять, увести из этого зала, где эти лорды, эти стервятники, только и ждут, чтобы сожрать его. Но он не мог. Он стоял у колонны, скрестив руки на груди, и его пальцы сжимали локти так, что побелели костяшки. Он смотрел, как Гробовщик борется с ними, как защищает память Клодии, и в его груди разливалась горечь. — Брак, — сказал Гробовщик, и его голос стал тише. — Вы предлагаете мне брак. А я вам говорю: нет. И точка. Если у вас есть другие предложения, говорите. Если нет, то закрыли тему. — Ваше Величество, — снова попытался Клаус, но Гробовщик посмотрел на него, и тот замолчал. — Я сказал: закрыли, — повторил Гробовщик и сел на место. В зале повисла тишина. Лорды переглядывались, но никто больше не рискнул открыть рот. Фрэнсис и Алексис сидели молча. Им с самого начала также не нравилась эта идея, и они знали, что Гробовщик откажется. Себастьян тихо, почти неслышно выдохнул, и его плечи чуть опустились. Он перевёл взгляд на Сиэля, который сидел бледный, сжав кулаки, и его единственный глаз был полон той же боли, что и у деда. Гробовщик тяжело дышал, его пальцы всё ещё дрожали от гнева. Он смотрел на стол, на бумаги, и перед глазами всё ещё стояло лицо Клодии, а в ушах звучали слова этих стервятников: «Вам не хватает женского тепла». Он поднял взгляд и посмотрел на Себастьяна. Тепла… Тепла-то хватает. Только не женского. Адриан опустил взгляд, почувствовав себя лицемером. Он устраивает лордам сцену, как хранит память о жене, а сам трахается по ночам с бастардом. И лорды-то, в общем-то, правы. Не в такте — в годовщину смерти они зря ляпнули, конечно. Но по сути: королевству нужен наследник. Не один, а несколько. Сиэль — мальчишка, упрямый, обозлённый, который с Адрианом вообще не хочет иметь дела. Одна стрела на охоте и династия Таргариенов прервётся. Разумно? Разумно. Правильно? Правильно. Он зря сорвался. Не следовало кричать, не следовало показывать эту слабость. Лорды и так шепчутся, что он безумен, что он живёт прошлым. А он им только что доказал это. Но он знал, почему сорвался. Не из-за памяти Клодии. Нет. Клодия была здесь ни при чём. Он сорвался, потому что впервые за долгие годы не мог представить в своей постели никого другого. Ни женщину. Ни какую-то новую жену, которую подберут ему эти лорды. Ни даже кого-то случайного. Только его. Этого наглого, смеющегося, невозможного бастарда с красными глазами, который смотрел на него с этой нежностью и беспокойством. Гробовщик почувствовал, как раздражение поднимается в груди: тупое, тяжёлое, направленное на самого себя. Что он делает? Зачем он врёт себе? Зачем он врёт лордам? Зачем он изображает из себя верного вдовца, когда по ночам, запершись в своей старой спальне, он сходит с ума от прикосновений этого мальчишки? Когда он ловит себя на том, что ждёт вечера, ждёт тишины, ждёт шагов в коридоре? Он понял, что, если этот бастард исчезнет, он не женится. Даже если ему приведут самую прекрасную женщину в Семи Королевствах. «Я ублюдок», — подумал он. — «Предал память Клодии. Предал себя. Предал всё, во что верил». Он представил её лицо. Клодию — молодую, смеющуюся, с синими волосами, развевающимися на ветру. Она всегда говорила, что он будет хорошим мужем, хорошим отцом, хорошим королём-консортом. А что он теперь? Старый развратник, который спит с этим черноволосым безобразием. «Она бы смеялась, — горько усмехнулся он про себя. — Или ненавидела. Или, может быть, и то, и другое. Клодия вообще была непредсказуемой». Он смотрел на бумаги, на стол, на свои руки, и в голове у него крутилось одно и то же: «Ты ублюдок, Адриан. И ты ничего не можешь с этим сделать». И в этот самый момент, когда он пытался унять бешеное сердцебиение, раздался голос Сиэля. — Вообще-то, — сказал он, и все повернулись к нему. — Я наследник. Меня достаточно. Он сказал это спокойно, ровно, но в его голосе была сталь. Он смотрел на деда, и в его единственном глазу было то, что Гробовщик видел в нём редко. Вызов. Или просьбу. Гробовщик медленно перевёл взгляд на внука. Он ещё не остыл от предыдущего разговора. В груди всё кипело, а голова грозилась взорваться от мыслей. Эти лорды со своими предложениями, с этими молоденькими дурочками, с их намёками, что ему, старому королю, пора подумать о будущем и опустошить яйца. О том, кто унаследует трон после его смерти. О том, что Сиэль слишком ненадёжен, слишком своенравен, слишком… чужой. «Ты смотри, — подумал Гробовщик с горькой усмешкой. — Все уже меня похоронили». А теперь ещё и этот мальчишка. Его внук. Который три года молчал, который не отвечал на письма, который смотрел на него, как на врага. А теперь вдруг заявляет о своих правах. Легко. Просто. Как будто ничего не случилось. Как насмехаясь: «И что ты мне сделаешь?» Гробовщик сжал кулаки, и его лицо, и без того бледное, стало ещё белее. Он чувствовал, как внутри закипает злость. На себя. На этих лордов. На весь мир, который вдруг решил, что он уже не нужен. — Это ещё не ясно, — сказал Гробовщик, и слова вырвались раньше, чем он успел подумать. Тишина стала другой. Не той, которая бывает, когда все ждут ответа. Той, которая бывает, когда сказано то, что нельзя взять назад. Сиэль смотрел на деда. Его лицо, бледное, с повязкой на глазу, было неподвижно, и только рука, сжимающая край стола, дрожала. — Что? — спросил он, и голос его был тихим, но в этой тишине он прозвучал как удар. Гробовщик молчал. Он смотрел на внука, на его единственный глаз, на его руки, на его лицо, в котором было столько от его отца, от Винсента, от Клодии, и чувствовал, как что-то внутри рушится. Но он не мог остановиться. Не мог вернуть слова назад. — Я сказал, — повторил он, и голос его стал твёрже, — что это ещё не ясно. У меня есть… другие планы. Он не сказал, какие. Он не мог. И не все поняли. А все, кто подумал, что понял, поняли неправильно. Сиэль встал. Медленно, как будто его тело не слушалось. Он смотрел на деда, и в его глазу было то, чего Гробовщик не видел в нём никогда. Не боль. Не гнев. Понимание. Холодное, тяжёлое понимание того, что он здесь чужой. Что его не ждут. Что он тоже не нужен. — Ясно, — сказал он. — Тогда, может быть, мне не стоит занимать Ваше время. У меня есть дела на Драконьем Камне. Он развернулся и пошёл к выходу. Его шаги были ровными, спокойными, и только Себастьян, который стоял у колонны, видел, как его руки сжались в кулаки. — Сиэль, — окликнул его Гробовщик, но в его голосе не было уверенности. Сиэль остановился, не оборачиваясь. — Да, Ваше Величество? — Ты… ты должен понять. Это не против тебя. Это… вопрос короны. — Что? — Сиэль обернулся, и его лицо было спокойным, но в этом спокойствии было что-то страшное. — Это не против меня? А против кого? Против моей матери? Моего отца? Моего брата, которого убили, пока Вы летали на своём драконе и искали правду? Гробовщик побледнел. — Я не это имел в виду. — А что Вы имели в виду? — голос Сиэля стал громче, и в нём впервые прозвучало то, что он прятал три года. Боль. — Вы хотите жениться? Завести новых детей? Заменить меня? Заменить Висэля? Заменить всех, кто умер, пока Вы горевали по своей жене? — Молчи, — сказал Гробовщик, и его голос был глухим, тяжёлым. — Нет, — Сиэль шагнул к нему, и его единственный глаз горел. — Вы сказали, что это не ясно. Что я не наследник. Значит, Вы думаете о ком-то другом. О ком? О ребёнке, которого Вы родите от какой-нибудь леди, которая согласится лечь с Вами в постель? — Я сказал молчать! — Гробовщик встал, ударив руками по столу. — Или что? — спросил Сиэль. — Вы меня убьёте? Как убили Викторию? Как убили всех, кто стоял на Вашем пути? В зале было тихо. Лорды не дышали, боясь пошевелиться. Себастьян стоял у колонны, и его лицо было белым, как полотно. Он смотрел на Сиэля, на Гробовщика, и чувствовал, как что-то необратимое происходит прямо сейчас, на его глазах. Гробовщик смотрел на внука. Он хотел сказать что-то, объяснить, что он не это имел в виду, что слова вырвались случайно, что он просто устал, что он не хотел его обидеть. Но он смотрел в этот единственный глаз, в котором была боль, и понимал, что любые слова будут ложью. Потому что он действительно думал об этом. О другом наследнике. О том, что Сиэль слишком далёк, слишком чужой, слишком похож на тех, кого он потерял. И если он не может доверять даже себе, то как он может доверять внуку, который ненавидит и боится его? — Уходи, — сказал он, и голос его был глухим, как из-под земли. — Уходи, пока я не сказал чего-то, о чём пожалею. Сиэть смотрел на него долгим взглядом. Потом развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась, и в зале повисла тишина. Гробовщик стоял, опираясь на стол, и его руки дрожали. Лорды не смели поднять глаз. Только Себастьян, который всё ещё стоял у колонны, смотрел на короля, и в его взгляде было что-то, чего никто не мог прочитать. Не жалость. Не сочувствие. Понимание. Он тоже вышел. Не спросив разрешения, не поклонившись. Просто развернулся и пошёл за Сиэлем. В коридоре было пусто. Себастьян нашёл его у окна, в конце галереи. Сиэль стоял, глядя на море, и его лицо было спокойным, но руки, сжимающие подоконник, побелели. — Господин… — начал Себастьян. — Не надо, — перебил Сиэль. — Не надо меня утешать. — Я не утешать. Я спросить: что ты будешь делать? Сиэль молчал. Он смотрел на горизонт, туда, где за серой водой лежал его остров, его замок, его дом. Единственное место, где он был нужен. — Уедем, — сказал он. — Сегодня. Сейчас. Я не хочу здесь больше оставаться. Себастьян кивнул. Он не спросил, как они поедут, не спросил, что скажут королю. Он просто пошёл собирать вещи. А в зале совета Гробовщик всё ещё стоял, глядя на закрытую дверь. Лорды начали расходиться, шепчась, косясь на короля. Фрэнсис подошла к нему, хотела взять за руку, но он отстранился. — Не надо, — сказал он. — Не сейчас. Она посмотрела на него, и в её глазах была боль, которую она не могла скрыть. Она знала, что этот день изменит всё. Что слова, сказанные в гневе, нельзя вернуть. Что её отец, который потерял всех, кого любил, теперь потерял и внука. — Ты пожалеешь, — сказала она тихо. — Я уже жалею, — ответил он. Она вышла, и Гробовщик остался один. Он стоял в пустом зале, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как пустота, которую он забыл за две недели, возвращается. Она была холодной, тяжёлой, и она заполняла его целиком, не оставляя места ни для чего. Он думал о Клодии, о том, как она умирала, одна, в темноте, под черепом своей драконицы. Он думал о Винсенте, о своём сыне, которого не смог защитить. Он думал о Висэле, о внуке, которого… которого он не успел спасти. И о Сиэле, о мальчике, который выжил, который стал сильным, который был его наследником, и которого он только что потерял. Он сел в кресло, закрыл глаза и не двигался, пока за окном не стемнело. А когда стемнело, он встал, подошёл к окну и посмотрел на юг, туда, где за горизонтом лежал Драконий Камень. Он знал, что Сиэль уедет сегодня. И что он не вернётся. По крайней мере, не скоро. Он не знал, что будет дальше. Он не знал, как править без наследника. Он не знал, как жить с тем, что сказал. Он знал только одно: он снова один. Как был семнадцать лет. Как будет всегда.