Часть 3: Двойной заговор. Глава 18. Тайный совет на Драконьем Камне

Драконий Камень встретил их хмурым небом и тяжёлым, свинцовым морем, которое билось о скалы с глухим, угрожающим рокотом. Сиэль, выпрыгнув из кареты на землю, не оглянулся на замок, не сказал ни слова слугам, которые выбежали встречать. Он прошёл прямо в свои покои, закрыл дверь и не выходил до вечера. Себастьян остался во дворе, глядя, как уходит Сиэль, как слуги разбегаются, как тучи сгущаются над чёрными башнями. Он чувствовал, что что-то началось. Что-то, что нельзя остановить. Бард подошёл первым, вынимая изо рта сигарету, и его лицо, обычно добродушное, было напряжённым. — Что случилось? — спросил он. — Вы должны были прилететь позже. — Не вышло, — ответил Себастьян. — Король… он сказал кое-что. Сиэль не захотел оставаться. — Что сказал? Себастьян покачал головой. Он не мог рассказать. Не потому, что не хотел, потому что слова застревали в горле. Потому что если он скажет вслух, что Гробовщик усомнился в праве своего внука на трон, то это станет реальностью. А пока он молчит, это был просто сон, кошмар, который можно забыть. — Узнаешь, — сказал он. — Скоро. Он пошёл в замок, оставив Барда стоять во дворе с растерянным, встревоженным лицом.

***

Сиэль вышел только к ужину. Он был бледен, под глазами залегли тени, но лицо его было спокойным, даже слишком. Он сел во главе стола, взял кубок с водой, сделал глоток и сказал: — Мы собираем союзников. Против короля. За столом повисла тишина. Бард замер с ложкой в руке. Мейлин, сидевшая напротив, медленно отложила нож. Финни побледнел, его глаза, тёмные, испуганные, заметались по лицам. Снейк, который редко проявлял эмоции, замер, и его змея на плече зашипела, почуяв напряжение. — Милорд, — начал Бард, — Вы уверены? — Уверен, — ответил Сиэль. — Король больше не считает меня наследником. Он думает о других. О новых детях, о новой жене. Он сказал это при всех. При Малом совете. Он сказал это спокойно, ровно, как будто речь шла не о его судьбе, не о троне, не о будущем. Но Себастьян, сидевший в конце стола, видел, как дрожат его пальцы, сжимающие кубок. — Мы не можем ждать, пока он решит, что я ему не нужен, — продолжал Сиэль. — Мы не можем ждать, пока он найдёт кого-то, кто займёт моё место. У меня есть права. У меня есть союзники. И я буду бороться. — Кто будет с нами? — спросила Мейлин. — Сома Мартелл, — начал Сиэль. — Он пойдёт за мной. Салливан Тирелл уже с нами. Молодое поколение Мормонтов — Эдвард, я знаю, он не поддержит своего отца в этом. Есть ещё другие. Те, кто не хочет, чтобы король правил железной рукой, кто помнит, что трон должен принадлежать законному наследнику. Он перечислил ещё несколько имён, и Себастьян слушал, и в его голове крутилась одна мысль: он зашёл слишком далеко. Этот мальчик, который три года назад был напуганным ребёнком в клетке, теперь собирал союзников против короля, против своего деда, против человека, который… против человека, которого… Он не закончил мысль. Он не мог. Собрания начались на следующий день. Первым прилетел ворон из Дорна. Сома Мартелл писал коротко, по-деловому: «Я с тобой. Жди. Скоро буду». Салливан, узнав новости, поклялась, что будет рядом, что её дом поддержит Сиэля, что она сделает всё, чтобы справедливость восторжествовала. А через три дня на Драконий Камень прибыл Эдвард Мормонт. Он приплыл на маленькой рыбацкой лодке, без свиты, без оружия, только с мечом на поясе. Сиэль встретил его в большом зале, и они долго смотрели друг на друга, и в этом взгляде было то, что бывает между теми, кто знает, что такое терять. — Ты уверен? — спросил Сиэль. — Твой отец… — Мой отец, — перебил Эдвард, и его голос был твёрдым, — служит королю. Я служу правде. И я помню, что ты — наследник. Не наш дед, не его новые дети, если они будут. Ты. Сиэль кивнул. Он не улыбнулся — он вообще редко улыбался теперь, — но в его единственном глазу мелькнуло что-то, что можно было принять за благодарность. Они говорили до поздней ночи. О планах, о союзниках, о том, как убедить другие дома. Себастьян стоял у двери, слушал и молчал. Он слышал, как Сиэль перечисляет имена, как Эдвард кивает, как они обсуждают стратегию. И в его голове было пусто. Так пусто, что он слышал, как стучит его сердце, и этот стук был слишком громким, слишком настойчивым. Когда все разошлись, и в замке погасли огни, он остался стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь зала, где только что решали судьбу королевства. Он думал о том, что должен сказать Сиэлю. Должен предупредить, что Гробовщик не просто так усомнился в нём, что за этим что-то стоит, что, может быть, это не его вина. Но он не мог. Потому что если он скажет, то придётся объяснять, откуда он знает. А если он объяснит… Он закрыл глаза и прислонился лбом к холодной стене. — Ты что, спишь стоя? — голос Мейлин раздался сзади, и он вздрогнул. Она стояла в тени, сложив руки на груди, и смотрела на него с тем прищуренным, изучающим взглядом, который, казалось, видел насквозь. — Не спится, — ответил он. — Не удивительно, — она подошла ближе, остановилась рядом, и её голос стал тише. — Ты знал, что так будет? — Что? — Что он вернётся и начнёт войну. Себастьян посмотрел на неё. В её глазах не было страха, не было сомнений. Только любопытство. Или то, что за него выдавали. — Знал, — сказал он. — С того дня, как король сказал, что Сиэль — не наследник. — И ты не пытался его остановить? — А ты бы попыталась? Мейлин промолчала. Она смотрела на него долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, что Себастьян не мог прочитать. — Ты изменился, — сказала она. — После той поездки. Ты стал… другим. — Все меняются, — ответил он. — Не так. Она ждала. Она хотела, чтобы он сказал что-то, объяснил, почему он теперь смотрит в одну точку часами, почему он просыпается по ночам и выходит на стену, почему он смотрит на юг, туда, где лежит Королевская Гавань, и в его глазах такая тоска, что страшно. Но он молчал. — Спи, — сказал он. — Завтра будет много дел. Она хотела возразить, но не стала. Она только покачала головой и ушла, оставив его одного в тёмном коридоре. Себастьян остался. Он стоял, глядя на закрытую дверь, и думал о том, что завтра приедут новые союзники, что будут собрания, что Сиэль будет строить планы, а он будет стоять у стены и молчать. Молчать о том, что знает. Молчать о том, что чувствует. Молчать о том, что каждую ночь видит лицо Адриана, его израненное лицо, его пустые глаза, его руки, которые тянутся к нему. Молчать о том, что он, который должен быть верен своему господину до гроба, теперь разрывается между долгом и тем, чему нет имени. Он не знал, сколько простоял так. Может, час, может, два. В замке было тихо, только ветер гудел в башнях и где-то далеко, за стенами, шумело море. Он думал о том, что завтра всё начнётся. Что Сиэль объявит войну. Что они пойдут на короля, на его деда, на человека, который… Он не закончил. Он повернулся и пошёл в свою комнату. И всю дорогу, по тёмным коридорам, по лестницам, мимо спящих слуг, он чувствовал, как что-то тяжелеет в груди. Не вина. Не страх. Понимание того, что он сделал выбор, даже не выбирая. И что этот выбор будет стоить ему всего.

***

Очередное собрание закончилось за полночь. Голоса союзников, споры о тактике, карты, испещрённые пометками, — всё это осталось в большом зале, а слуги разошлись, гася светильники. Себастьян вышел в коридор последним, чувствуя, как гудят ноги от многочасового стояния у стены. Он хотел сразу пойти к себе, но у лестницы его перехватила тёплая, мозолистая ладонь. — Пойдём, — сказал Бард негромко. — У меня есть вино. И ты выглядишь так, будто сейчас рухнешь. Себастьян закрыл глаза. Он позволил увести себя в свою маленькую тёмную спальню. Дверь закрылась с мягким стуком, отрезая их от остального замка, от войны, от всех слов, что были сказаны и не сказаны. В комнате царил полумрак, только лунный свет сочился сквозь узкое окошко под самым потолком, рисуя на полу бледные квадраты. Бард не стал зажигать свечу. Он повернулся к Себастьяну, и в тишине было слышно только их дыхание: одно тяжёлое, размеренное, другое — сбивчивое, как у загнанного зверя. Бард протянул руку и коснулся ворота рубахи Себастьяна. Пальцы, грубые от кухонной работы, от прикосновений к горячим кастрюлям и ледяной воде, были удивительно осторожными. Он не рванул ткань, не стал торопиться, он медленно, одну за другой, расстегнул пуговицы, и каждый щелчок отдавался в тишине гулко, как удар сердца. — Ты замёрз, — сказал Бард негромко, когда его ладони легли на плечи Себастьяна, стягивая рубаху вниз. Кожа под пальцами была прохладной, покрытой мурашками. — Весь дрожишь. Себастьян не ответил. Он стоял, опустив руки, и позволял себя раздевать. Это было странно. Он привык быть сильным, дерзким, всегда на шаг впереди, а сейчас он чувствовал себя так, будто с него снимают не одежду, а броню, которую он носил годами. Бард стянул рубаху до локтей, потом до запястий, и когда она упала на пол бесформенной кучей, Себастьян остался стоять с голым торсом, и лунный свет лег на его кожу, высвечивая старые шрамы и свежие царапины. Бард сделал шаг назад, разглядывая его. Не с вожделением, а с какой-то странной нежностью, смешанной с желанием. Он поднял руку и провёл кончиками пальцев по груди Себастьяна, по выступающим рёбрам, по ложбинке между мышцами. Прикосновение было лёгким, почти щекотным, и Себастьян вздрогнул, втянул воздух сквозь зубы. — Ну, тише, — прошептал Бард. — Чего ты? Он наклонился и прижался губами к ямочке у основания шеи. Не укусил, не всосал, просто прикоснулся, тёплым, влажным, и замер, чувствуя, как под кожей бьётся пульс. Себастьян закрыл глаза и запрокинул голову, подставляя шею. Он не думал. Не мог думать. Впервые за долгие дни его голова была пустой, и в этой пустоте было что-то, похожее на покой. Бард целовал его медленно, не торопясь. Губы скользили по шее, по плечам, по ключицам, оставляя влажные дорожки, которые тут же остывали на воздухе. Руки его легли на талию Себастьяна, большие, горячие, и притянули ближе, так, что их тела соприкоснулись. Себастьян почувствовал жар, исходящий от Барда, почувствовал, как тот возбуждён, но даже это было не грубо, не требовательно, а просто факт, часть их близости. — Ложись, — сказал Бард, и это был не приказ, а приглашение. Себастьян послушался. Он опустился на узкую кровать, и матрас зашуршал под его весом. Бард навис над ним, заслоняя собой окно, и теперь Себастьян видел только его силуэт: широкие плечи, крепкие руки, лицо, на котором лунный свет рисовал резкие тени. Бард стянул с себя рубаху одним движением, и Себастьян невольно засмотрелся на его тело: не молодое, но сильное, покрытое шрамами от ожогов и порезов, рабочее тело человека, который привык к труду. Бард опустился рядом, лёг на бок, и его рука легла на живот Себастьяна, поглаживая, успокаивая. Он снова поцеловал его, на этот раз в губы, медленно, глубоко, и Себастьян ответил, впервые за эту ночь по-настоящему отвечая на ласку. Их языки встретились, и поцелуй стал жаднее, но всё ещё не грубым. Это был поцелуй двух людей, которые знают друг друга давно, которые были близки много раз, но никогда вот так, с такой щемящей нежностью. Рука Барда скользнула ниже, к поясу штанов Себастьяна. Он расстегнул пряжку неторопливо, почти лениво, и когда ткань подалась, его ладонь нырнула внутрь, касаясь горячей, напряжённой плоти. Себастьян застонал, тихо, сквозь сжатые зубы, и Бард замер, давая ему привыкнуть. А потом начал двигаться: медленно, ритмично, и каждое движение отзывалось волной дрожи, прокатывающейся по телу Себастьяна. — Хорошо? — спросил Бард шёпотом, и его дыхание обожгло ухо. — Да, — выдохнул Себастьян, и это было единственное слово, на которое он был способен. Бард продолжал, и его губы снова нашли шею, плечи, грудь. Он целовал каждый шрам, каждый синяк, и Себастьян чувствовал, как что-то внутри него разжимается, отпускает. Он забыл, где он, кто он, что будет завтра. Существовали только эти прикосновения, этот ритм, это тепло чужого тела рядом. Потом Бард перевернул его на живот, бережно, но настойчиво. Себастьян уткнулся лицом в подушку, пахнущую травами и дымом, и замер, ожидая. Бард накрыл его своим телом, и Себастьян почувствовал его вес, его жар, его возбуждение, прижатое к ягодицам. Руки Барда легли на его плечи, поглаживая, успокаивая, а потом скользнули ниже, по позвоночнику, по пояснице, оставляя за собой огненные дорожки. — Я буду осторожен, ты же знаешь, — прошептал Бард, и Себастьян кивнул, не поднимая головы. Бард подготовил его медленно, тщательно, используя масло из маленькой баночки, что стояла на полке. Его пальцы были грубыми, но движения невероятно нежными, и Себастьян стонал в подушку, вжимаясь в матрас, чувствуя, как напряжение и боль прошедших дней уходят, сменяясь чем-то другим: острым, сладким, почти невыносимым. Когда Бард наконец вошёл в него, Себастьян замер на мгновение, пережидая вспышку ощущений, не боли, а заполненности, правильности, того чувства, когда два тела становятся одним. А потом Бард начал двигаться, и мир сузился до этой каморки, до скрипа кровати, до их сбивчивого дыхания и тихих, сдавленных стонов. Бард держал его за бёдра, входя глубоко, но не грубо, и каждый толчок отзывался в теле Себастьяна волной жара. Он забыл о войне, о короле, о Сиэле. Он забыл о предательстве, о страхе, о вине. В эти минуты существовало только это: жаркое, влажное, живое. Он чувствовал, как Бард целует его между лопаток, как его пальцы впиваются в кожу, оставляя синяки, которые завтра будут болеть, но сейчас это была правильная боль, нужная. Они двигались вместе, находя общий ритм, и с каждым движением что-то внутри Себастьяна отпускало. Он не плакал, слёзы не шли, но в груди что-то дрожало, ломалось, освобождалось. Он сжимал в кулаках простыню и подавался навстречу, и когда волна наслаждения накрыла его с головой, он застонал громко, сдавленно, уткнувшись лицом в подушку, и почувствовал, как Бард вздрагивает над ним, изливаясь внутрь, и его стон был низким, грудным, полным облегчения. Они замерли на несколько долгих секунд, тяжело дыша, не размыкая объятий. Потом Бард осторожно вышел и лёг рядом, притягивая Себастьяна к себе. Тот не сопротивлялся, он прижался спиной к широкой груди, чувствуя, как бьётся сердце Барда: ровно, сильно, успокаивающе. Бард накрыл их обоих старым одеялом и обнял Себастьяна поперёк живота, прижимая к себе так, будто боялся, что тот исчезнет. Они лежали молча. За окном шумело море. В комнате пахло потом, маслом, сушёными яблоками и чем-то ещё: теплом, жизнью. Себастьян смотрел в стену и чувствовал, как его тело, только что напряжённое до предела, становится мягким, тяжёлым, послушным. Он не думал. Он просто был. Потом Бард пошевелился, достал из-под подушки сигарету и закурил. Огонёк на мгновение осветил его усталое, но спокойное лицо. Он выпустил струйку дыма в приоткрытое окно и сказал негромко: — И кто он? Себастьян повернул голову. Бард смотрел на него не с насмешкой, а с какой-то усталой прямотой. — О ком ты? — спросил Себастьян, хотя сердце уже ёкнуло. — О том, кто оставил тебе эти полосы на спине, — Бард кивнул в сторону его лопаток. — И вот это. Он коснулся пальцем шеи, где под челюстью багровел засос, уже побледневший, но всё ещё заметный. Себастьян замер. Он не думал, что кто-то заметит. Он вообще не думал о следах, когда возвращался. Он был слишком оглушён всем, что случилось. — Откуда ты… — начал он и осёкся. — Я не слепой, — Бард выпустил струйку дыма. — И ты не железный, я уже говорил. Так кто? Мужчина или женщина? Себастьян молчал. В горле встал ком. Он смотрел на тлеющий кончик сигареты и думал, что врать сейчас бессмысленно. — Мужчина, — сказал он наконец, и собственный голос показался ему чужим. Бард кивнул, будто ожидал этого. — Он знает? — спросил он. — Что ты трахаешься со мной? — Нет. Тишина стала густой, как патока. Бард докурил, затушил сигарету о край пепельницы и резко повернулся к Себастьяну. Его лицо, освещённое лунным светом, было жёстким. — Тогда слушай меня, парень, — сказал он, и в его голосе не было ни мягкости, ни привычного добродушия. — Я не знаю, кто он. Но если этот мужчина — тот, о ком я думаю… — он помолчал, давая словам осесть. — Я бы на твоём месте не шутил с ревностью короля. И не изменял ему, если у вас всё серьёзно. Слова ударили, как хлыст. Себастьян почувствовал, как воздух выбило из лёгких. Он резко сел на кровати, и простыня соскользнула с плеча. Он смотрел на Барда, а перед глазами всё плыло. Король. Адриан. Его руки, его шрамы, его шёпот в темноте. И вот теперь война, которую объявил Сиэль, его собственное молчание, и эта ночь с Бардом, которая была не предательством, а попыткой забыться. А теперь выходило, что он предал дважды. — Я… — голос Себастьяна дрогнул, и он сам не узнал его. — Я теперь не знаю, что будет между нами. Между мной и… ним. Дальше. Он замолчал, потому что если бы сказал ещё хоть слово, то сорвался бы. В горле стоял ком, в глазах защипало. Он стиснул зубы, пытаясь удержать себя в руках, но плечи уже дрожали. Бард ничего не сказал. Он просто подвинулся ближе, обхватил Себастьяна за плечи и притянул к себе. Тяжёлая, тёплая рука легла на затылок, прижимая голову к широкой груди, где гулко и ровно стучало сердце. Бард держал его крепко, молча, не задавая больше вопросов, и в этой тишине было больше понимания, чем в любых словах. Себастьян уткнулся лицом в его плечо и закрыл глаза. Он не плакал, уже нет. Но он чувствовал, как что-то внутри него, натянутое до предела, наконец ослабло, дало трещину. И от этого было и страшно, и странно легко. За окном шумело море. Где-то далеко, в башне, горел свет в окне Сиэля. Ночь тянулась, как вечность, а впереди была война, в которой каждому из них предстояло выбрать, на чьей он стороне. И Себастьян не знал, сможет ли он выбрать хоть раз правильно.

***

На пятый день на Драконий Камень прилетели вороны от Сомы Мартелла и нескольких ребят с турнира. Все писали, что скоро будут, что собирают сторонников, что они готовы выступить против короля, если тот посмеет отречься от законного наследника. Сиэль сидел в библиотеке, разбирая письма, и его лицо было спокойным, но Себастьян, стоявший у окна, видел, как дрожат его пальцы. — Скоро у нас будет целая армия, — сказал Сиэль, и в его голосе не было радости. — Это хорошо, — ответил Себастьян. — Хорошо? — Сиэль поднял голову, и его единственный глаз, синий, холодный, смотрел на бастарда с той тяжестью, которая появлялась в нём в последние дни. — Это не хорошо. Это война. Война с моим дедом. С человеком, который… Он замолчал, не договорив. — Который что? — спросил Себастьян, и его голос был ровным, слишком ровным. Сиэль смотрел на него долгим взглядом. В его глазу было что-то, что Себастьян не мог прочитать. Подозрение? Знание? — Ничего, — сказал Сиэль. — Неважно. Он снова склонился над письмами, и Себастьян смотрел на него, и чувствовал, как что-то в его груди сжимается. Он хотел сказать, что понимает. Что Гробовщик не хотел его обидеть. Что слова вырвались случайно. Что он, может быть, вообще не думал о новых наследниках, он просто был зол, устал, не выспался. Но он снова промолчал. Он отвернулся к окну, за которым темнело море. На горизонте, там, где небо сходилось с водой, уже зажигались первые звёзды. Он смотрел на них и думал о том, что сейчас, в этот самый момент, в Королевской Гавани, в старой спальне, где пахнет сухими цветами, король, наверное, сидит у окна и смотрит на юг. И ждёт. Или не ждёт. Или уже забыл. Он не знал, что хуже. А в замке, в большом зале, уже накрывали стол для новых гостей, и слуги бегали с факелами, и Финни нёс цветы, и Бард гремел кастрюлями на кухне. Всё шло своим чередом. Война только начиналась. Или уже началась.