Глава 19. Королевская охота

Два месяца пролетели как один долгий, тяжёлый сон. В Королевской Гавани Гробовщик правил, подписывал бумаги, принимал послов, выслушивал доклады. Его лицо было спокойным, голос ровным, и только Фрэнсис, которая видела его каждый день, замечала, как он изменился. Он больше не смотрел на юг, не спрашивал о воронах с Драконьего Камня, не замирал у окна, когда кто-то упоминал имя бастарда. Он просто жил. Или делал вид, что живёт. На Драконьем Камне Сиэль собирал союзников. Сома Мартелл привёз дорнские знамёна и обещание поддержки. Салливан Тирелл привезла лекарства и деньги. Эдвард Мормонт привёз меч и клятву, что молодые лорды и лорды Севера не поддержат короля, если тот отречётся от законного наследника. Тайные собрания проходили в большом зале, и Себастьян стоял у стены, слушал и молчал. Он не спал с Бардом больше. Не мог. Он ложился на кровать, закрывал глаза и видел перед собой лицо короля: в шрамах, с пустыми глазами, которые смотрели на огонь. Он вставал, шёл на стену, смотрел на юг и ждал. Чего — он не знал. Может быть, ворона. Может быть, знака. Может быть, чуда, которое не случится никогда. А потом пришло приглашение. Король устраивал большую охоту в Королевском лесу. Приглашены были все знатные дома, все лорды и леди, которые ещё не определились, на чьей они стороне. Сиэль получил пергамент, прочитал, и его лицо стало непроницаемым. — Это ловушка, — сказал он. — Он хочет выманить нас. — Может быть, — ответил Себастьян. — А может быть, он просто хочет показать, что не боится. Или хочет поговорить. — Я поеду, — сказал Сиэль. — Один. — Я поеду с тобой, — ответил Себастьян, и в его голосе не было вопроса. Сиэль посмотрел на него долгим взглядом, и в его единственном глазу было что-то, чего Себастьян не мог прочитать. — Хорошо, — сказал он. — Поедем.

***

Январь пришёл в Королевский лес с морозом и снегом. Ветви деревьев, голые, чёрные, тянулись к небу, как скрюченные пальцы, и на них висели сосульки, сверкающие в низком зимнем солнце. Снег, глубокий, искристый, укрывал землю, и следы зверей тянулись между стволами, теряясь в белой бесконечности. Воздух был холодным, сухим, и каждый выдох превращался в облачко пара, которое медленно таяло в прозрачной тишине. Охотничий лагерь раскинулся на поляне у старого дуба, чьи могучие ветви, покрытые инеем, нависали над шатрами, как стражи. Алые, золотые, чёрные шатры стояли плотно, как войско перед битвой, и из их пологов поднимался дым костров, смешиваясь с морозным воздухом. Лошади фыркали, били копытами, и их дыхание клубилось над ними белыми облачками. Люди кутались в меха, грели руки у огня, и их голоса, приглушённые холодом, звучали как далёкий шум прибоя. Гробовщик встретил их на коне, сидя в седле прямо, как на троне. Он был в чёрном охотничьем камзоле, подбитом мехом, без короны, с мечом на поясе. Его лицо было спокойным, и только глаза скользнули по лицу бастарда и замерли на мгновение. Одно мгновение, которое длилось вечность. Себастьян кивнул, коротко, вежливо, и отвернулся. Он не мог смотреть на него дольше. Не здесь, не сейчас, когда вокруг были сотни глаз. Охота началась на рассвете. Гончие выли, трубы играли, лошади рвались вперёд, и лес наполнился криками и топотом. Гробовщик скакал впереди, и его чёрный плащ развевался по ветру, и Себастьян, который держался позади, смотрел на него и чувствовал, как что-то тяжёлое поднимается в груди. Он смотрел, как король управляет конём, как его плечи, широкие, несмотря на возраст, напряжены, и думал о том, что этот человек сейчас скачет впереди, и его плащ развевается, и он прекрасен. Или не прекрасен, но таким его видел только Себастьян. Они отбились от остальных случайно. Или не случайно. Себастьян не знал. Он только помнил, как лошадь Гробовщика свернула на узкую тропу, как он, не думая, последовал за ней, и как лес сомкнулся за ними, отрезая от шума и голосов. Ветви смыкались над головой, и солнечный свет пробивался сквозь них редкими, золотыми лучами, и в этом свете лицо Гробовщика казалось вылепленным из воска: бледным, израненным, почти мёртвым. Себастьян смотрел на него и не мог отвести взгляд. Они ехали молча. Долго, час или два, пока тропа не вывела их к поляне, где старый дуб стоял, раскинув ветви, и в его тени было тихо и прохладно. Снег лежал высокими сугробами, и воздух пах мятой и чем-то сладким, как мёд. Гробовщик остановил коня, спрыгнул на землю, и его лицо, когда он повернулся к Себастьяну, было спокойным. Только глаза, они всегда выдавали его. — Хорошее место, — сказал он, и голос его был низким, чуть хриплым. — Хорошее, — ответил Себастьян. Он тоже спрыгнул с коня, и они стояли, глядя друг на друга, и в этой тишине было всё, что они не говорили два месяца. Два месяца с той ночи, когда Себастьян ушёл из его спальни, не оглядываясь. Два месяца, в которые они писали письма, которые не отправляли. Два месяца, в которые Гробовщик сидел у окна и смотрел на восток, а Себастьян просыпался по ночам и чувствовал запах сухих цветов, которых не было на Драконьем Камне. — Ты изменился, — сказал Гробовщик. — Похудел. Повзрослел. — Вы тоже, — ответил Себастьян. — Шрам полностью зажил. Гробовщик машинально коснулся лица, и в этом жесте было что-то почти детское, что-то, что заставило Себастьяна улыбнуться. Не насмешливо, как обычно, а мягко, почти нежно. — Не трогайте, — сказал он. — Вам он идёт. — Идёт? — удивлённо повторил Гробовщик, и в его голосе было что-то, что Себастьян не мог назвать. Грусть? Облегчение? Они стояли, и ветер шевелил листья, и солнце светило им в лица, и время, казалось, остановилось. Себастьян смотрел на короля, на его седые волосы и думал о том, что этот человек, который когда-то был для него просто врагом, просто стариком, просто королём, стал чем-то большим. Тем, что не имело имени. Тем, что он боялся назвать. — Я думал о тебе, — вдруг сказал Гробовщик, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Каждый день. Каждую ночь. — Я знаю, — ответил Себастьян. — Я тоже. Они смотрели друг на друга, и в этой тишине не было места ни войне, ни политике, ни лжи. Были только они: король и бастард, мужчина и юноша, два человека, которые не должны были оказаться здесь, но оказались. — Почему ты не приехал? — спросил Гробовщик, и в его голосе впервые прозвучала слабость. — Или не писал. Я… — Я не мог, — перебил Себастьян. — Сиэль нуждался во мне. Он… он ещё не готов. — А ты? — спросил Гробовщик. — Ты готов? Себастьян молчал. Он смотрел зелёные глаза, которые видели столько смертей, столько боли, и думал о том, что ответить. Что он готов? Что он не готов? Что он никогда не будет готов к тому, что между ними происходит? — Я здесь сейчас, — сказал он. — Этого недостаточно? Гробовщик смотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул, и в этом кивке было что-то, что Себастьян не видел в нём никогда. Облегчение. — Достаточно, — сказал он. Они стояли на поляне, и старый дуб шумел над ними, и ветер приносил запах леса и свободы. Себастьян сделал шаг, потом ещё один, и оказался совсем близко. Он протянул руку и коснулся лица короля. Осторожно, почти невесомо, как будто боялся сделать больно. — Мне нравится, — сказал он. — Тебе он идёт. Гробовщик замер. Его рука поднялась, но он не решался. Себастьян смотрел на него, и в его красных, на солнце, глазах было что-то, что заставило короля поверить. Себастьян смотрел на него, и в его взгляде не было страха, омерзения или чего-то подобного. Только то, что Гробовщик видел в нём в ту ночь, когда они были вместе. Нежность. — Теперь ты похож на себя, — сказал Себастьян. — На себя? — усмехнулся Гробовщик, и в этой усмешке была горечь. — На себя, каким я был? Или на себя, каким стал? Как можно быть на себя непохожим, скажи мне, дурачок? — На себя, — повторил Себастьян. — Настоящего. На дракона. На воина. На свою душу. Гробовщик молчал какое-то время. Затем улыбнулся краем губ, а потом и вовсе заливисто рассмеялся. Себастьян застопорился, слушая, как смех разлетается по поляне, по лесу, отражается от хрустящего снега. Он выдохнул, на его губах появилась улыбка, и он тоже рассмеялся. Они стояли, и ветер шевелил волосы Гробовщика, и его лицо, открытое, незащищённое, было лицом человека, который слишком долго прятался. Себастьян смотрел на него и думал о том, что этот шрам, который должен был сделать его уродливым, делал его прекрасным. Или не прекрасным. Живым. Настоящим. — Ты не боишься? — спросил Гробовщик, наконец успокоившись, но ещё держа улыбку на лице. — Ты не боишься смотреть на это? — Нет, — ответил Себастьян. — Я боюсь другого. Я боюсь, что ты уйдёшь. Что ты снова закроешься. Что ты… Он не договорил. Гробовщик шагнул к нему, и его руки легли на плечи Себастьяна. Они стояли так, глядя друг на друга, и в этой тишине было всё, что они не могли сказать. — Я не уйду, — сказал Гробовщик. — Не закроюсь. Я больше не хочу. — Обещаешь? — спросил Себастьян. — Обещаю. Они стояли, и старый дуб шумел над ними, и солнце грело их горячими лучами. Себастьян наклонился, и его губы коснулись губ короля. Легко, почти невесомо, как будто спрашивая разрешения. Гробовщик ответил. Его руки сжали плечи Себастьяна, притянули ближе, и они стояли, обнявшись, на поляне, где не было никого, кроме них. И время остановилось. Потом Гробовщик отстранился. Его лицо было красным, дыхание тяжёлым, и в его глазах было что-то, что Себастьян не мог прочитать. — Мы должны вернуться, — сказал он. — Скоро начнут искать. — Знаю, — ответил Себастьян. Они не двигались. Стояли, прижавшись друг к другу, и не хотели отпускать. — Ты приедешь снова? — спросил Гробовщик. — Когда всё закончится? — Когда всё закончится, — повторил Себастьян. — Я приеду. Но когда это будет… Он поцеловал его ещё раз, и в этом поцелуе было обещание, которого он не мог сдержать. Или мог. Он не знал. Он только знал, что сейчас, в эту минуту, он был здесь, с этим человеком, и это было всё, что имело значение. А потом свистнула стрела. Себастьян услышал её раньше, чем увидел. Этот тонкий, пронзительный, разрезающий воздух звук был ему знаком с детства. Инстинкт, который спас ему жизнь не раз, сработал прежде, чем он успел подумать. Он рванулся вперёд, схватил Гробовщика за плечо, рванул вниз, и стрела прошла над их головами, вонзившись в ствол дуба с глухим, тяжёлым стуком. Древко задрожало, осыпая их снежной пылью. — В укрытие! — крикнул Себастьян, и они бросились к дереву. Из леса выбежали люди. Много. С десяток, не меньше. Они выходили из-за стволов, из-за сугробов, из темноты между деревьями, и снег скрипел под их сапогами. Мечи, топоры, кинжалы — всё это блестело в тусклом зимнем свете. Лица их были закрыты тряпьём, и только глаза, пустые, холодные, смотрели на короля и бастарда с той страшной, безумной решимостью, которая бывает у людей, пришедших убивать. Они не кричали, не угрожали, не требовали ничего. Они просто шли, окружая поляну, смыкая кольцо. Себастьян выхватил меч. Гробовщик — свой. Они встали спиной к спине, и в этом движении не было ни секунды сомнения. Как будто они делали это сотню раз раньше. Как будто их тела знали то, что не могли сказать слова. — Сколько их? — спросил Гробовщик, и голос его был спокоен, почти буднично. — Десять. Может, двенадцать, — ответил Себастьян, крутя головой, оценивая расстояние. — Справимся? — А у нас есть выбор? Первый нападающий бросился с топором, занесённым над головой. Себастьян ушёл в сторону, пропуская удар, и его меч описал короткую, смертоносную дугу. Лезвие вошло в шею, и кровь, яркая, алая, брызнула на снег, оставляя глубокие, тёмные пятна. Человек рухнул, не издав ни звука, и его топор упал рядом, взметнув снежную пыль. Второй напал на Гробовщика. Король встретил его мечом, и клинки скрестились с пронзительным звоном. Он был изранен, но в его ударе чувствовалась та же сила, что заставила лордов ползать на коленях перед его драконом. Он отбил удар, толкнул противника плечом, и тот пошатнулся, открывая грудь. Меч Гробовщика вошёл под рёбра, и второй убийца упал на колени, хватая ртом воздух. — Сзади! — крикнул Себастьян. Гробовщик не обернулся. Он шагнул назад, прижимаясь к спине бастарда, и Себастьян почувствовал, как тепло его тела пробивается сквозь холод. Он развернулся, встречая нового врага, и его меч разрубил подставленный клинок, а потом плоть. Они дрались. Долго, как им казалось. Минуты или часы, они не знали. Себастьян рубился, как в тумане, не считая ударов, не думая о том, что будет дальше. Только чувствовал, как за его спиной дышит Гробовщик, как его меч встречает врага, как его тело, израненное, усталое, но всё ещё смертоносное, двигается в такт с его телом. — Ещё трое! — крикнул Гробовщик. — Вижу! Нападающие были опытными. Они не лезли в лоб, не кричали, не давали преимущества. Они обходили, искали слабину, ждали, когда они устанут. Но Себастьян не уставал. Он чувствовал кровь на лице, слышал, как стучит сердце, и каждый удар отдавался в висках. Но он не уставал. Потому что за его спиной был человек, которого он не мог подвести. Один из нападающих попытался зайти с фланга. Себастьян заметил его краем глаза, но не успел развернуться. И тогда Гробовщик шагнул в сторону, подставил плечо под удар, и его меч вошёл в живот врага, прежде чем тот успел опустить топор. — Осторожнее! — крикнул Себастьян, и в его голосе прозвучало что-то, чего он не слышал в себе раньше. Страх. Не за себя. — Я осторожен! — огрызнулся Гробовщик, но в его голосе не было злости. Они снова встали спиной к спине, и Себастьян чувствовал, как тяжело дышит король, как его плечо, подставленное под удар, дрожит от боли. Но он не спросил. Он только сжал меч крепче и шагнул вперёд, встречая нового врага. — Их осталось двое! — крикнул он. — Да вижу я, блять! Последние двое были самыми опасными. Они не торопились, не лезли под мечи. Они ждали. Их глаза, холодные, расчётливые, скользили по поляне, искали слабину, искали момент, когда защитники устанут, ошибутся, дрогнут. Но Себастьян не дрогнул. Он стоял, и его меч был поднят, и снег падал на его плечи, и кровь стекала по лезвию, капая в белую, нетронутую белизну. Они бросились одновременно. Себастьян встретил своего, и его меч разрубил чужой клинок, и потом плоть. Гробовщик — своего, и его удар был тяжёлым, смертельным, как удар палача. Двое упали, и на поляне стало тихо. Так тихо, что Себастьян слышал, как падают снежинки, как где-то в лесу стучит дятел, как тяжело, прерывисто дышит Гробовщик у него за спиной. Он повернулся. Гробовщик стоял, опираясь на меч, и его лицо было бледным, как снег. На одежде проступала свежая кровь, и руки дрожали, но он стоял. Стоял прямо, как стоял всегда. — Ты ранен? — спросил Себастьян, и голос его был хриплым, чужим. — Нет, — ответил Гробовщик. — А ты? — Врёшь. Нет. Они смотрели друг на друга, и в этой тишине, среди мёртвых тел, среди крови, которая пропитывала снег, было что-то, что не требовало слов. Себастьян видел, как дрожат руки короля, как он бледен, как по одежде капает свежая кровь. Но он не спросил. Он только взял его за руку, холодную, дрожащую, и повёл к лошадям. — Подожди, — сказал Гробовщик, останавливаясь. Он выдернул из ствола дуба стрелу, которая чуть не убила их, и посмотрел на неё. Оперение было чёрным, а наконечник из валирийской стали. — Кто это был? — спросил Себастьян. — Не знаю, — ответил Гробовщик. — Но узнаю. Он сунул стрелу за пояс и пошёл к лошадям. Себастьян смотрел ему вслед, и в его груди было тепло. Не жарко, не холодно. Тепло. Как от костра, который горит в зимнюю ночь, давая свет и надежду. Или её подобие. Они сели на коней, и Гробовщик, прежде чем тронуться, посмотрел на бастарда. — Спасибо, — сказал он. — Ты спас мне жизнь. — Ты тоже, — ответил Себастьян. — Мы квиты. Гробовщик смотрел на него долгим взглядом, и на его губах, израненных, запёкшихся, появилось что-то, что можно было принять за улыбку. — Квиты, — повторил он. — Поехали. Он тронул коня, и Себастьян последовал за ним. Лес расступался перед ними, и снег скрипел под копытами, и где-то вдалеке лаяли гончие, и трубы играли сбор, и голоса людей, приглушённые расстоянием, звучали как далёкий, забытый сон. Они ехали молча, и только их дыхание клубилось в морозном воздухе, смешиваясь, переплетаясь, как их судьбы. А на поляне, которую они оставили за спиной, мёртвые лежали в снегу, и кровь их застывала, и снег падал, укрывая их белым саваном. И никто не знал, кто они, и зачем пришли, и кто послал их. Только чёрная стрела с наконечником из валирийской стали ждала своего часа, спрятанная за поясом короля. Ждала, чтобы рассказать свою историю. Или чтобы убить снова.

***

Лагерь они нашли только к вечеру. Солнце уже садилось за деревьями, и снег под копытами лошадей стал синим, почти чёрным, а тени вытянулись, превращая лес в лабиринт. Когда они въехали на поляну, слуги бросились к ним, бледные, испуганные, с криками: «Король ранен!», «Позвать мейстера!», «Воды, скорее!». Но Гробовщик остановил их жестом. — Шатёр, — сказал он, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась усталость. — И вина. Слуги забегали, и через несколько минут они с Себастьяном уже вошли в шатёр с двумя бутылками вина. Внутри было тепло. Маленький походный стол, две скамьи, походная кровать, на которую набросали меха. Железная жаровня с углями дышала жаром, и в её свете тени плясали на плотной ткани стен. Себастьян помог Гробовщику снять промёрзший плащ, и тот опустился на скамью, тяжело дыша. На совсем недавно сломанном, а сейчас ещё и раненом плече проступила свежая кровь, и руки, когда он потянулся к кубку с вином, дрожали. — Я позову мейстера, — сказал Себастьян, делая шаг к выходу. — Не надо, — Гробовщик поймал его за запястье. Его пальцы были холодными, но хватка железной. — Останься. Мне нужен только ты. И вино. Себастьян смотрел на него. На его лицо, не скрывавшее усталость. На его глаза, в которых горел тот же огонь, что и в тот день, когда он убивал королеву. Или другой. Он не знал. — Останься, — повторил Гробовщик, и в его голосе не было приказа. Только просьба. Себастьян сел напротив. Они сидели в шатре, у маленького походного стола, и пили вино. Тёмное, густое, оно согревало изнутри, разливалось по телу теплом, и Себастьян чувствовал, как напряжение уходит, как тает лёд, который он носил в себе два месяца. Гробовщик медленно, осторожно снял верхнюю одежду, оставаясь с голым торсом. Она присохла к ранам, и он морщился, отдирая ткань, и Себастьян видел, как под его пальцами натягивается кожа, как проступает кровь. Наконец рубаха упала на пол, открывая свежую рану. Рана была небольшой и неглубокой, обычный порез от меча. Но в свете жаровни он казался чёрным, как пропасть. Себастьян смотрел на это, и в его груди было тяжело. Ему хотелось коснуться. Провести пальцами по этой рваной коже, почувствовать её под подушечками, и спросить: больно ли тебе? и сделать что-то, чтобы забрать эту боль. — Ты хорошо дрался, — сказал Гробовщик, и в его голосе не было насмешки. Только тихая, спокойная уверенность. — Я наблюдал. — Ты тоже, — ответил Себастьян, отставляя пустой кубок. — Для старика с больной спиной — просто отлично. Гробовщик усмехнулся и покачал головой, делая глоток вина. — Льстишь. — Правду говорю, — пожал плечами Себастьян. — Ты дашь фору большинству этих надутых индюков. Некоторые только и умеют, что перьями трясти. — Как ты, например? — Да, как я. Они замолчали. В шатре было тепло, и вино приятно расслабляло. Себастьян чувствовал, как уходит напряжение, которое он носил в себе весь день. — Ну, — Гробовщик откинулся на подушку и уставился в огонь, — рассказывай. Что там у вас на Драконьем Камне? Чем Сиэль занят? Небось, союзников собирает? Себастьян замер. Его пальцы, лежавшие на колене, чуть сжались. Он закусил губу и опустил взгляд, не зная, что сказать. Сказать правду? Врать? Гробовщик смотрел на него, и этот взгляд был тяжёлым. — Не хочешь говорить? — спросил он, и в его голосе прорезалась ирония. — Да ладно, я не слепой. И не глупый. Себастьян поднял голову и встретил его взгляд. В его глазах мелькнула жалость, такая быстрая, что Гробовщик едва успел её заметить. — Не смотри на меня так, — фыркнул Гробовщик. — Я не больной пёс, которого собираются убить. Я догадывался. О том, что Сиэль что-то задумал. О том, что вы собираете… гостей. Лорды Мартелл, Тирелл, молодые Мормонты. Ты думал, я не знаю? Себастьян молчал. — Я король, — добавил Гробовщик, и его голос стал жёстче. — У меня есть уши. И глаза. Я знаю о ваших тайных собраниях. О планах. — И ты… — начал Себастьян, но запнулся. — И я ничего не делаю, — закончил Гробовщик. — Пока. Потому что он — мой внук. Потому что он имеет право злиться. Но если он перейдёт черту… Он не договорил. Себастьян смотрел на него, и в его груди было тяжело. Он хотел сказать, что Сиэль не перейдёт, что он просто боится, что он не понимает. Но не сказал. Только взял кубок, налил ещё вина и протянул Гробовщику. — Пей, — сказал он. — Разговоров на сегодня достаточно. Гробовщик взял кубок, и их пальцы соприкоснулись на мгновение. — Ладно, — сказал он. — Пью. Он сделал пару глотков, затем вдруг встал, подошёл к сундуку, стоявшему в углу, и достал что-то, завёрнутое в тёмную ткань. Он вернулся к столу, развернул её, и на свету блеснуло лезвие: тёмное, с волнистым узором, который переливался серебром и чёрным. Это была валирийская сталь. Себастьян узнал её сразу. Такая же была на его мече, который он носил на поясе. Но этот клинок был другим. Короткий, изогнутый, с рукоятью, обмотанной старой, потемневшей кожей. На навершии сидела драконья голова с рубиновыми глазами, и в свете жаровни они горели, как капли крови. — Это кинжал из валирийской стали, — сказал Гробовщик, и голос его был глухим, как из-под земли. — Его носил мой сын. Винсент. Себастьян замер. Он смотрел на кинжал, на рукоять, на драконью голову, и в его голове было пусто. Он знал, что это значит. Знак доверия. Знак крови. Знак того, что этот человек, который убил королеву, который разрушил замок, который заставил лордов ползать на коленях, сейчас отдаёт ему то, что принадлежало его сыну. То, что должно было принадлежать его внуку. — Я не могу, — сказал он, и его голос сорвался. — Я не имею права. Это… — Ты имеешь, — перебил Гробовщик. — Ты спас меня. Дважды. Ты спас моего внука. Ты был рядом, когда никто не был. Ты… Он замолчал, и его рука, сжимающая кинжал, дрожала. — Винсент хотел, чтобы это оружие защищало тех, кто дорог, — сказал он. — Я не смог защитить его. Не смог защитить его жену, его детей. Но ты… ты сможешь. Ты защитил меня. Защитил Сиэля. Может быть, ты сможешь защитить и то, что осталось от моей семьи. Он протянул кинжал, и Себастьян взял его. Пальцы сомкнулись на рукояти, и он почувствовал, как холодная сталь отзывается теплом, как будто она ждала его. Как будто всё это время принадлежала ему. — Я не знаю, что сказать, — прошептал он. — Не говори ничего, — ответил Гробовщик. — Просто прими. И помни: что бы ни случилось, это твоё. Твоё по праву. Они сидели в шатре, и свечи догорали, и вино в кубках остывало. Себастьян держал кинжал на коленях, и его пальцы гладили рукоять, и он думал о том, что этот человек, который был королём, который был убийцей, который был его врагом, этот человек сейчас отдал ему часть себя. Часть, которую не отдавал никому. — Спасибо, — сказал он, и его голос был тихим, но в этой тишине он прозвучал как клятва. Гробовщик кивнул. Он смотрел на огонь, на угли, которые дышали жаром, и его лицо было спокойным, но в глазах было что-то, что Себастьян не мог назвать. Не боль. Не надежду. Что-то другое. Что-то, что не имело имени. Он наклонился и поцеловал его. Медленно, осторожно, как целуют то, что боятся сломать. Губы Гробовщика были сухими, горячими, и пахли вином и кровью. Они дрожали, когда Себастьян коснулся их, и на мгновение он испугался, что старик оттолкнёт его. Но Гробовщик не оттолкнул. Он ответил. Его руки, холодные, дрожащие, легли на плечи Себастьяна, сжали их, притянули ближе, и они замерли в этом поцелуе, забыв о времени, о снеге за пологом шатра, о мёртвых, которые остались в лесу, о войне, которая ждала их впереди. — Я думал, что это пройдёт, — прошептал Гробовщик, когда они оторвались друг от друга. Его лицо было близко, совсем близко, и Себастьян чувствовал его дыхание на своих губах. — Что я забуду о тебе. Но я не могу. Я схожу с ума, не видя тебя, не слыша твоего голоса, не зная, что у тебя происходит. — Я тоже, — ответил Себастьян. — Я думал, что очнусь и пойму, что это был сон. Но это не сон. И это не проходит. — Не пройдёт, — сказал Гробовщик, и в его голосе не было сомнения. — Я знаю. Это не проходит. Они сидели на скамье, обнявшись, и свечи догорали одна за другой, и в шатре становилось темно. Только угли в жаровне дышали красным, отбрасывая на их лица тёплый, живой свет. Себастьян чувствовал, как тяжелеют веки, как тело, которое держалось на адреналине весь день, начинает сдаваться. Но он не хотел спать. Не хотел закрывать глаза, потому что боялся, что, когда откроет, этого человека не будет рядом. — Не уходи, — сказал Гробовщик, и его голос был сонным, глухим. — Останься. — Останусь, — ответил Себастьян. Он помог ему подняться, отвёл к кровати, и Гробовщик, не спрашивая, лёг, потянул его за собой. Себастьян лёг рядом, и мужчина прижался к нему, как прижимаются к единственному тёплому месту в холодную ночь. Его дыхание было ровным, спокойным, и Себастьян чувствовал, как его тело, израненное, усталое, расслабляется в его руках. — Ты здесь, — прошептал Гробовщик на языке Древней Валирии, уже засыпая. — Я здесь, всё хорошо, — ответил Себастьян. Он лежал, глядя в темноту, и слушал, как за пологом шатра шумит ветер, как где-то в лесу кричит ночная птица, как ровно, глубоко дышит человек, который прижался к его груди. Он думал о том, что завтра они проснутся, и всё будет как прежде. Он будет стоять у стены на заседаниях, а король будет смотреть на него, и они будут делать вид, что между ними ничего нет. Но сейчас, в эту ночь, у них было это. И этого было достаточно. Он закрыл глаза и почувствовал, как сон накрывает его, тёплый, тяжёлый, без сновидений. А на походном столе, среди пустых кубков и скомканных повязок, лежал кинжал из валирийской стали, и его рубиновые глаза сверкали в свете умирающих углей.

***

Утром Себастьян проснулся от света, который пробивался сквозь ткань шатра. Гробовщик спал рядом, его лицо было спокойным, почти безмятежным. Себастьян смотрел на него, на его седые волосы, на шрам, который шёл через всю щёку, на губы, которые что-то шептали во сне, и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое, тяжёлое. Он осторожно встал, надел рубаху, взял кинжал, который лежал на столе, и пристегнул к поясу. Металл был холодным, но в этом холоде было что-то живое, что-то, что связывало его с человеком, который спал за его спиной. Он вышел из шатра. Лес встречал его утренними голосами, запахом сырой листвы и холодом, который щипал лицо. В лагере уже просыпались, и слуги бегали с вёдрами, и где-то ржали лошади. Он стоял, глядя на восток, где солнце поднималось над деревьями, и думал о том, что сегодня они вернутся в замок, и всё будет как прежде. Он будет стоять у стены на заседаниях, а король будет смотреть на него, и они будут делать вид, что между ними ничего нет. Но теперь у него был кинжал Винсента. И это что-то значило. Он не знал, что, но знал, что это важно. В шатре за его спиной зашевелились. Он обернулся и увидел Гробовщика, который стоял на пороге, щурясь на свет. — Рано ты, — сказал король. — Я всегда рано, — ответил Себастьян. Гробовщик подошёл, остановился рядом. Они смотрели на лес, на солнце, на лагерь, который просыпался, и молчали. — Я не хочу возвращаться, — вдруг сказал Гробовщик. — Нам нужно, — ответил Себастьян. — Знаю. Они стояли, и Себастьян чувствовал, как его рука, невольно, коснулась рукояти кинжала. Гробовщик заметил это, и на его губах появилась тень улыбки. — Он тебе нравится? — спросил он. — Да, — ответил Себастьян. — Очень. — Хорошо, — сказал Гробовщик. — Это подарок. От меня. Не забывай. — Не забуду, — ответил Себастьян. Они стояли, глядя на лес, и солнце поднималось всё выше, и лагерь наполнялся голосами и шумом. И в этом утреннем свете, в этом запахе зимы и свободы, было что-то такое, что заставляло верить, что всё будет хорошо. Или хотя бы не так плохо, как могло бы быть.