Глава 20. Кинжал

Они вернулись на Драконий Камень на третий день после охоты. В самой охоте Сиэль не участвовал: он оставался в лагере, встречался с союзниками, строил планы прямо за спиной Гробовщика, пока тот уезжал на целый день в лес или пропадал в своём шатре вместе с Себастьяном. Сиэль увидел это тогда. Он увидел, как Себастьян и Гробовщик вернулись из леса, видел, что Гробовщик был ранен, а потом они остались на всю ночь вдвоём в шатре. Сиэль видел это, но ничего не сказал. Но когда они въехали во внутренний двор, и Себастьян спешился и пошёл к замку, Сиэль остался стоять у кареты, и его единственный глаз был прищурен, холоден. В сером зимнем свете его лицо казалось выточенным из камня: ни тени улыбки, ни намёка на тепло, только лёд и сталь. — Зайди ко мне, — сказал он, и голос его был тихим, но он прозвучал как приказ. — Нужно поговорить. Себастьян остановился и кивнул, затем последовал за ним. В кабинете Сиэля было темно. Тяжёлые занавески задернуты, свечи не зажжены, и только скудный свет, пробивающийся сквозь щели, падал на стол, на бумаги, на руки наследника, которые лежали на столе неподвижно: белые, тонкие пальцы, сцепленные в замок, и костяшки, побелевшие от напряжения. В углу, у камина, догорали последние угли, и в их багровом свете тени плясали на стенах, как призраки. Себастьян остановился у двери, прислонившись к косяку, и ждал. Он знал, что этот разговор будет тяжёлым. Знал, что не сможет уйти от вопросов. Знал, что правда, которую он скрывал, наконец догонит его. — Что это? — спросил Сиэль, и его единственный глаз скользнул вниз, на пояс бастарда. Себастьян опустил взгляд. Кинжал висел на поясе, и его рукоять, драконья голова с рубиновыми глазами, блестела в тусклом свете, бросая кровавые блики на стену. Он не прятал его. Не мог. Не хотел. Сталь была частью его теперь, как шрамы на теле, как память о том, что случилось в лесу, как обещание, которое он дал, сам того не зная. — Кинжал, — ответил он, и голос его был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Я вижу, что кинжал, — голос Сиэля стал жёстче, в нём зазвенела сталь, которую Себастьян слышал только в минуты опасности. — Не прикидывайся дураком. Откуда он? Себастьян молчал. Он смотрел на Сиэля, на его единственный глаз, который горел холодным, тяжёлым огнём, и понимал, что врать бесполезно. Этот мальчик, нет, уже не мальчик, этот наследник, этот лорд, знал его слишком хорошо. — Это подарок, — сказал он, чуть приподняв голову и сощурившись. — От короля. Слова упали в тишину, как камни в воду, и тишина взорвалась рябью напряжения. Сиэль медленно поднялся. Он был ниже Себастьяна, моложе, но в этот момент в нём было что-то, что заставило бастарда напрячься. Не угроза, а что-то другое. Боль, которую он прятал за холодом, за насмешкой, за железной выдержкой. — Подарок, — повторил Сиэль, и его голос дрогнул, всего на мгновение, но Себастьян услышал. — Король дарит тебе кинжал, который носил мой отец. Кинжал из валирийской стали, который передаётся по наследству от отца к сыну. Который должен был принадлежать мне. И ты принимаешь его. — Да, — ответил Себастьян, и его челюсти сжались. — Принимаю. — И ты спишь с ним. Это был не вопрос. Это было утверждение, холодное, как зимний ветер, и Себастьян почувствовал, как под ним разверзается пропасть. Он мог бы солгать. Мог бы сказать, что это не так, что он просто выполняет приказ, что это часть плана. Но он смотрел в глаз Сиэля, и в этом глазу была такая боль, что ложь показалась бы плевком в душу. — Да, — сказал он. — Сплю. Тишина стала другой. Не той, которая бывает, когда ждут ответа. Той, которая бывает, когда сказано то, что нельзя взять назад. В кабинете было тихо, только угли потрескивали в камине, да где-то далеко за окном шумело море. Сиэль смотрел на него, и его лицо было белым, как полотно. Пальцы, лежащие на столе, дрожали, и костяшки побелели ещё сильнее. Он медленно обошёл стол, приблизился к Себастьяну, и каждый его шаг звучал как пощёчина. — Ты спишь с ним, — повторил он, и голос его был тихим, но в этой тишине он прозвучал как удар кнута. — С моим дедом. С убийцей. С тем, кто разрушил мою семью. Ты спишь с ним, берёшь его подарки, носишь его кинжал. И ты ещё называешь себя моим слугой? — Я твой слуга, — сказал Себастьян, и его голос стал твёрже. — Моя клятва — тебе. И я не нарушал её. — Не нарушал?! — Сиэль шагнул к нему, и его единственный глаз горел. — Ты трахаешься с моим врагом! Ты приносишь в мой дом его подарки! Ты… Он замолчал, и его голос сорвался. Он отвернулся, провёл рукой по лицу, и Себастьян увидел, как дрожат его плечи. — Зачем? — спросил Сиэль, и его голос был глухим, сломленным. — Зачем ты это делаешь? Ради дела? Ради информации? Или потому что нравится? — спросил он, и голос его был тихим, но в этой тишине он прозвучал как удар. Себастьян мог бы сказать, что ради дела. Что он хочет узнать планы короля, что он добывает информацию, что он делает то, что должен, чтобы защитить своего господина. Он мог бы сказать это, и Сиэль, возможно, поверил бы. Или сделал вид, что поверил. — Какая разница? — ответил он, и его голос был ровным. — Результат один. — Нет, — Сиэль шагнул к нему, и в его единственном глазу горело что-то, чего Себастьян не видел в нём никогда. Не гнев. Не обиду. Что-то другое. — Не один. Если ты делаешь это ради дела, ты просто слуга, который выполняет приказ. Если ты делаешь это, потому что нравится… Он замолчал, не договорив. — Что? — спросил Себастьян. — Что тогда? — Тогда ты предатель, — сказал Сиэль, и голос его сорвался. Себастьян смотрел на него. На мальчика, который три года назад был напуганным ребёнком в клетке. На наследника, который собирал союзников против своего деда. На человека, который стал ему ближе, чем кто-либо в этой жизни. — Я не предатель, — сказал он. — Моя клятва тебе искренняя. И она важнее всего. — Важнее, чем твои чувства? — спросил Сиэль. Себастьян молчал. Он смотрел в единственный глаз Сиэля, и в этом глазу была боль, которую он причинил, сам того не желая. — Чувства не выбирают, — сказал он. — Я не выбирал. Но клятву я выбирал. И я её не нарушу. Сиэль смотрел на него долгим взглядом. Его руки, сжатые в кулаки, дрожали, но лицо было спокойным — слишком спокойным. — Ты должен был сказать мне, — сказал он. — Сразу. — А ты? — спросил Себастьян, и в его голосе впервые прозвучало то, что он прятал всё это время. Холодность. Злость. — Ты должен был сказать мне про убийц. Сиэль замер. Его лицо, бледное, стало ещё бледнее. — Откуда ты… — Я узнал, — перебил Себастьян. — Разбойники в лесу. Они были не случайно. Их нанял ты. Это были твои люди. И, если я смог узнать, то и король узнает. О чём ты думал? Сиэль молчал. Он стоял, глядя на бастарда, и в его единственном глазу было что-то, что Себастьян не мог прочитать. Страх? Стыд? — Ты хотел проверить, — продолжал Себастьян. — Насколько он крепкий орешек. Насколько легко его убить. Ты послал людей, чтобы они напали на него, чтобы посмотреть, что он будет делать, как защищается, кто будет рядом. И ты не сказал мне. — Я не мог, — ответил Сиэль, и его голос был тихим. — Если бы ты знал, ты бы… — Что? — спросил Себастьян. — Предупредил его? Сказал бы ему, что его внук, его наследник, его собственная кровь наняла убийц, чтобы проверить, насколько он силён, и подверг бы нас обоих опасности? Я не дурак, Сиэль, я понимаю, что мы делаем за его спиной и чем нам это может грозить. — Я не хотел, чтобы он умер! — крикнул Сиэль, и в его голосе впервые прозвучала та боль, которую он прятал годами. — Я просто… я должен был знать. Сможет ли он защитить себя. Сможет ли он… выжить. Потому что, если он умрёт, королевство рухнет. И тогда некому будет править. — Кроме тебя, — сказал Себастьян. — Разве не этого ты добиваешься? Занять его трон. Сиэль повернулся к нему. В его глазу было что-то, что Себастьян не мог назвать. — Кроме меня, — повторил он. — Но я не готов. Я ещё не готов. Я просто хотел знать, сколько у меня времени. — И ты решил, что лучший способ это узнать — послать убийц? — голос Себастьяна стал тише, но в нём слышалась сталь. — Ты решил, что можно рискнуть его жизнью, жизнью своего деда, чтобы успокоиться? — Он не просто дед, — сказал Сиэль. — Он король. Он убийца. Он… — Он человек, — перебил Себастьян. — Такой же, как ты. Как я. Он терял, он страдал, он совершал ошибки. И он пытается… он пытается быть лучше. Но ты не даёшь ему шанса. — А он дал мне шанс? — спросил Сиэль, и его голос стал громче. — Он дал мне шанс, когда не посвятил в план переворота? Он дал мне шанс, когда сказал, что я не наследник? Он дал мне шанс, когда… Он замолчал, не договорив. Его голос сорвался, и он отвернулся, чтобы не видеть лица Себастьяна. — Я не знаю, что делать, — прошептал он. — Я не знаю, кому верить. Ему? Тебе? Себе? Я не знаю ничего. Себастьян смотрел на него, и в его груди было тяжело. Он хотел злиться, хотел кричать, хотел спросить, как он мог, как посмел. Но он смотрел на этого мальчика, который потерял всё, который нёс на своих плечах груз, непосильный даже взрослому, и понимал, что не может. — Больше так не делай, — сказал он. — Если мы с тобой, то мы вместе. И я должен знать всё. Даже если это страшно. Даже если это больно. Даже если это разрушит всё, что мы строили. Если мы с тобой, то мы вместе. И я должен знать всё. — Всё? — Сиэль поднял голову, и в его глазу мелькнуло что-то, похожее на усмешку. — А разве я не должен знать про твои чувства к королю? Себастьян замер. Он смотрел на Сиэля, и в его голове было пусто. — Должен, — сказал он. Сиэль кивнул. Он подошёл к столу, сел, и его лицо было спокойным, но руки всё ещё дрожали. — Тогда садись, — сказал он. — Будем говорить. Себастьян сел напротив. Он смотрел на Сиэля, на его повязку, на его руки, и думал о том, что этот разговор изменит всё. Что после него они уже не будут прежними. Но он не ушёл. Он остался. — Я не знаю, что это, — сказал он. — Я не знаю, почему это случилось. Я не знаю, что будет дальше. Но это есть. И я не могу это остановить. — Ты хочешь это остановить? — спросил Сиэль. Себастьян долго молчал. Он думал о ночах в спальне короля, о его руках, которые дрожали, когда он касался его лица, о его лице, израненном, но таком красивом, с этим уродливым шрамом, который делал его живым, настоящим. О его глазах, зелёных, таких ярких, которые смотрели на огонь и видели что-то, чего никто не видел. О том, как он шептал его имя во сне, не «Себастьян», а что-то другое, что он не мог разобрать. О том, как он прижимался к нему в темноте, как ребёнок, и как его тело, израненное, усталое, расслаблялось в его руках. — Нет, — сказал он, и его голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Не хочу. Я хочу быть рядом с ним. Я хочу слышать его голос, чувствовать его дыхание, видеть, как он улыбается: не той королевской, холодной улыбкой, а той, редкой, которую он показывает только мне. Я знаю, что это глупо. Знаю, что это опасно. Знаю, что это может разрушить всё. Но я не могу. Я не могу остановиться. Сиэль смотрел на него, и его лицо было белым, как полотно. Пальцы, лежащие на столе, сжались в кулаки, и он отвернулся к окну, чтобы бастард не видел его глаз. — Он стар, — сказал Сиэль, и голос его был глухим, как из-под земли. — Он изранен. Он безумен. Он убил королеву, разрушил замок, незаконно занял трон. Он тебе в отцы годится! Что ты в нём нашёл?! Себастьян горько усмехнулся. — Не знаю, — ответил он. — Может быть, то, что никто не видит. Может быть, его боль. Может быть, его одиночество. Может быть, то, как он смотрит на огонь и думает, что никто его не видит. Я не знаю. Я знаю только, что, когда я рядом с ним, мне спокойно. Впервые в жизни мне спокойно. Я не должен никого убивать, не должен никого защищать, не должен ничего доказывать, не должен притворяться. Я могу просто быть. И этого достаточно. Сиэль молчал. Он смотрел в окно, на тёмное, зимнее море, и его плечи дрожали. Себастьян видел, как он кусает губу, как его руки, сжатые в кулаки, трясутся. И в его груди было тяжело — не от жалости, а от понимания того, что он причиняет боль этому мальчику, который стал ему семьёй. — Ты ревнуешь? — спросил Себастьян, и голос его был тихим. — Да, — ответил Сиэль, и это слово прозвучало как выстрел. Он повернулся к нему, и в его единственном глазу стояли слёзы — не те, что льют при всех, а те, что появляются, когда больше нет сил держать лицо. — Я ревную. Ты был моим. Ты всегда был моим. А теперь ты принадлежишь ему. Ты смотришь на него, думаешь о нём, спишь с ним. Ты носишь его подарки. И я… я чувствую, что теряю тебя. — Ты не теряешь меня, — сказал Себастьян. — Я здесь. Я с тобой. Моя клятва — тебе. — Клятва, — горько повторил Сиэль. — А если я прикажу тебе убить его? Что тогда? Себастьян замер. Слова упали в тишину, как камни в воду, и тишина взорвалась рябью ужаса. Он смотрел на Сиэля, и в его голове было пусто. А потом перед глазами встала картина. Он видит себя: с кинжалом в руке, с тем самым кинжалом, который подарил ему Гробовщик. Он видит Гробовщика: спокойного, красивого, с этими зелёными глазами, которые смотрят на него с доверием. Он видит, как его рука поднимается, как лезвие входит в грудь, как кровь, алая, горячая, заливает его пальцы. Он видит, как Гробовщик падает, как его тело тяжелеет, как он ловит его, чтобы тот не ударился головой о каменный пол. Как его лицо, израненное, спокойное, застывает в последней гримасе боли. Как он висит у него на руках: мёртвый, тяжёлый, ненужный. И как он сам, Себастьян, не чувствует ничего, кроме пустоты. Холодной, бесконечной пустоты, которая засасывает его, как болото. Он вздрогнул, и его рука, лежащая на столе, дёрнулась. Лицо его побелело, и он закрыл глаза, прогоняя видение. — Не могу, — прошептал он. — Я не смогу. Если ты прикажешь мне убить его, я… я не смогу. Сиэль смотрел на него, и его единственный глаз горел. — Не сможешь или не захочешь? — И то, и другое, — ответил Себастьян, открывая глаза. — Я не смогу поднять на него руку. Я не смогу смотреть, как он умирает. Я не смогу жить с этим. Поэтому… поэтому я попытаюсь отговорить тебя. Я буду просить, уговаривать, спорить. Я сделаю всё, чтобы ты не отдавал этот приказ. А если ты всё равно прикажешь… тогда я уйду. Не к нему. Просто уйду. Потому что я не смогу быть тем, кто его убил. И не смогу быть тем, кто смотрит, как его убивают. Сиэль молчал. Он смотрел на бастарда долго, очень долго, и в его единственном глазу было что-то, что Себастьян не мог прочитать. Боль? Понимание? Или разочарование? — Ты выбрал его, — сказал Сиэль, и голос его был тихим, почти неслышным. — Нет, — ответил Себастьян. — Я выбрал себя. Я не хочу быть цареубийцей. Не хочу быть предателем. Не хочу быть тем, кто разрушает всё, что у нас есть. Я хочу, чтобы вы помирились. Я хочу, чтобы ты нашёл правду. Я хочу, чтобы он извинился и перестал быть тебе врагом. Я хочу, чтобы мы все были вместе. Но я знаю, что это невозможно. Поэтому я просто… я просто буду здесь. С тобой. Пока ты не прогонишь меня. Сиэль смотрел на него, и его лицо было спокойным, но внутри всё кипело. Он хотел кричать, хотел спросить, как он смеет, как он может любить того, кто разрушил его семью. Но он смотрел в глаза Себастьяна, бордовые, честные, полные боли и надежды, и понимал, что не может. Не может прогнать его. Не может казнить. Не может сослать. Потому что этот бастард стал для него большим, чем просто слуга. Он стал семьёй. Единственной семьёй, которая у него осталась. — Я не прогоню тебя, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я не могу. Ты нужен мне. Но ты должен выбрать свою сторону раз и навсегда. Не между мной и ним. Между правдой и ложью. Между жизнью и смертью. Между тем, что правильно, и тем, что легко. Ты должен решить, кто ты есть. И кем хочешь быть. Себастьян смотрел на него, и в его груди было тяжело. — Я уже выбрал, — сказал он. — Я выбрал тебя. Я выбрал правду. Я выбрал жизнь. И я буду идти до конца. Что бы ни случилось. Сиэль кивнул. Он отвернулся к окну, и его плечи опустились, как будто с них сняли тяжёлую ношу. — Тогда иди, — сказал он. — Мне нужно работать. Себастьян встал, пошёл к двери, но на пороге остановился. — Сиэль, — сказал он. — Кинжал… я оставлю его. Но не потому, что он от короля. А потому, что он мне нужен. Чтобы защищать тебя. И его. Если придётся. — Знаю, — ответил Сиэль, не оборачиваясь. — Иди. Себастьян вышел. В коридоре было темно, и он прислонился к стене, закрыл глаза. В его груди всё ещё тяжело, но уже не так, как раньше. Он сказал. Он всё сказал. И Сиэль понял. Или сделал вид, что понял. Он пошёл к себе, и его шаги гулко отдавались в пустоте. В руке он сжимал кинжал, и холодная сталь отзывалась теплом, и он думал о том, что сегодня он потерял что-то. Или нашёл. Он не знал. Он только знал, что завтра всё будет по-другому. И что он готов к этому. Или нет. Он вошёл в свою комнату, закрыл дверь, и в темноте, на ощупь, снял кинжал с пояса и положил на стол. Сталь блеснула в свете луны, и на мгновение ему показалось, что рубиновые глаза дракона смотрят на него. Смотрят и ждут. Чего — он не знал. Может быть, правды. Может быть, выбора. Может быть, того, что он не мог дать. Он лёг на кровать, закрыл глаза, и перед ним встало лицо Гробовщика. С глазами, которые смотрели на него с той странной, жадной тоской, которая была страшнее ненависти. И лицо Сиэля: бледное, с единственным глазом, в котором застыла такая боль, что у него перехватывало дыхание. Он думал о том, что сказал Сиэль: «Ты должен выбрать свою сторону». И о том, что ответил: «Я выбрал тебя». И он знал, что это правда. Но он также знал, что есть ещё одна правда, которую он не может отрицать. И что когда-нибудь ему придётся выбирать снова. И он не знал, что выберет. За окном шумело море, и где-то далеко, на юге, в Королевской Гавани, человек, который стал для него всем, спал один в своей старой спальне, где всё ещё пахло сухими цветами. Спал и, может быть, видел сны. Или не спал. Или ждал. Себастьян закрыл глаза и постарался заснуть. Но сон не приходил. Только лица, которые он видел каждую ночь, всплывали перед ним, и в темноте спальни, в тишине, он снова думал о том, что хотел бы быть сейчас там, в другой спальне. Там, где пахнет старым деревом и кровью. Там, где спит король, который, наверное, уже забыл его имя. Или не забыл. Он не знал. Он только знал, что будет ждать. Потому что это было всё, что он мог сделать.