Глава 21. Находка

Разговор с Себастьяном не принёс облегчения. Если честно, он принёс только новые вопросы, которые теперь грызли Сиэля изнутри, не давая покоя ни днём, ни ночью. Прошло два дня с того вечера, когда бастард сидел напротив него в тёмном кабинете и признавался в том, что не мог признать даже перед собой. Два дня, а Сиэль всё ещё слышал его голос: «Я хочу быть рядом с ним. Мне спокойно. Впервые в жизни мне спокойно». Он не понимал. Не мог понять. Как можно быть спокойным рядом с человеком, который разрушил его семью, который убил королеву и занял трон, не спросив ни у кого разрешения? Как можно чувствовать тепло, глядя в это израненное, изуродованное лицо? Как можно хотеть касаться рук, которые, может быть, держали факел в ту ночь, когда горел Драконий Камень? Он бродил по замку, как призрак, заглядывая в комнаты, где когда-то звучал детский смех, в залы, где отец принимал лордов, в коридоры, где мать поправляла его плащ перед выходом. Всё здесь напоминало о том, что он потерял. И о том, что он, возможно, никогда не узнает правду. Его шаги гулко отдавались в пустоте, и тени от факелов плясали на стенах, как живые. Он думал о Себастьяне. О том, как тот смотрел на него, когда говорил о короле. В его глазах было что-то, чего Сиэль не видел в нём никогда. Не страх, не вину, не стыд. Нежность. Такую глубокую, такую искреннюю, что у него самого перехватывало дыхание. И это пугало больше, чем любые признания. Он представил их вместе. Представил, как Себастьян входит в спальню короля, в ту самую, старую, где всё ещё пахнет сухими цветами Клодии. Как он подходит к нему, как касается его лица, как они целуются. Как падают на постель, и бастард, который был его тенью три года, становится чьим-то другим. Чьим-то. Не его. Сиэль сморщился, как от боли. Внутри всё перевернулось. Не от ревности, нет, он давно знал, что Себастьян не принадлежит ему в том смысле, в каком хотелось бы. А от чего-то другого. От понимания того, что этот бастард, который всегда был рядом, который всегда казался неуязвимым, который шутил и улыбался, когда вокруг всё рушилось, этот бастард тоже уязвим. Тоже может любить. Тоже может страдать. И он страдает. По королю. По убийце. По старику, который, наверное, и не заслуживает такой любви. Но кто он, Сиэль, чтобы судить? Разве он сам не хотел, чтобы его любили? Разве он сам не искал тепла в чужих руках, когда холод внутри становился невыносимым? Он не находил. Или не искал. А Себастьян нашёл. Или думает, что нашёл. Он остановился у окна, глядя на серое, зимнее море. Волны бились о скалы, и белая пена взлетала вверх, рассыпаясь брызгами. Холодный ветер дул с моря, и Сиэль чувствовал, как он пробирает до костей, но не двигался. Он думал о том, что чувствует Гробовщик. Любит ли король бастарда по-настоящему? Или просто делит с ним постель, чтобы прогнать тоску? Чтобы забыть о Клодии, которая лежала в подвале семнадцать лет? Чтобы почувствовать себя живым, когда вокруг только смерть и власть? Он не знал. Он не знал, способен ли этот человек на любовь. Он убил королеву, разрушил замок. Он спал с его слугой, дарил ему кинжалы, звал его в свои покои. Но любил ли? Или использовал, как использовал всех? Сиэль сжал кулаки, и ногти впились в ладони. Он хотел верить, что нет. Что Гробовщик не способен на такие чувства. Что Себастьян просто глупый мальчишка, который попался в сети старого, опытного лжеца. Но он видел глаза бастарда. И в них была правда. Такая чистая, такая больная, что её нельзя было подделать. Он отвернулся от окна и пошёл дальше. Ноги принесли его в подвал. Сиэль не знал, зачем спустился сюда, может быть, потому что здесь было темно и тихо, и никто не искал его в этих старых, забытых помещениях. Ступени были каменными, стёртыми за многие годы, и перила, деревянные, прогнившие, скрипели под рукой. Он шёл вниз, в темноту, и сырой, холодный воздух обжигал лёгкие. Здесь пахло плесенью, старой кровью и ещё чем-то сладковатым, приторным: запахом, который он узнал бы из тысячи. Дикий огонь. Или смерть. Он шёл по коридору, и его шаги гулко отдавались в пустоте. Своды были низкими, давили на плечи, и стены, сложенные из чёрного камня, блестели от влаги. Где-то капала вода, и её мерный, тоскливый звук напоминал плач. Факелов здесь не было, и только тусклый свет с поверхности пробивался сквозь узкие бойницы, оставляя на полу длинные, косые тени. Сиэль шёл, и его мысли возвращались к одному и тому же: к Себастьяну, к Гробовщику, к тому, что между ними. Он не мог понять. Не мог принять. Но он знал, что должен идти дальше. Должен узнать правду. Даже если она разрушит всё. А потом он увидел зелёное свечение. Оно исходило из-за старой двери, которую Сиэль никогда не замечал раньше. Дверь была дубовой, окованной железом, и петли её проржавели насквозь. Он толкнул её, и она открылась с протяжным, жалобным скрипом, как будто жаловалась на то, что её потревожили. За ней оказалась небольшая комната: тесная, заставленная деревянными ящиками, которые стояли друг на друге в беспорядке. Ящики были старыми, с выцветшими надписями, которые он не мог разобрать в темноте. Некоторые были разбиты, и из них торчала солома, пропитанная чем-то маслянистым, что поблёскивало в зелёном свете. В углу, на каменном полу, стояла стеклянная колба, толстостенная, с герметичной пробкой. И в ней, пульсируя, как сердце больного зверя, горел зелёный огонь. Дикий огонь. Сиэль замер. Он узнал этот свет. Он видел его в ту ночь, когда погибли его родители, когда рушились стены, когда брата убили у него на глазах. Он видел его в лагере сектантов, когда старик с обожжённым лицом подносил нож к груди Висэля. Он видел его в кошмарах, которые снились ему каждую ночь, зелёное пламя, которое лижет небо, которое пожирает всё на своём пути, которое не оставляет ничего, кроме пепла и боли. И теперь он видел его здесь, в своём замке, в подвале, где он никогда не был. Он подошёл ближе, и его рука, дрожащая, протянулась к колбе, но он не посмел коснуться. Стекло было холодным, но внутри, за толстыми стенками, огонь жил своей жизнью, переливаясь, пульсируя, как будто дышал. Он смотрел на ящики, и его взгляд выхватил надписи, выведенные знакомым, твёрдым почерком. Он узнал его. Гробовщик. Его дед. «По приказу лорда Адриана», — было написано на одном из ящиков, и чернила, выцветшие от времени, всё ещё были видны. Он стоял, глядя на зелёное свечение, на ящики, на надписи, и в его голове крутилась одна мысль: Гробовщик приказал хранить дикий огонь здесь. В его замке. В подвале, где играли дети, где жили слуги, где его родители… Он закрыл глаза, и перед ним встала картина той ночи: зелёное пламя, взрывы, крики. И рев дракона, который он слышал потом, в лесу, когда они с Себастьяном уходили от горящего лагеря. И мысли, которые он гнал от себя, нахлынули с новой силой. Что, если Гробовщик знал? Что, если он сам отдал приказ? Что, если он хотел убить его родителей, а заодно и их с братом? Что, если он хотел обвинить Викторию, чтобы поднять восстание и занять трон? Но тогда почему он искал их? Почему летал на драконе над королевством, почему умолял Фрэнсис помочь, почему плакал, когда нашёл тело Клодии? Или это была ложь? Или он просто хотел найти их, чтобы убить самому? Он открыл глаза и посмотрел на колбу. Зелёное пламя пульсировало, и в его свете лицо Сиэля было бледным, как у мертвеца. — Танака, — позвал он, и голос его был глухим, чужим. Старый слуга появился из темноты, как всегда, бесшумно. Он стоял на пороге, и его лицо было непроницаемо. — Да, мой принц? — Что это? — Сиэль указал на ящики, на колбу с зелёным огнём. Танака молчал долго, очень долго. Потом сказал: — Дикий огонь. Его привезли сюда много лет назад. По приказу лорда Адриана. — Зачем? — голос Сиэля был ровным, но внутри всё кипело. — Не знаю, мой принц. Я только выполнял приказы. — Сколько его здесь? — Много. Но большая часть взорвалась в ту ночь. Это остатки. Сиэль смотрел на него, и в его единственном глазу горел холодный, тяжёлый огонь. — Уходи, — сказал он. — Оставь меня. Танака поклонился и исчез в темноте. Сиэль остался один. Он стоял, глядя на дикий огонь, и думал о том, что теперь, когда он нашёл эту комнату, он не сможет остановиться. Он должен узнать правду. Должен понять, кто убил его семью. Кто виноват. Кому мстить. А кому прощать. Или не прощать. Он не знал. Он не знал ничего. Только то, что этот огонь, который уничтожил его семью, хранился здесь, в его доме, по приказу человека, который теперь сидит на Железном троне. Он закрыл глаза, снова вспомнил. Рёв дракона в лесу, когда они с Себастьяном уходили от горящего лагеря. Гробовщик был там. Он был близко. Он искал их. Или… он искал их, чтобы убить? Чтобы довершить то, что начали сектанты? Но тогда почему он не догнал? Почему он не сжёг их, когда они были в лесу, беззащитные, слабые? Или он не знал, где они? Или он не хотел их убивать? Или… Или Себастьян пришёл раньше. Себастьян, который появился из ниоткуда, который спас его, который три года был рядом, который спал с Гробовщиком, который получил от него кинжал Винсента. Себастьян, который мог быть агентом Виктории. Который мог спасти его не для того, чтобы защитить, а для того, чтобы увести от Гробовщика. Чтобы сделать его своим. Чтобы… Сиэль сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он не знал. Он не знал ничего. Но он знал одно: он должен узнать правду. И он узнает её. От того, кто, возможно, убил его родителей. От того, кто, возможно, хотел убить его. От того, кто, возможно, всё это время лгал. Он вышел из подвала, и его шаги были твёрдыми, но внутри всё дрожало. Сырой, холодный воздух подвала остался за спиной, а вместе с ним и зелёное свечение, которое будет сниться ему ещё много ночей. Он шёл по коридорам, и его сапоги гулко отбивали шаг, и слуги, попадавшиеся навстречу, шарахались в стороны, потому что никогда не видели наследника таким. Его лицо было белым, как полотно, единственный глаз горел лихорадочным огнём, а губы были сжаты в тонкую, почти невидимую линию. Он не смотрел на них. Он смотрел только вперёд. Он нашёл Себастьяна в оружейной. Бастард сидел на низкой скамье, точил меч, и его движения были медленными, почти сонными. Вокруг на стенах висели мечи, копья, щиты, и в тусклом свете масляной лампы они отбрасывали длинные, причудливые тени. Пахло железом и маслом. Себастьян поднял голову, увидел его лицо и замер. Его рука, держащая точильный камень, застыла в воздухе, и в его серых глазах, обычно насмешливых, появилось что-то, что Сиэль не видел в нём никогда. Тревога. — Что случилось? — спросил бастард, и его голос был низким, напряжённым. — Мы летим в столицу, — ответил Сиэль, и его голос был ровным, но в этой ровности чувствовалась сталь. — Сейчас. — Зачем? — Я должен спросить у него. Узнать правду. Себастьян смотрел на него долгим взглядом. Он видел, как дрожат руки Сиэля, как его единственный глаз горит, как лицо бледно. Он видел, что этот мальчик нашёл что-то в подвале, что сломало в нём последнюю опору. Он хотел спросить, что именно, но не спросил. Потому что знал: если Сиэль не говорит, значит, не пришло время. Или он сам ещё не понял, что нашёл. — Хорошо, — сказал он, откладывая меч и поднимаясь. — Я с тобой. Он не стал спрашивать, будут ли они возвращаться. Не стал спрашивать, что будет, если правда окажется страшнее, чем они думают. Он просто взял свой плащ, висевший на гвозде, накинул на плечи и пошёл за Сиэлем. Они вышли во двор. Фантом ждал их, постукивая хвостом по камням, и его чёрная чешуя блестела в свете луны. Дракон чуял настроение хозяина и нервничал, выпуская из ноздрей струйки дыма, которые таяли в холодном воздухе. Его глаза с вертикальными зрачками, смотрели на Сиэля с той странной, почти человеческой тревогой, которая бывает у зверей, чувствующих беду. Сиэль подошёл к дракону, положил руку на его морду, и Фантом замер, прижался к ладони, как огромный пёс. — Всё будет хорошо, — сказал Сиэль, но в его голосе не было уверенности. Он взлетел на спину, легко, привычно, и Себастьян за ним. Кожаное седло было холодным, и ветер, поднявшийся с моря, трепал их волосы. Фантом расправил крылья, и их тень закрыла половину двора. Дракон оттолкнулся от земли, и его крылья взметнули тучу снежной пыли и пепла. Они поднялись в небо, и замок внизу стал маленьким, игрушечным, и огни в его окнах потухли, превратившись в крошечные точки. Ветер ударил в лицо: холодный, солёный, обжигающий. Сиэль сидел впереди, и его спина была прямой, напряжённой, как струна. Себастьян чувствовал, как дрожит его тело, как его руки, сжимающие поводья, побелели. Он хотел сказать что-то, спросить, но не стал. Он только обнял его крепче, прижался грудью к его спине, чувствуя, как бьётся сердце: часто, неровно, как у загнанного зверя. — Я с тобой, — сказал он, и ветер унёс его слова, но Сиэль услышал. Он не ответил, только кивнул, и его плечи чуть расслабились. Фантом летел быстро, разрезая облака, и земля внизу бежала, и море шумело, и где-то далеко, на горизонте, уже занимался рассвет. Небо было серым, низким, и первые лучи солнца, пробиваясь сквозь тучи, красили облака в розовый и золотой. Сиэль смотрел вперёд, на юг, где за горизонтом лежала Королевская Гавань, и думал о том, что этот день изменит всё. Что он наконец узнает, кто убил его родителей. Кто хотел убить его. Кто лгал ему все эти годы. Он думал о деде. О человеке, который был для него чужим, который стал королём. О человеке, который, возможно, спал с Себастьяном не потому, что любил, а потому, что был одинок. Или потому, что хотел приблизить к себе того, кто мог быть ему полезен. Или потому, что… Он не знал. Он ничего не знал. Он думал о Себастьяне, который сидел за его спиной, тёплый, живой, преданный. О том, как тот признавался в своих чувствах, как его глаза горели, когда он говорил о Гробовщике. И о том, как он сказал: «Я не смогу поднять на него руку». Сиэль сжал поводья так, что костяшки побелели. Он не знал, что делать с этой правдой. Не знал, как жить дальше, зная, что его единственный верный человек любит его врага. Фантом летел, и ветер свистел в ушах, и холод пробирал до костей. Себастьян прижимался к его спине, и его тепло было единственным, что согревало. Сиэль закрыл глаз, и перед ним встало лицо деда: израненное, со страшными зелёными горящими глазами, которые смотрели на него с той странной, пугающей тоской. И лицо брата: мёртвое, кукольное, пустое. И лицо матери, которая поправляла его плащ перед выходом. И лицо отца, который стоял у окна и смотрел на море. Он открыл глаз, и его взгляд стал твёрдым. Он не знал, что его ждёт в Красном замке. Не знал, поверит ли он деду, или дед ему. Не знал, сможет ли он смотреть на Себастьяна после того, как узнает правду. Но он знал одно: он должен лететь. Должен узнать. Должен закончить то, что началось в ту ночь, когда зелёный огонь сжёг его дом. Королевская Гавань показалась на горизонте чёрной точкой, и Сиэль направил дракона вниз. Город просыпался: зажигались огни, дым поднимался над трубами, где-то кричали торговцы, лаяли собаки. Но Сиэль не смотрел на город. Он смотрел на Красный замок, который высился в центре, чёрный, мрачный, как его дед. Он смотрел на башни, на стены, на тронный зал, где когда-то сидела Виктория, а теперь сидел Гробовщик. И думал о том, что там, в этих стенах, ждёт его правда. Или смерть. Или что-то ещё, чему он не давал имени. Красный замок встретил их тишиной. Не той тишиной, которая бывает в пустых залах, когда все разошлись по своим делам, а той, глухой, давящей, которая бывает перед грозой или после смерти. Фантом приземлился во внутреннем дворе, и его крылья подняли облако пыли, но стража не бросилась к ним, не выхватила мечи. Они стояли, как статуи, и смотрели прямо перед собой, и в их глазах не было ничего. Сиэль спрыгнул на землю, не дожидаясь, пока дракон успокоится. Он шёл к замку, и его шаги были твёрдыми, но внутри всё дрожало. Себастьян следовал за ним, и его рука лежала на рукояти меча, и он готов был ко всему. Внутри было темно. Свечи горели не везде, и тени от факелов плясали на стенах, делая коридоры похожими на лабиринт. Они шли к тронному залу, Сиэль знал, что Гробовщик там, знал, что он ждёт его. Или не ждёт. Ему было всё равно. Но в тронном зале его не было. Только Железный трон, пустой, холодный, и несколько слуг, которые замерли, увидев наследника. — Где король? — спросил Сиэль. — В малой гостиной, милорд, — ответил один из них, и голос его дрожал. — Он… он не один. Сиэль не стал спрашивать, кто с ним. Он пошёл туда, и Себастьян за ним, и их шаги гулко отдавались в пустоте. Дверь в малую гостиную была открыта. Сиэль вошёл и замер. У камина, в кресле, сидел Гробовщик. Он был в чёрном, без короны. В тусклом свете камина Сиэль увидел его спокойное бледное лицо. Гробовщик читал какую-то бумагу, он поднял голову и посмотрел на дверь. В его взгляде сверкнуло удивление. В его глазах, когда они встретились с Сиэлем, было что-то, что заставило сердце наследника сжаться. Не гнев. Не боль. Стыд. Но не это заставило Сиэля остановиться. А то, что он увидел следом. Рядом с Гробовщиком, у окна, стоял человек. Молодой, высокий, с синими волосами, которые падали на плечи прямыми, блестящими прядями. Он был красив: той холодной, кукольной красотой, которая не бывает у живых. Его лицо было безупречным: высокие скулы, прямой нос, чётко очерченные губы, бледная, фарфоровая кожа. Но глаза… Его глаза были открыты, и в них не было ничего. Ни боли, ни радости, ни узнавания. Только пустота. Такая глубокая, такая абсолютная, что, глядя в них, можно было провалиться, как в бездонный колодец. Он стоял неподвижно, как статуя, и его руки висели вдоль тела, пальцы были слегка согнуты, как у манекена. Он был одет в тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой. Сиэль узнал эту одежду. Он помнил каждую нитку, каждую пуговицу, потому что в ту ночь, когда их схватили, Висэль был в этом камзоле. Он помнил, как кровь заливала серебряную вышивку, делая её чёрной. Теперь вышивка была чистой, но сам камзол выглядел так, будто его надели на мёртвое тело, безупречный, но чужой. Висэль стоял у окна, и его лицо было повёрнуто к стеклу, но он не смотрел на улицу. Он смотрел в пустоту, и его синие глаза, когда-то живые, полные огня и любопытства, теперь были стеклянными, как у куклы. На его губах застыла лёгкая, едва заметная улыбка, не та, которой он улыбался брату, когда они играли в рыцарей, а механическая, застывшая, как будто кто-то приклеил её к лицу. Он не дышал. Или дышал так тихо, что это было незаметно. Он не моргал. Его грудь не поднималась. Он был живым, или то, что от него осталось, и мёртвым одновременно. Сиэль узнал его. Узнал бы из тысячи. Это было лицо, которое он видел каждую ночь в кошмарах, которое звало его из темноты, которое улыбалось ему в последний раз, когда нож опускался на грудь. Это был Висэль. Его брат. Его старший брат, который должен был быть мёртв. — Нет, — прошептал Сиэль, и его голос был чужим, тонким, как у ребёнка. — Нет, нет, нет… Он попятился, и его нога за что-то зацепилась, и он чуть не упал, но Себастьян, стоявший за спиной, подхватил его. — Сиэль, — сказал бастард, и его голос был напряжённым, но он не знал, что сказать. Он тоже смотрел на Висэля, и его глаза, обычно насмешливые, сейчас были широко раскрыты от ужаса. Он видел мёртвых. Он видел убитых. Он видел тела, которые разрубали на части, и лица, которые превращались в кровавое месиво. Но такое: живая кукла, стоящая у окна и улыбающаяся пустоте, он видел впервые. Его рука, лежащая на рукояти меча, дрожала. — Что… — начал он, и его голос сорвался. — Что это? Человек у окна не пошевелился. Его глаза смотрели прямо перед собой, и в них не было узнавания, не было жизни, не было ничего. Только пустота. Гробовщик медленно поднялся из кресла. Его движения были осторожными, как у человека, который боится спугнуть дикого зверя. Он смотрел на Сиэля, и в его глазах, было что-то странное, что-то очень нехорошее, что Себастьян невольно шагнул вперёд, заслоняя собой наследника. — Ты не должен был видеть это, — сказал он. — Что ты сделал? — голос Сиэля был чужим, хриплым. — Что ты сделал с ним? — Я спас его, — ответил Гробовщик. — Или то, что от него осталось. — Спас? — Сиэль шагнул вперёд, и его единственный глаз горел. — Ты называешь это спасением? Он мёртв! Он умер у меня на глазах! Я видел, как его убивали! — Он был мёртв, — голос Гробовщика был ровным, но в нём чувствовалась тяжесть. — Но мейстер Отелло смог… вернуть его. — Вернуть? — Сиэль засмеялся, и в этом смехе было что-то страшное. — Это не возвращение. Это кукла. Марионетка, которую ты дёргаешь за ниточки. Гробовщик молчал. Он смотрел на внука, и в его глазах было что-то, что Сиэль не мог прочитать. — Зачем? — спросил Сиэль. — Зачем ты это сделал? — Я хотел вернуть то, что потерял, — ответил Гробовщик. — Я хотел… — Ты хотел наследника, — перебил Сиэль. — Наследника, который будет послушным. Который не спорит. Который не уходит. Который… Сиэль вдруг замер. В его глазах вспыхнуло осознание. Он посмотрел на Гробовщика и выдохнул. — Ты знал… Ты с самого начала знал, что я не Висэль. Ты знал, что старший наследник погиб, и поэтому… Ты считаешь меня недостойным на роль наследника Железного трона. Гробовщик не ответил. Он стоял, опустив плечи, и его лицо было серым, как пепел. — Почему ты не рассказал мне? — голос Сиэля дрогнул. — О том, что ты сделал с Висэлем. Почему я должен был узнать об этом сам? Почему ты не сказал мне о нём за все эти годы? Гробовщик горько усмехнулся. В его усмешке не было издёвки — только боль и какая-то древняя, выжженная усталость. — Я хотел, — сказал он, и его голос был глухим, как из-под земли. — Я хотел сказать тебе ещё тогда. В тронном зале. Я окликнул тебя, помнишь? Я протянул руку. Я хотел… Я хотел рассказать тебе, что нашёл тело твоего брата. Посоветоваться. Решить что-то вместе. Похоронить или попытаться воскресить. Но ты ушёл. Ты отвернулся и ушёл, даже не взглянув на меня. Сиэль замер. — А потом? — спросил он, и его голос сорвался. — А потом ты три года избегал меня, — ответил Гробовщик. — Ты не отвечал на письма. Ты уезжал, когда я приезжал. Уходил, когда я подходил. Ты смотрел на меня, как на чужого. Как я мог рассказать? Когда ты даже говорить со мной не хотел? В комнате повисла тишина. Только потрескивал камин, да где-то далеко, в другой части замка, хлопали двери. Сиэль стоял, глядя на деда, и его единственный глаз был полон боли. — Ты мог попытаться, — прошептал он. — Ты мог… — Я пытался, — перебил Гробовщик. — Каждый раз. Каждый раз, когда ты приезжал в столицу. Каждый раз, когда я писал. Но ты не хотел слушать. Ты не хотел меня видеть. И теперь ты обвиняешь меня в том, что я молчал? В том, что я принял решение сам, и оно тебе не нравится? Сиэль молчал. Его руки дрожали, и он сжал их в кулаки, чтобы унять эту дрожь. — Я не знал, — сказал он наконец. — Я не знал, что ты хотел… — А что ты знал? — спросил Гробовщик, и в его голосе не было злости. Только усталость. — Ты знал, что я искал вас. Ты знал, что я хотел поговорить с тобой. Но ты не хотел знать больше. Ты боялся. Боялся меня или мысли о том, что я не безумен, что я не тиран, что я могу стать твоей семьёй. Сиэль хотел возразить, но не нашёл слов. Он только стоял, глядя на деда, и чувствовал, как внутри него рушится что-то, что он строил годами. И как на его месте вырастает что-то новое: тяжёлое, горькое, но, может быть, более настоящее. Гробовщик молчал. Он поднял взгляд и посмотрел, но не на Сиэля, а на Себастьяна. Бастард стоял в ужасе, не веря своим глазам, отказываясь принимать увиденное. Он смотрел на Гробовщика в ответ и чувствовал нарастающий в груди страх. Кто этот мужчина? Он не знал этого короля, воскресившего внука. Себастьян не узнавал его. А, возможно, он никогда его и не знал. Висэль вдруг повернул голову. Медленно, плавно, как заводная игрушка. Его глаза, синие, пустые, смотрели на Сиэля, и в них не было ничего. Ни любви, ни ненависти, ни узнавания. Только пустота. Такая глубокая, что у Сиэля перехватило дыхание. — Эйсэль, — прошептал он. — Это я. Висэль. Твой брат. Я вернулся. Я дома. Сиэля передёрнуло и он отступил на несколько шагов назад. Себастьян выхватил кинжал, готовый атаковать или защитить, если потребуется. Такого просто не могло быть. Это всё казалось страшным сном. — Он не дышит, — прошептал Сиэль, отступая. — Он не дышит, но он стоит и говорит. Как… как… — Отелло проводил эксперименты, — сказал Гробовщик, и его голос был ровным, но в нём чувствовалась тяжесть. — По моему приказу. Он вернул тело к жизни. Но не душу. Душа ушла. Навсегда. — Зачем? — Сиэль повернулся к деду, и его лицо было мокрым от слёз, которых он не замечал. — Зачем ты это сделал? Чтобы у тебя был наследник? Ты о нём тогда говорил в зале совета? Чтобы я не был нужен? Чтобы… — Чтобы ты не был один, — перебил Гробовщик, и его голос сорвался. — Я думал… я думал, что если ты увидишь брата, если он будет рядом, тебе станет легче. Я думал, что ты обрадуешься. Я думал… — Обрадуюсь? — Сиэль засмеялся, и в его смехе было что-то страшное. — Ты превратил моего брата в чудовище, и ты думал, что я обрадуюсь? — Он не чудовище, — сказал Гробовщик, и его голос стал твёрже. — Он просто… пустой. Но он не причинит тебе вреда. Он не причинит никому вреда. — Он уже причинил! — крикнул Сиэль. — Он причинил мне боль, когда я увидел его! Он причинил мне боль, когда я понял, что ты сделал! Ты… ты хуже Виктории. Ты хуже сектантов. Ты… Он замолчал, не договорив. Его голос сорвался, и он отвернулся, чтобы не видеть лица брата, лица деда, лица Себастьяна, который стоял у двери и смотрел на него с такой болью, что у него перехватывало дыхание. Себастьян смотрел на Висэля, и его глаза были полны ужаса. Он видел, как тот стоит у окна, неподвижный, с застывшей улыбкой, и его серебряные волосы блестят в свете камина. Он видел, как его грудь не поднимается, как его глаза не моргают. И он понял, что это не воскрешение. Это не спасение. Это надругательство. Над смертью, над жизнью, над памятью. Он перевёл взгляд на Гробовщика, и в его глазах было что-то, чего король не видел в нём никогда. Не страх. Не отвращение. Понимание того, что этот человек, который был для него любовью, который стал для него всем, этот человек потерял не только жену, не только сына, но и себя. И что кукла у окна — это не наследник. Это памятник его безумию. — Ваше Величество, — сказал Себастьян, и его голос был тихим, но в этой тишине он прозвучал как приговор. — Что Вы наделали? Гробовщик смотрел на него, и его зелёные глаза, полные боли и отчаяния, не могли ответить. Он открыл рот, но не нашёл слов. Он только покачал головой и отвернул голову, смотря на Висэля. На своё творение. Его плечи дрожали, и в этой дрожи было что-то детское, беззащитное, что Сиэль никогда в нём не видел. Но он не почувствовал жалости. Только холодную, тяжёлую пустоту. Они не смотрели друг на друга, и в этой тишине было всё, что они не сказали друг другу за все эти годы. Всё, что накопилось, всё, что болело, всё, что гнило внутри, как старая рана, которую не лечили, а только прижигали железом. Сиэль стоял, и его единственный глаз горел, и он чувствовал, как слёзы, которых он не проливал три года, подступают к горлу, но он сдерживал их. Не здесь. Не сейчас. Не перед ним. — Ты убил их, — вдруг сказал Сиэль, и голос его был тихим, но в этой тишине он прозвучал как удар кнута. — Ты убил моих родителей. Гробовщик замер. Он медленно повернул голову и в ужасе посмотрел на Сиэля, не поверив услышанному. — Что? — переспросил Гробовщик, и его голос был чужим, хриплым, как будто он не узнавал своего внука. — Что ты сказал? — Дикий огонь, — продолжал Сиэль, и его голос становился всё громче, всё твёрже. — Он хранился на Драконьем Камне. По твоему приказу. Ты приказал держать его там. Годами. Ты, Клодия, Отелло — вы вывозили его из столицы и прятали в подвалах моего дома. В подвалах, где я играл в детстве. Где моя мать читала мне сказки. Где мой отец учил меня держать меч. Ты приказал хранить смерть под нашими ногами. — Я приказал хранить его, чтобы защитить вас! — Гробовщик подался вперёд, и его голос стал громче, отчаяннее. — Виктория хотела уничтожить нашу семью. Она собирала армию, она искала союзников, она… Дикий огонь был единственным оружием, которое могло остановить её. Я не знал, что он взорвётся! Я не знал, что она пошлёт своих людей! — Не знал? — Сиэль шагнул к нему, и его единственный глаз горел таким огнём, что Гробовщик невольно отшатнулся. — Или не знал, но надеялся? Или знал, но решил, что это будет хорошим поводом? Твоя невестка, твой сын, твои внуки — всего лишь пешки в твоей игре? — Ты не понимаешь! — Гробовщик подошёл ближе, и его руки дрожали. Он шагнул к внуку, и его лицо, искажённое шрамом и болью, было близко, совсем близко. — Я искал вас! Я летал над королевством, я обыскивал каждый угол, каждый лес, каждую деревню! Я не спал ночами, я не ел, я… я сжёг флот, который встал у меня на пути! Я убивал, чтобы найти вас! — Чтобы спасти? — Сиэль засмеялся, и в этом смехе было что-то страшное. — Или чтобы убить? Чтобы сделать такими же, как он? Он указал на Висэля, который стоял у окна, неподвижный, пустой. Его стеклянные глаза смотрели в пустоту, и его застывшая улыбка была страшнее любого крика. — Я не хотел этого, — сказал Гробовщик, и его голос сорвался, превратившись в шёпот. — Я хотел вернуть его. Я думал… я думал, что если смогу вернуть его, то смогу вернуть и тебя. Что вы оба будете рядом. Что я смогу защитить вас. Что я… — Что? — спросил Сиэль, и его голос был полон горечи. — Что ты хотел? Чтобы у тебя был наследник, который не будет спорить? Который не будет задавать вопросов? Который будет делать то, что ты скажешь? Который будет стоять у окна и улыбаться, пока ты правишь? — Я хотел, чтобы ты был рядом, — ответил Гробовщик, и его голос был таким тихим, что Сиэль едва расслышал. — Я хотел, чтобы вы оба были рядом. Чтобы я мог смотреть на вас и знать, что я не один. Что я не всё потерял. Я хотел защитить вас. Знать, что я могу защитить вас. — Защитить? — Сиэль шагнул к нему, и его лицо было близко, совсем близко. — Ты убил мою мать. Ты убил моего отца. Ты позволил убить моего брата. И теперь ты говоришь, что хотел защитить? Что ты не всё потерял? Ты потерял всё в тот момент, когда приказал привезти Дикий огонь в мой дом. — Я не убивал их! — Гробовщик ударил кулаком по столу, и бумаги разлетелись, и чернильница опрокинулась, заливая пергаменты чёрными, маслянистыми лужами. — Я не знал, что огонь взорвётся! Я не знал, что Виктория пошлёт своих людей! Я не знал, что… — А что ты знал? — спросил Сиэль, и его голос был ледяным. — Ты знал, что Дикий огонь хранится в моём доме. Ты знал, что Виктория хочет избавиться от моих родителей, потому что они были слишком сильны, слишком независимы. Ты знал, что она… — Я ничего не знал! — крикнул Гробовщик, и его голос сорвался на крик, на хрип, на что-то звериное. — Я мог только искать вас, когда всё уже произошло! — И нашёл? — Сиэль посмотрел на Себастьяна, который стоял у двери, и в его единственном глазу было что-то, что заставило бастарда похолодеть. — Или тебя опередили? — Ты про него? — Гробовщик перевёл взгляд на Себастьяна, и в его глазах загорелся гнев — такой же, как у Сиэля, такая же ярость, такое же отчаяние. — Ты думаешь, он тебя спас? Он — шпион. Он работал на Викторию. Он избранник Красного Бога! Он… — Я знаю, — перебил Сиэль, и его голос стал тише. — Я знаю, что он мог быть подослан. Я знаю, что он мог спасти меня не для того, чтобы защитить, а для того, чтобы увести от тебя. Я знаю всё это. Но он спас меня. Он был рядом три года. Он рисковал своей жизнью ради меня. А ты… ты даже не пришёл на мои именины. Гробовщик смотрел на него, и его лицо, искажённое шрамом, было лицом человека, которого ударили ножом в сердце. — Я не доверяю ему, — сказал Гробовщик, и его голос стал твёрже. — Я не доверяю тебе, пока ты с ним. — А трахаться с ним тебе отсутствие доверия не мешает? — фыркнул Сиэль, сощурившись. Гробовщик вздрогнул и отстранился назад, не найдясь с ответом. — И что? — продолжил Сиэль. — Ты сделаешь наследником эту марионетку? Он указал на Висэля, который стоял у окна, неподвижный, пустой, с застывшей улыбкой, которая была страшнее любого проклятия. Его волосы блестели в свете камина, и его стеклянные глаза смотрели на Сиэля, но не видели его. Гробовщик смотрел на внука, на его лицо, на его единственный глаз, в котором была такая боль, такая ненависть, такое отчаяние, что он не мог выдержать этого взгляда. Он перевёл глаза на Висэля, на его пустую, красивую кукольную маску, и его сердце разрывалось. — Если придётся, — сказал он, и голос его был глухим, как из-под земли. — Если ты не хочешь быть наследником, если ты предпочитаешь бастарда, который спал с твоим врагом, если ты… — Моим врагом? — Сиэль засмеялся, и в этом смехе было что-то страшное. — Ты мой враг. Ты, который убил мою семью. Ты, который сделал из моего брата куклу. Ты, который… Он не договорил. Он повернулся и пошёл к выходу. Его шаги были тяжёлыми, как у человека, который нёс на плечах весь мир, и этот мир давил, ломал, превращал в пыль. — Сиэль! — крикнул Гробовщик, но он не обернулся. Его спина была прямой, и только плечи чуть дрожали. Он вышел в коридор, и Себастьян за ним, и дверь закрылась с глухим, тяжёлым стуком. В гостиной Гробовщик стоял, глядя на закрытую дверь, и его руки дрожали, и его губы шевелились, но он не мог произнести ни слова. Рядом, у окна, стоял Висэль, и его пустые глаза смотрели в пустоту. — Ты не должен был это видеть, — сказал Гробовщик, и его голос был тихим, почти неслышным. — Никто не должен был видеть. Только не сейчас. Он повернулся к Висэлю, подошёл к нему, и его рука, дрожащая, протянулась к лицу внука. Он коснулся его холодной, фарфоровой щеки, и пальцы замерли. — Что мне делать? — спросил он, и его голос был полон такой боли, что, казалось, она разорвёт его изнутри. — Что мне делать с ним? С тобой? С собой? Как мне жить с тем, что я сделал? Как мне смотреть в глаза Сиэлю, когда он знает? Как мне… Он не договорил. Его голос сорвался, и он опустился на колени, прямо на холодный каменный пол, и закрыл лицо руками. Его плечи тряслись, и из его горла вырывались глухие, сдавленные звуки, похожие на рыдания. Но слёз не было. Он выплакал их семнадцать лет назад. Висэль стоял, глядя на стену, и его застывшая улыбка была спокойной, безмятежной, как у младенца, который ничего не знает о боли, о смерти, о предательстве. Он не двигался, не дышал, не слышал. Он был куклой. Идеальной, красивой, пустой куклой, которая улыбалась пустоте. Гробовщик поднял голову, посмотрел на него, и в его глазах была такая тоска, что, казалось, она заполнила всю комнату. — Прости, — прошептал он. — Прости меня, Висэль. Я не должен был. Я не должен был… Он не закончил. Он не знал, что должен был и чего не должен. Он знал только, что теперь, когда правда открылась, он не сможет смотреть на Сиэля. Не сможет смотреть на Себастьяна. Не сможет смотреть на себя. Потому что правда была страшнее лжи. Потому что правда могла разрушить всё. Потому что правда… была не нужна. Он остался сидеть на полу, у ног куклы, которая когда-то была его внуком, и смотрел на огонь, который догорал в камине. Угли шипели, и тени плясали на стенах, и в этой тишине, в этой пустоте, было только одно: голос Сиэля, который обвинял его в убийстве. И кукла, которая улыбалась. Улыбалась вечно, как будто ничего не случилось. Как будто мир не рухнул. Как будто всё было хорошо.