Глава 22. Склад королевы

Сиэль вышел из малой гостиной, и его шаги были тяжёлыми, как у человека, который нёс на плечах непосильную ношу. Себастьян шёл за ним, не решаясь заговорить. В коридоре было тихо, и только их шаги гулко отдавались в пустоте, и где-то далеко, в другой части замка, хлопали двери и переговаривались слуги. Свечи горели не везде, и тени от факелов плясали на стенах, делая коридоры похожими на лабиринт, из которого нет выхода. — Я должен побыть один, — сказал Сиэль, не оборачиваясь. Его голос был глухим, чужим, как будто он говорил не с Себастьяном, а с кем-то, кто был далеко. — Найди меня позже. Себастьян хотел возразить, хотел сказать, что не стоит бродить одному по замку, где каждый угол может скрывать опасность. Но он посмотрел на спину Сиэля: прямую, напряжённую, на его плечи, которые чуть дрожали, и не стал. Он кивнул, хотя знал, что Сиэль не видит, и остался стоять у колонны, глядя, как тот уходит в темноту коридора. В его груди разрасталось что-то тяжёлое, тревожное, похожее на предчувствие беды. Сиэль брёл по замку, не зная, куда идти. Ноги сами несли его по коридорам, мимо знакомых дверей, мимо портретов предков, мимо тех мест, где когда-то играли они с Висэлем. В голове было пусто, и только одна мысль билась, как птица в клетке: кукла. Брат стал куклой. Марионеткой, которую дёргают за ниточки. И дед, который обещал спасти, сделал это. Или не спасти, а использовать. Он не знал. Он ничего не знал. Он вспоминал лицо Висэля: холодное, красивое, с застывшей улыбкой, которая была страшнее любого крика. Он вспоминал его глаза: синие, когда-то живые, полные огня и любопытства, а теперь пустые, как два стеклянных шарика. И внутри него всё переворачивалось от ужаса, от отвращения, от понимания того, что его брат, его близнец, та часть его самого, которую он потерял, теперь стал чудовищем. Красивым, пустым, вечно улыбающимся чудовищем. Он думал о Гробовщике. О том, как тот стоял у кресла, с этим уродливым шрамом на лице, с дрожащими руками, с глазами, полными боли. О том, как он кричал: «Я искал вас!» — и в его голосе было такое отчаяние, что Сиэль почти поверил. Почти. Но потом он смотрел на Висэля, и вера умирала. Как можно верить человеку, который сделал из твоего брата куклу? Как можно простить того, кто превратил память в поругание? Он думал о Себастьяне. О том, как тот стоял у двери, бледный, с широко раскрытыми глазами, и его рука лежала на рукояти меча, как он выхватил его. Он просто смотрел, и в его взгляде был ужас. Настоящий, живой ужас. Не перед Гробовщиком, перед тем, что он увидел. И Сиэль вдруг понял, что Себастьян, который всегда казался неуязвимым, который шутил даже перед смертью, тоже боится. Не за себя. За него. За них всех. Он свернул в боковой коридор, потом в другой, потом спустился по лестнице, которая вела в нижние уровни замка. Здесь было холодно и сыро. Стены были сложены из чёрного камня, и на них выступила влага, поблёскивая в тусклом свете редких факелов. Воздух пах плесенью, старой кровью и ещё чем-то сладковатым, приторным: запахом, который он узнал бы из тысячи. Дикий огонь. Или смерть. Он не знал. Он не знал, зачем пришёл сюда, может быть, потому что здесь было темно и тихо, и никто не искал его в этих забытых помещениях. Он шёл, и его рука скользила по стене, и вдруг пальцы наткнулись на дверь. Тяжёлую, дубовую, окованную железом. Петли проржавели, и на них висела старая, ржавая цепь с замком. Замок был старым, простым, и Сиэль, сам не зная как, открыл его: то ли подобрав подходящую отмычку из своих карманов, то ли просто рванув с такой силой, что железо не выдержало. Он не помнил. Он помнил только, как дверь открылась с протяжным, жалобным скрипом, как будто жаловалась на то, что её потревожили. Внутри было темно. Сиэль постоял на пороге, привыкая к темноте, и его рука нашла подсвечник с догорающим огарком свечи. Он зажёг её от факела, висевшего у входа, и слабый, жёлтый свет упал на полки, на ящики, на сундуки. Здесь было много вещей, слишком много для обычного склада. Алые ткани, выцветшие от времени, пыльные, с затхлым запахом. Статуэтки богов с лицами, которые он видел в кошмарах: искажённые, звериные, с горящими глазами. Книги в кожаных переплётах, с непонятными знаками на обложках, похожими на змей, на пламя, на рваные раны. И алтарь. Маленький, переносной, из чёрного дерева, с вырезанным на нём пламенем, которое, казалось, горело даже в темноте. Сиэль замер. Он узнал эти символы. Он видел их в лагере, где держали его и брата. Видел их на алтаре, где убили Висэля. Видел их в кошмарах, которые снились ему каждую ночь, они плясали перед глазами, когда он просыпался в холодном поту, и не исчезали, даже когда он открывал глаз. Это были вещи культа Красного Бога. Культа, который едва не убил его. Культа, который забрал его брата. Культа, которому служила королева Виктория. — Что это? — спросил он, и голос его был чужим, хриплым, как будто он говорил не сам с собой, а с кем-то, кто прятался в тенях. Из темноты выступил слуга. Старик, сгорбленный, с морщинистым лицом, на котором страх смешивался с усталостью. Он был одет в простую серую робу, и его руки, покрытые старческими пятнами, дрожали. Он поклонился, и его глаза, выцветшие, бледные, смотрели на наследника с той странной, животной покорностью, которая бывает у людей, привыкших к страху. — Это вещи королевы Виктории, милорд, — сказал он, и его голос был тонким, дрожащим, как струна, которая вот-вот лопнет. — После смерти её мужа, принца Альберта, она… она ударилась в веру. Красного Бога. — Зачем ей это? — спросил Сиэль, и его единственный глаз впился в лицо старика. — Зачем ей культ, который убивает детей? Зачем ей эти книги, эти алтари, эти… — он указал на статуэтки, на которых застыли звериные морды, — эти чудовища? Слуга молчал. Он смотрел на пол, на пыльные доски, и его руки тряслись так сильно, что Сиэль услышал, как стучат его зубы. — Говори, — приказал Сиэль, и в его голосе зазвенела сталь. — Я не причиню тебе вреда. Но если ты будешь молчать, я узнаю правду от тебя или от кого-то другого. Выбирай. Старик поднял голову, и в его глазах были слёзы, не от жалости, а от страха и облегчения одновременно. Он ждал этого дня. Дня, когда кто-то спросит. Дня, когда он сможет сказать правду. — Она хотела вернуть его, — прошептал он, и его голос сорвался. — Принца Альберта. Он умер молодым, от лихорадки. Она не могла смириться. Она искала способы вернуть его. Сначала молилась Семерым, потом старым богам, потом… потом нашла Красного Бога. Она верила, что он может воскрешать мёртвых. Что если принести ему жертву… самую ценную… кровь дракона… Сиэль смотрел на него, и в его голове всё вставало на свои места. Виктория, которая запретила Гробовщику искать их. Виктория, которая обещала найти, но не нашла. Виктория, которая держала в подвале вещи культа, которому он и его брат были принесены в жертву. Она не хотела их спасать. Она хотела, чтобы они умерли. Чтобы Висэля убили на алтаре. Чтобы его тоже убили. Чтобы кровь Таргариенов пролилась ради чужого бога. Чтобы вернуть своего мёртвого мужа. — Уходи, — сказал он слуге, и его голос был глухим, как из-под земли. — Ты свободен. Иди и не говори никому, что видел меня здесь. Старик поклонился, и его ноги подкашивались, когда он шёл к выходу. Он исчез в темноте, и его шаги затихли, и Сиэль остался один. Совсем один, среди вещей культа, среди алых тканей и чёрных статуэток, среди книг, которые шептали о смерти и воскрешении. Он стоял, и свеча в его руке догорала, и тени плясали на стенах, и в этом пляске ему чудились лица. Лицо Висэля: живое, смеющееся, каким он был когда-то. Лицо Гробовщика: израненное, с зелёными глазами, полными боли. Лицо Виктории: холодное, надменное, с тонкими губами, которые шептали молитвы Красному Богу. Лицо Себастьяна: красноглазое, насмешливое, но сейчас такое серьёзное, такое испуганное. Он думал о том, что его родители погибли из-за безумной королевы, которая хотела воскресить мужа. Что его брата убили на алтаре, чтобы кровь Таргариенов пролилась ради чужого бога. Что его самого должны были убить, но спасли. Спас Себастьян. Бастард, который появился из ниоткуда. Бастард, который мог быть агентом Виктории. Или не мог. Он не знал. Он закрыл глаз, и перед ним встало лицо Гробовщика. Деда, который искал их. Деда, который нашёл тело его брата и превратил его в куклу. Деда, который обвинял Себастьяна в шпионаже. Деда, который сказал, что не доверяет ему. Он не знал, кому верить. Виктории, которая оказалась фанатиком. Гробовщику, который скрывал правду. Себастьяну, который спал с его врагом и скрывал всё о своём прошлом. Он не знал ничего. Только то, что правда, которую он искал, оказалась страшнее, чем он думал. И что теперь, когда он знал, что Виктория была одержима культом, а Гробовщик хранил Дикий огонь в его подвалах, он не мог понять, кто из них виноват в смерти его родителей. Может быть, оба. Может быть, никто. Может быть, правда была где-то посередине, в той серой, размытой зоне, где нельзя отличить добро от зла. Он открыл глаз и посмотрел на алтарь. Маленький, чёрный, с вырезанным пламенем. Он вспомнил, как стоял на коленях перед таким же алтарём, как старик с обожжённым лицом подносил нож к груди Висэля. Как он кричал, как просил, как молил. И как никто не услышал. Ни боги, ни люди. Только Себастьян. Бастард, который вытащил его из клетки. Бастард, который теперь спал с его дедом. Бастард, который, возможно, тоже лгал. Сиэль вздохнул, задул свечу и вышел. В коридоре было темно, и он шёл на ощупь, и его рука скользила по стене, и он думал о том, что теперь, когда он знает правду о Виктории, он должен узнать правду о Гробовщике. О том, зачем он хранил дикий огонь. О том, знал ли он, что Виктория пошлёт сектантов. О том, хотел ли он убить его родителей. И о том, сможет ли он, Сиэль, простить его. Или убить. Он не знал. Он только знал, что больше не может ждать.

***

Сиэль вышел со склада, и его шаги затихли в глубине коридора. Себастьян остался стоять у колонны, глядя ему вслед, и чувствовал, как в груди разрастается что-то тяжёлое, тревожное. Он не знал, что Сиэль нашёл в той комнате, но видел его лицо: белое, как полотно, с горящим единственным глазом. Видел, как дрожали его руки, как он сжимал кулаки, чтобы унять эту дрожь. И понимал, что этот мальчик, который стал ему ближе, чем кто-либо, сейчас на грани. На грани безумия, на грани отчаяния, на грани чего-то, что может разрушить его окончательно. Он прислонился к стене, закрыл глаза и попытался собраться с мыслями. Слишком много всего случилось за последние часы. Слишком много правды, слишком много лжи, слишком много боли. Висэль — живая кукла с пустыми глазами и застывшей улыбкой. Гробовщик — король, который оказался безумцем, творящим чудовищные вещи во имя любви. Сиэль — наследник, который только что потерял последнюю надежду на то, что его семья может быть спасена. А он сам, Себастьян Сноу, бастард с Севера, который когда-то спас мальчика из клетки, теперь стоял в коридоре Красного замка и не знал, что делать дальше. Он думал о Гробовщике. О том, как тот смотрел на него в малой гостиной: с болью, с отчаянием, с чем-то, что было похоже на мольбу. О том, как его руки дрожали, когда он закрывал лицо. О том, как Гробовщик обвинил его в шпионаже. И Себастьян не знал. Не знал, как помочь этому старику, который стал для ним чем-то большим, чем просто король. Не знал, как быть с Сиэлем, который сейчас брёл по замку, разбитый, потерянный. Он думал о том, что, возможно, ему не место здесь. Что он, бастард без роду и племени, ввязался в дела, которые выше его понимания. Что его чувства к Гробовщику — это слабость, которая может погубить всех. Но он не мог от них отказаться. Не мог забыть, как этот человек смотрел на него в шатре, как шептал его имя во сне, как прижимался к нему в темноте. Не мог. Он открыл глаза и посмотрел вдоль коридора. Там было пусто. Только тени от факелов плясали на стенах, и где-то далеко капала вода, и этот мерный, тоскливый звук напоминал плач. Он подумал о том, чтобы пойти за Сиэлем, найти его, сказать, что всё будет хорошо. Но он знал, что это ложь. Ничего не будет хорошо. Никогда. И вдруг он услышал шаги. Тяжёлые, размеренные, множественные. Они шли из-за поворота, и с каждым мгновением становились всё громче. Себастьян напрягся, его рука легла на рукоять меча, но он не выхватил его. Не здесь. Не сейчас. Из-за угла вышли рыцари. Четверо. В полных доспехах, с забралами, опущенными на лица. На их плащах алели драконы Таргариенов, а на поясах висели тяжёлые мечи. Они шли быстро, слаженно, как те, кто привык выполнять приказы не задумываясь. Себастьян узнал их: это были королевские гвардейцы, личная стража Гробовщика. — Себастьян Сноу? — спросил один из них, и голос его был глухим, безликим. — Я, — ответил бастард, и его голос был спокоен, хотя внутри всё напряглось. — Король требует вас. Немедленно. — Я не пойду, — сказал Себастьян, и его рука сильнее сжала рукоять меча. — Это не просьба, — ответил рыцарь, и двое других шагнули вперёд. Себастьян оценил расстояние. Четверо против одного. В узком коридоре, без пространства для манёвра. Он мог бы убить одного, может быть, двоих, но остальные достали бы его. А если он убьёт королевских гвардейцев, это будет измена. И тогда ему не поздоровится. Ни ему, ни Сиэлю. — Хорошо, — сказал он, убирая руку с меча. — Я пойду. Но без цепей. Рыцари переглянулись. Тот, что говорил, кивнул. — Без цепей, — согласился он. — Пока. Они взяли его под руки не грубо, но твёрдо, и повели по коридору. Себастьян не сопротивлялся. Он шёл, и его шаги были ровными, и только сердце колотилось где-то в горле. Он думал о том, что Гробовщик, наверное, узнал что-то. Что-то, что заставило его вызвать стражу. Что-то, что могло разрушить всё, что было между ними. Или подтвердить. Они шли долго, мимо знакомых залов, мимо портретов предков, мимо тех мест, где он уже бывал. Себастьян смотрел по сторонам и запоминал путь. На всякий случай. Мало ли что. Наконец они остановились у двери в кабинет Малого совета. Рыцари посторонились, и один из них открыл дверь. — Входите, — сказал он. Себастьян вошёл. Гробовщик стоял у окна, глядя на море. Снаружи уже стемнело, и в чёрной воде отражались огни Королевской Гавани: тысячи маленьких, дрожащих огоньков, похожих на звёзды, упавшие в пучину. Он стоял неподвижно, и его лицо, израненное, без повязок, было спокойным, но руки, сжатые за спиной, дрожали. Он ждал. Ждал уже давно, с того самого момента, как отправил гвардейцев. Знал, что Себастьян не станет сопротивляться. Знал, что он придёт. И боялся этого. Дверь открылась, и вошёл Себастьян. Он остановился на пороге, не переступая, и его тень упала на каменный пол, длинная, чёрная, как крыло дракона. Он не поклонился, не поздоровался. Просто стоял, скрестив руки на груди, и ждал. Его лицо было спокойным, но в серых глазах горел холодный, насмешливый огонь. — Закрой дверь, — сказал Гробовщик, не оборачиваясь. — Как скажете, Ваше Величество, — ответил Себастьян, и в его голосе прозвучала та лёгкая, неуловимая насмешка, которая всегда сводила короля с ума. Дверь закрылась с глухим стуком. Себастьян не двинулся с места, прислонился к косяку, и его поза была расслабленной, почти вызывающей. Он смотрел на спину Гробовщика, на его плечи, которые чуть дрожали, и ждал. — Ты знаешь, зачем я тебя позвал, — сказал король, и голос его был глухим, как из-под земли. — Догадываюсь, — ответил бастард. — Хочешь узнать, кто я. Откуда. Что мне нужно. Может быть, даже то, что я чувствую. — Он усмехнулся. — Всё как в тот раз, только декорации другие. Гробовщик медленно повернулся. В свете свечей его лицо было страшным. Глаза горели тем же безумным пламенем, что и в тот день, когда он убивал Викторию. Но сейчас в них было нечто другое. Не гнев. Боль. — Я хочу правду, — сказал он, и его голос дрогнул. — Всю. Сейчас. Если ты солжёшь, я узнаю. И тогда… — Что? — перебил Себастьян, и в его голосе зазвенела сталь. Он отлепился от косяка, сделал шаг вперёд, и его тень упала на лицо короля. — Казнишь меня? Убьёшь, как убил королеву? Как убил всех, кто стоял на твоём пути? Или, может быть, превратишь в куклу, как своего внука? У тебя это хорошо получается. Гробовщик побледнел. Его рука, висевшая вдоль тела, сжалась в кулак. — Не смей, — прошипел он. — Не смей говорить о нём. — О ком? — Себастьян наклонил голову, и его усмешка стала шире. — О Висэле? О кукле, которая стоит у окна и улыбается пустоте? Или о Сиэле, которого ты предал, даже не заметив этого? Или, может быть, о тебе? О короле, который спит с бастардом, хоть и не доверяет ему? Потому что этому королю нравится, когда его трахают как дешёвую шлюху?! — Замолчи! — Гробовщик шагнул к нему, и его лицо было близко, совсем близко. Он был выше, тяжелее, но в его глазах, в этих глазах, не было угрозы. Только отчаяние. — Я даю тебе последний шанс. Скажи мне правду. Кто ты? Откуда? Зачем ты пришёл? — А ты хочешь знать правду? — Себастьян не отступил. Он смотрел прямо в глаза короля, и в его бордовых глазах горел тот же холодный, насмешливый огонь. — Ты хочешь знать, кто я? Что ж, слушай. Я бастард. Бастард из дома Старков. Ты это знаешь. Я спас твоего внука, потому что не мог пройти мимо. Я остался с ним, потому что ему нужен был кто-то, кто защитит его. А ты… ты был слишком занят своей местью за жену, которая давно померла! Гробовщик замер. Его лицо, и без того бледное, стало белым, как полотно. Руки дрожали, и он сжал их в кулаки, чтобы унять эту дрожь. — Замолчи. Ты не знаешь, о чём говоришь, — прошептал он. — Знаю, — ответил Себастьян. — Я знаю, что ты не спал ночами, потому что видел её лицо. Я знаю, что ты пил, чтобы забыть, а когда вино не помогало, ты искал другие способы. Я знаю, что ты… что ты использовал меня, чтобы почувствовать себя живым. И что ты ненавидишь себя за это. Но ты не можешь остановиться. Потому что если остановишься, то останешься один. А ты боишься одиночества больше, чем смерти. Гробовщик смотрел на него. Глаза — раскалённые угли. Он открыл рот, но вместо слов вырвался лишь сдавленный выдох. Рука, тяжёлая, как кузнечный молот, взлетела для удара — но он замер, сжав кулак так, что хрустнули костяшки. — Ты играешь с огнём, — голос короля был низким, вибрирующим от едва сдерживаемой ярости. — Я спрашиваю в последний раз. Кто ты? — Твоя ночная фантазия, Ваше Величество, — Себастьян даже не шелохнулся. Усмешка растянула его губы, обнажив зубы. — Или ты предпочитаешь эпитет «наказание за грехи молодости»? Я бастард из дома Старков. Ты это и так знаешь. Неужели королевская память отказывает от старости? — Я знаю, что ты не просто бастард, хватит этой чепухи! — Гробовщик шагнул вперёд, и воздух между ними, казалось, заискрился. — Ты появился из ниоткуда в самый удачный для тебя момент. Как? Хочешь сказать, это была судьба? Что ты так удачно подмазался к Сиэлю во служение? Ты, бастард Старков, хочешь сказать, что просто так оказался в лагере сектантов, на Драконьем Камне, а потом и в моей постели?! Его голос сорвался на хрип, когда он с отвращением выплюнул последние слова. — Я до сих пор не понял, зачем тебе это. Денег у тебя не отнять. Власти ты не просил. — О, Ваше Величество, ты так принижаешь свои достоинства, — мурлыкнул Себастьян, наклонив голову. — А если мне просто скучно? Если смотреть, как король Семи Королевств теряет над собой контроль, — это лучшее развлечение для бастарда? Гробовщик побелел. Побелел так, что веснушки на лице стали похожи на пепел. Он сделал ещё шаг, и теперь они стояли вплотную, так близко, что Себастьян чувствовал жар, исходящий от его тела, и видел, как бешено бьётся жилка на его виске. — Ты служишь Красному Богу, — выдохнул король, и это был не вопрос. — Ты — его тварь. Иначе как ты ещё жив? Ты думаешь, я не знаю, что с тобой случилось? Думаешь, мои шпионы не донесли, что тебя убили в ту проклятую ночь на Драконьем Камне? Так скажи мне, бастард, каким чудом ты стоишь сейчас передо мной и улыбаешься своей поганой улыбкой? Как Красный Бог вернул тебя к жизни?! Себастьян на мгновение замер. Улыбка сползла с его лица, оставив лишь холодную, опасную маску. В бордовых глазах что-то промелькнуло — тень, воспоминание, ожог — но он тут же взял себя в руки. Усмешка вернулась, ещё более ядовитая. — А ты навёл справки, — протянул он. — Приятно, что короля так заботит судьба простого бастарда. Может, ревнуешь? Может, хочешь знать, кому я молюсь по ночам, когда тебя нет рядом? Красному Богу, Семерым, Старым Богам Севера — какая разница, Адриан? Я жив. Стою перед тобой. Разве этого недостаточно? — Недостаточно! — рявкнул Гробовщик, и его рука снова взлетела, на этот раз сжавшись вокруг горла Себастьяна. Он не сдавил — просто держал, чувствуя, как под пальцами бьётся чужой пульс. — Я хочу знать, кому ты служишь на самом деле. Ему? Ему, кто воскрешает мёртвых и требует за это крови? Ты — его шпион? Его клинок, направленный в мою спину? Говори! Себастьян не сопротивлялся. Он смотрел на короля сверху вниз, а они были одного роста, но сейчас в его взгляде было столько презрения, что он казался выше на голову. — Я не служу Красному Богу, — сказал он медленно, чеканя каждое слово. — Я не служу никому. И если меня вернули к жизни, то не для того, чтобы я стал чьей-то марионеткой. А теперь убери руки, Ваше Величество. Или я решу, что ты хочешь, чтобы я тебя трахнул. Гробовщик не убрал. Его пальцы сжались чуть сильнее — не до боли, но до предупреждения. — Тогда объясни, — прошипел он. — Объясни, как ты выжил. Объясни, почему молчишь о своём прошлом. Объясни, почему каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу ложь. — А ты объясни, — вдруг выкрикнул Себастьян, и его голос сорвался, потерял привычную насмешливую интонацию, стал резким, как удар хлыста, — почему тебе вообще есть до этого дело? Почему ты не можешь просто трахать меня и молчать, как это делают другие? Почему ты лезешь мне в душу, в прошлое, в каждую чёртову рану, как будто имеешь на это право?! Ты — король, Адриан. Ты можешь иметь кого угодно. И ты не единственный, с кем я трахаюсь, если тебе так интересно! Мне плевать, что ты думаешь о нашем сексе! Мне плевать, что он для тебя особенный! Он замолчал так же внезапно, как и начал. Грудь тяжело вздымалась, в висках стучало, и он понял — поздно. Слова уже вырвались, повисли в воздухе между ними, тяжёлые, как камни. Гробовщик медленно разжал пальцы. Его рука упала вдоль тела. Он смотрел на Себастьяна, и в его глазах, только что горевших яростью, что-то погасло. Не гнев. Не боль. Что-то другое. Что-то, чему Себастьян не знал названия. — Ты трахаешься не только со мной, — повторил король, и его голос был ровным, слишком ровным. Как штиль перед бурей. — И ты только что сказал, что для меня этот секс — особенный. Себастьян стиснул зубы. Он хотел отшутиться, перевести всё в привычную язвительность, но слова не шли. Он молчал. — Значит, для тебя — нет, — продолжал Гробовщик, и теперь его губы искривила усмешка — горькая, страшная, совсем не королевская. — Что ж. Это… честно. Хоть в чём-то ты оказался честен. Он отвернулся. Прошёл к столу, опёрся о него руками, опустив голову. Плечи вздрагивали не от плача, а от бессильной, перегоревшей ярости. Он молчал. Себастьян ждал. Но Гробовщик только устало, сломлено махнул рукой. — Я просто хочу знать, кто ты на самом деле, — выдохнул он наконец, и в этом выдохе было только отчаяние. — Потому что, клянусь богами, если ты скажешь ещё одно слово без ответа, я вырву твой лживый язык своими руками. — Сурово, — Себастьян вздрогнул, но в глазах плясало бешеное веселье. — Что ж, слушай. У Старков, у Таргариенов… и даже у таких красивых бастардов, как я, есть тайны. Ты же любишь тайны, Адриан? Ты сам похож на одну большую гниющую тайну на троне. — Да что ты имеешь в виду?! — Гробовщик ударил рукой по подоконнику и развернулся. — То, что слышал, — прошипел бастард. — Есть правда, которую я не скажу тебе даже под пыткой. Не потому, что боюсь. А потому, что смотреть, как ты бесишься от неведения, — это слишком сладко. — Какая правда?! — Гробовщик тряхнул его, как тряпичную куклу. — Отвечай, Себастьян! Я прикажу пытать тебя каждый день! — А ты не посмеешь, — глаза Себастьяна сузились, в них больше не было смеха. Только ледяная насмешка. — Потому что без меня ты никогда не узнаешь, кто на самом деле служит твоему внуку. И кто спит в твоей постели по ночам. А может быть… — он склонил голову к самому уху короля, — это и был моей план? Не спасти Сиэля. Добраться до короля. Гробовщик замер. Дыхание перехватило. Весь мир сузился до одной пульсирующей точки в виске. — Ты… — выдохнул он. — Ты мразь. — О, это я уже слышал. Обычно после того, как ты кончаешь. Пощёчина была не просто сильной. Она была звериной. Голова Себастьяна мотнулась, из рассечённой губы брызнула кровь на белый воротник. Но бастард даже не пошатнулся. Он облизнул разбитую губу, сплюнул красное на пол и улыбнулся: широко, с вызовом, смакуя вкус собственной крови. — Сильнее, Ваше Величество. В постели у тебя больше энтузиазма. Гробовщик зарычал по-настоящему, как раненый зверь. Он занёс кулак, намереваясь размозжить эту ненавистную улыбку в кровавое месиво, но в последний миг рука застыла. Не от жалости. От бессилия. Он понял, что этот ублюдок прав. Он не может его убить. — Убирайся, — голос сел до шёпота, но в нём звенел гнев. — Убирайся, пока я не забыл, кто я. Пока я не приказал скормить тебя собакам по кускам. И запомни, бастард. В следующий раз, когда ты придёшь, ты выложишь мне всё. Каждую тайну, каждую ложь, каждое имя. Или… — он запнулся, и на его лице появилась такая гримаса ненависти, что даже стены, казалось, содрогнулись. — Или я сделаю так, что ты будешь умолять о смерти. Каждую ночь. До конца твоих дней. Себастьян поправил воротник, вытер тыльной стороной ладони кровь с разбитой губы. Поклон его был издевательски изящным, таким кланяются шуты, которые знают, что король без них сдохнет от скуки. — Сладких снов, Ваше Величество, — прошептал он, и улыбка его, кривая, кровавая, была страшнее любого проклятия. — Постарайся не кончить во сне без меня. Дверь закрылась с мягким, почти ласковым щелчком. Гробовщик стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Его рука дрожала мелкой дрожью. Он медленно разжал кулак, на ладони остались глубокие борозды от ногтей, и из них сочилась кровь. Он не чувствовал боли. Он смотрел на дверь, за которой исчез бастард, и знал одно: Себастьян выиграл этот раунд. И хуже всего было то, что он улыбался. Он рухнул в кресло, схватил кубок с вином и с силой швырнул его в камин. Фарфор разлетелся вдребезги, огонь взвыл, но в голове всё так же пульсировала одна-единственная мысль, грязная, липкая, бешеная: «Он придёт. И я позволю ему прийти. Потому что я… я не могу без него дышать». И от этого открытия Гробовщику захотелось завыть в голос.

***

Дверь за спиной захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как приговор. Себастьян сделал несколько шагов по коридору: ровно, держа спину прямой, с той самой издевательской полуулыбкой, которая была его доспехом. Но с каждым шагом улыбка таяла. Сначала дрогнули уголки губ. Потом разгладилась переносица. А потом он остановился, прислонился плечом к холодной каменной стене и закрыл глаза. Пощёчина пульсировала. Щека горела огнём, на языке всё ещё чувствовался привкус крови — его собственной крови, которую он сам выпросил. Добивался. Провоцировал. И получил. — Молодец, — прошептал он в пустоту. Голос дрогнул. — Отличная работа, Себастьян. Он думал, что почувствует удовлетворение. Думал, что сарказм и язвительность сработают как щит, как нож, как последняя линия обороны. Но вместо этого внутри, где-то в груди, разверзлась чёрная дыра. Холодная. Глубокая. И она начала затягивать его в себя. Слёзы пришли неожиданно. Он даже не понял, когда именно защипало в носу, когда горло сжал тугой, болезненный комок. Первая слеза упала на каменный пол бесшумно, вторая, горячая, солёная, потекла по щеке, смешиваясь с запёкшейся кровью. — Нет, — сказал он шёпотом, прижимая ладонь ко рту. — Нет, только не это. Не здесь. Но слёзы уже текли. Неудержимо, предательски. Он сжал зубы, пытаясь сдержать рвущийся наружу всхлип, но тело не слушалось. Плечи дрожали, дыхание сбивалось, и с каждым выдохом из груди вырывался тихий, надломленный звук. Вина навалилась внезапно, как обвал. Тяжёлая, почти физическая. Она придавила его к стене, лишила воздуха. «Я разрушил всё, — пронеслось в голове. — Всё, что между нами было. Каждую ночь в его постели. Каждый взгляд. Каждое украденное мгновение тепла… Я растоптал это своей проклятой гордостью. Своим языком. Своей игрой». Он вспомнил лицо Гробовщика в тот момент, когда тот заносил руку. Не злобу. Не ненависть. Боль. Настоящую, живую, мужскую боль. Боль человека, который не знал, как иначе вытащить правду, потому что слова уже не работали. — Прости, — прошептал Себастьян в пустоту. — Прости меня, Адри, пожалуйста, прости… Он понимал, что должен рассказать всё. Правду о том, кто он. Откуда пришёл. Зачем три года жил на этом острове. Зачем влез в постель короля. Правду, которая жгла изнутри, как раскалённое железо, и которую невозможно было больше носить в себе. Но если он расскажет… Если он скажет, кто он и как оказался той ночью в лагере… Если признается в том, что с самого начала был частью этого замысла. Что его послали. Что он — оружие, которое должно было уничтожить короля изнутри, через постель, через доверие, через любовь… Гробовщик убьёт его. Не сразу. Сначала будет пытать. Долго, изощрённо, с тем холодным спокойствием, на которое способны только самые жестокие короли. А потом убьёт. И будет прав. Но страшнее смерти было другое. Страшнее было увидеть в его глазах не гнев, а отвращение. Понимание того, что всё, что между ними было — ложь. Каждое прикосновение. Каждый стон в темноте. Каждая улыбка на рассвете. «Лучше бы он зарубил меня мечом прямо сейчас, — подумал Себастьян, и новая волна слёз хлынула из глаз. — Лучше бы я сдох в тот день, когда спас его внука. Лучше бы я никогда не приходил туда.» Он не знал, сколько так простоял: минуту, пять, десять. Коридор был пуст, только факелы на стенах трещали и бросали дрожащие тени. Себастьян сделал несколько шагов вперёд, но ноги подкосились. Он успел дойти до тёмного угла, где свет почти не пробивался, и там, у самой стены, медленно сполз на пол. Спина упёрлась в холодный камень. Колени поджаты к груди. Руки обхватили голову, пальцы вцепились в волосы. И тут его прорвало. Рыдания вырывались из груди глухими, раздирающими звуками, не театральными, не красивыми. Такими, от которых болит горло и ломит рёбра. Он плакал, уткнувшись лицо в колени, вздрагивая всем телом, и не мог остановиться. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью и пылью. — Я не могу, — бормотал он между всхлипами. — Я не могу так больше. Мама, я не могу. Но я не могу сказать правду. Что мне делать? Что мне, боги, делать? Никто не отвечал. Факелы шипели. Ветер гулял по коридору, принося запах дыма и мороза. А в покоях короля, в двадцати шагах отсюда, Гробовщик сидел перед камином, смотрел на огонь и не понимал, почему его рука всё ещё помнит тепло чужой щеки. И почему в груди, там, где должна быть ненависть, пульсирует что-то другое. Что-то, чему он не смел дать имя. Они оба плакали этой ночью. Просто никто из них никогда не узнает об этом.