Глава 23. Двойное расследование

Драконий Камень встретил их серым, промозглым утром. Туман стелился над морем густым, молочным киселём, и скалы, чёрные, изъеденные солёным ветром, торчали из него, как скелеты давно умерших великанов. Воздух пах солью, мокрым камнем и чем-то ещё: древней золой, пеплом, памятью о драконах, которые когда-то делали это место центром мира. Фантом спустился из низких облаков бесшумно, как призрак, которому не к лицу шум. Его крылья разрезали туман, оставляя за собой вязкие вихри, и когти с хрустом впились в булыжники внутреннего двора. Чешуя дракона мгновенно покрылась мелкими каплями влаги, казалось, сам воздух оплакивал их возвращение. Сиэль спрыгнул с его спины раньше, чем Фантом успел сложить крылья. Прыжок был резким, почти злым, не ловкое движение наездника, а бегство. Мальчик приземлился на подгибающиеся ноги, выпрямился, и Себастьян увидел его лицо. Бледное. Нет, не просто бледное, мертвенно-бледное, с сероватым оттенком, как у человека, который долго пролежал в холодной воде. Под глазами залегли глубокие тени: синеватые, почти чёрные, будто Сиэль не спал несколько суток. Губы сжаты в тонкую, бескровную линию. Взгляд… Себастьян поискал в его глазах привычную сталь, привычный вызов, привычное «я справлюсь». Но вместо этого увидел пустоту. Стеклянную, мёртвую пустоту, которая страшнее любого крика. — Мой лорд… — начал было Финни выбежавший их встречать. Сиэль прошёл мимо, даже не повернув головы. Он шёл к замку быстрыми, рваными шагами, и его плащ, чёрный, промокший от тумана, хлестал по голеням. Стук сапог по камню прозвучал резко, отрывисто, и оборвался, когда мальчик скрылся в чреве Драконьего Камня. Слуги переглянулись. Снейк открыл рот, чтобы что-то спросить, но Себастьян молча поднял руку — не сейчас. Они замерли, а потом, опустив глаза, занялись драконом. Фантом фыркнул, выпустил струйку дыма из ноздрей и позволил увести себя. Его глаза скользнули по Себастьяну, понимающе, почти по-человечески, и дракон отвернулся. Себастьян остался во дворе. Он стоял неподвижно, впитывая холод, который поднимался от мокрых камней. Туман оседал на его волосах, на плечах, на ресницах, и мир вокруг стал размытым, нереальным, как сон, который вот-вот оборвётся. Он смотрел, как слуги уводят Фантома в драконьи пещеры, как их фигуры тают в серой пелене, как огни в окнах замка зажигаются один за другим: тёплые, золотые, такие далёкие. Он знал, что что-то изменилось. Знание это пришло не умом, а всем телом. Оно засело в груди тяжёлым, холодным комком, который не выкашлять, не выплакать. Сиэль увидел в том подвале то, что сломало в нём что-то важное. Не тело, нет, мальчик был крепок. Не разум, он всегда был слишком умён для своих лет. Что-то другое. Опору. Веру. Может быть, способность доверять. Себастьян вспомнил, каким Сиэль был три года назад, когда они только встретились. Жёстким, колючим, но живым, с огнём в глазах, с яростью, которую можно было направить. Теперь вместо огня была зола. И это было страшнее, чем если бы мальчик закричал или ударил. «Он уходит в темноту, — подумал Себастьян. — В такую темноту, куда я не могу за ним последовать». Он был рядом три года. Он был его тенью, его мечом, его голосом, когда сам Сиэль молчал. Но сейчас Себастьян почувствовал пропасть: чёрную, бездонную, которая разверзлась между ними. Не из-за ссоры или предательства. Из-за того, что мальчик решил нести это бремя один. Или потому, что не видел никого, кто мог бы разделить его с ним. Себастьян поднял голову к окнам покоев Сиэля. Свет там не зажёгся. Только тёмный провал, только глухая стена, только тишина. Он постоял ещё немного, глядя на окна, на туман, на серое небо, которое давило на Драконий Камень, как крышка гроба. А потом медленно развернулся и пошёл. Не к покоям. Не к Сиэлю. Прочь. Фантом уже скрылся в пещерах. Слуги разошлись. Двор опустел, и только туман кружил над камнями, цепляясь за выщербленные зубцы стен, за чёрные флаги с трёхглавым драконом, за память о том, что это место когда-то дышало огнём. Теперь оно дышало только холодом. Как и мальчик в его покоях. Как и тот, кто стоял под дождём, не в силах сделать ни шага к спасению.

***

Ночь. Свечи догорели ещё в полночь, но Сиэль не заметил этого. Он сидел в кресле у камина небрежно, не по-королевски, поджав одну ногу под себя, и смотрел на огонь. Пламя плясало в его единственном глазу, отбрасывало тени на впалые щёки, на повязку, под которой скрывалась пустота. Он не спал. Не мог. Каждый раз, когда он закрывал глаз, перед ним вставал подвал. Сырые каменные стены. Символы, вырезанные в полу: древние, змеящиеся, похожие на раны. Запах крови, старой и свежей. И те вещи… вещи Виктории. Её платья. Её гребни. Её молитвенник, испачканный воском. Всё это хранилось там, как в святилище, как в склепе, как в доказательство того, что королева Семи Королевств была безумна. Воспоминания лезли из всех щелей. Виктория, которая наклонилась к нему на каком-то празднике, ему было тогда шесть, может быть, семь. Её глаза, такие тёплые, такие материнские, и шёпот: «Я найду тебя, маленький дракон. Что бы ни случилось, я всегда найду тебя». Тогда он подумал, что это обещание защиты. Теперь он знал: это было обещание охотника. Виктория, которая запретила Гробовщику искать внуков. И Гробовщик, оглушённый горем, который не послушался. Виктория, которая держала в подвале алтарь Красного Бога. Свечи. Черепа. И книги: старые, кожаные, с застёжками, которые она запирала на ключ, который всегда носила на шее. Виктория, которая хотела воскресить мужа. Принца Альберта, умершего от лихорадки до рождения Сиэля. Она не смирилась. Она искала способ, и культ обещал ей чудо. За цену. За самую высокую цену. «Кровь дракона, — подумал Сиэль. — Моя кровь. Кровь моего брата. Моих родителей. Вот что она хотела». Он встал резко, так что кресло качнулось. Ноги затекли, спина болела, но он не чувствовал этого. Подошёл к столу, зажёг новую свечу дрожащими руками, достал лист пергамента. Чистый. Белый. Пустой, как его память о том, какой была жизнь до подвала. Он начал писать. Сначала просто имена. Виктория. Себастьян. Гробовщик. Потом даты. Год рождения. Похищение. Смерть родителей. Потом факты, те, что знал наверняка, и те, что только подозревал. Культ Красного бога действовал с благословения королевы. Виктория снабжала их деньгами и детьми. Виктория запретила расследование похищения. Виктория хотела воскресить мужа. Виктория верила, что кровь дракона — ключ. Гробовщик приказал держать Дикий Огонь на Драконьем Камне. Гробовщик искал их. Себастьян нашёл первым. Себастьян шпион Виктории. Себастьян сектант Красного Бога. Себастьян случайность. Он писал до хруста в пальцах. Писал, перечёркивал, писал заново. Свечи догорали, он зажигал новые. Туман за окном сгущался, редел, снова сгущался, Сиэль не поднимал головы. Листы пергамента покрывались строчками, стрелками, знаками вопроса. Правда, которую он собирал, была похожа на паутину: запутанную, липкую, и в центре её сидела она. Виктория. Королева. Убийца. Или не убийца. Он не знал. Он не знал, приказала ли она убить его родителей. Он не знал, была ли она в курсе, что в том пожаре погибли десятки людей. Он не знал, хотела ли она убить его и брата или только использовать: выкачать кровь, провести ритуал, и оставить умирать медленно, в темноте. Но одно он знал точно: она смотрела ему в глаза и улыбалась. Год за годом. На праздниках, на советах, в коридорах Красного замка. Она знала. И готовилась. Под утро, когда за окном начало сереть, на столе лежало шесть листов. Исписанных до краёв, с пометками на полях, с перечёркнутыми фразами и восковыми пятнами. Сиэль откинулся на спинку стула, потёр переносицу и понял, что у него нет сил даже ненавидеть. Была только пустота. И холод. И твёрдое, как камень, решение. Первый луч солнца пробился сквозь туман, слабый, бледный, почти бесполезный. Драконий Камень встречал новый день так же хмуро, как и провожал старый. Но Сиэль, открывший дверь своих покоев, выглядел хуже, чем сам рассвет. Под глазами синева. Лицо серое, губы потрескавшиеся. Одежда мятая, рубашка расстёгнута у ворота. Он держался прямо, но в этой прямоте было что-то от натянутой струны, ещё мгновение, и лопнет. Себастьян ждал у двери. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и в его глазах был вопрос, который он не задавал. Он видел эти листы на столе, видел сгоревшие свечи, видел лицо Сиэля и понимал, что спрашивать «как ты» бессмысленно. Мальчик бы не ответил. Или ответил бы так, что станет только хуже. — Мне нужны люди, — сказал Сиэль. Голос его был сухим, севшим — будто он не говорил несколько дней или кричал, но беззвучно. — Те, кто служил Виктории. Те, кто знал, что она делала. Горничные. Камеристки. Повара. Любой, кто видел что-то странное. Любой, кто помнит. Себастьян кивнул. Ни тени удивления, ни сомнения. — Я найду, — ответил он. И ушёл, не задав ни одного вопроса.

***

Себастьян сдержал слово. Через день во внутренний двор Драконьего Камня въехала закрытая карета в сопровождении двух всадников. Из кареты вывели старую, сгорбленную женщину в тёмном шерстяном платье, которое было чистым, но застиранным до дыр. Её звали Эллен. Она сорок лет проработала в личных покоях королевы. Начинала ещё при старом короле, пережила падение дома Таргариенов, восхождение Гробовщика и весь тот хаос, который пришёл после. Видела Викторию и девочкой, и невестой, и королевой, и вдовой. И молчала. Всегда молчала. Потому что королева умела выбирать тех, кто умеет хранить секреты. Сиэль принял её в малом зале, там, где было темно, холодно и только один факел горел на стене. Эллен стояла перед ним, теребя подол платья сухими, узловатыми пальцами, и не поднимала глаз. Губы её дрожали, и вся она дрожала крупной, старческой дрожью. — Не бойтесь, — сказал Сиэль. Голос его был тихим, почти ласковым, но от этого ласкового тона Эллен вздрогнула сильнее. — Я не причиню Вам вреда. Я просто хочу знать. — Что, милорд? — спросила она. Голос — тонкий, скрипучий, как несмазанная дверь. — Правду, — ответил Сиэль. Он сделал шаг вперёд, и тень от факела скользнула по его лицу, сделав повязку на глазу ещё заметнее. — О королеве. О культе. О том, что она делала после смерти мужа. Всё, что Вы знаете. Всё, что Вы видели. Всё, что слышали. Даже если Вам кажется, что это неважно. Эллен молчала. Молчала долго, так долго, что Сиэль почти решил, что она онемела от страха. Но потом её губы шевельнулись, и из горла вырвался звук, не то вздох, не то всхлип. — Она была одержима, милорд, — сказала Эллен, и в её голосе вдруг проступило что-то, кроме страха. Усталость. Многолетняя, тяжёлая усталость человека, который носил в себе чужую тайну слишком долго. — После того, как принц Альберт умер… она изменилась. Сначала я думала: горе, оно всех меняет. Она не ела, не спала, не выходила из комнаты. Сидела у окна и смотрела на море. Говорила, что он придёт. Что он обещал. — Он был мёртв, — сказал Сиэль. — Да, милорд. Мёртв. И она знала это. Но она не могла принять. Сначала она молилась Семерым — ходила в септу каждый день, ставила свечи, плакала. Потом старым богам: поехала на Север, в Рощу, простояла там три дня под дождём. Потом… потом появился он. Красный жрец. Из-за Узкого моря. Сиэль замер. — Как его звали? — спросил он. — Не помню, милорд. Он был… страшный. С красными глазами и голосом, как угли. Он сказал ей, что его бог может вернуть мёртвых. Что он сам видел. Что если принести жертву, самую ценную, самую чистую, то грань сотрётся. И она поверила. — Поверила? — переспросил Сиэль. — Или искала, во что поверить? Эллен подняла глаза. Впервые за весь разговор. И в её выцветших, водянистых глазах Сиэль увидел ответ: и то, и другое. — Она приказала похитить меня и моего брата? — спросил он, и голос его вдруг стал твёрдым, как сталь. — Она приказала убить моих родителей? Эллен побледнела. Побледнела так, что её морщины стали похожи на трещины на старой глине. — Не знаю, милорд, — прошептала она. — Клянусь всеми богами, не знаю. Она не говорила мне всего. Никто не говорил. Я только… я только носила ей еду. Убирала в её комнатах. Видела книги. Видела чертежи. Видела, как она плакала по ночам, глядя на портрет мужа. Но приказы… я не знаю, кто отдавал приказы. Может быть, она. Может быть, жрецы. Может быть, кто-то ещё. — Но Вы знали, — сказал Сиэль. — Вы знали, что в подвале делают что-то незаконное. Что королева связана с культом. Почему Вы молчали? Эллен сжалась, будто от удара. — Потому что я боялась, милорд, — сказала она, и слёзы покатились по её морщинистым щекам. — Она была королевой. Кто бы поверил старой служанке? Меня бы просто убили. Или сослали. Или… или хуже. Она умела делать так, чтобы люди исчезали. Я видела. Я многое видела, милорд. И я молчала, потому что хотела жить. Простите меня. Простите. Она рухнула на колени, и её плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Сиэль смотрел на неё сверху вниз, и в его груди боролись два чувства. Жалость к этой старой, запуганной женщине, которая тридцать лет жила в тени безумия. И холодная, лютая ярость к тем, кто заставил её молчать. И к ней самой за то, что она сдалась. Но ярость была бесполезна. Эллен была не убийцей. Она была свидетелем. И сейчас единственным, кто согласился говорить. — Уходите, — сказал Сиэль. Голос его сел, и он прочистил горло. — Вы свободны. Никто Вас не тронет. Запомните только одно: если Вы вспомните что-то ещё, если хоть одно имя всплывёт в вашей памяти — Вы пошлёте весточку в Драконий Камень. Обещайте. — Обещаю, милорд, — прошептала Эллен, поднимаясь с колен. Её ноги дрожали, и Себастьян, стоявший у дверей всё это время, шагнул вперёд, чтобы поддержать её. Она посмотрела на него, потом снова на Сиэля, поклонилась и вышла. Дверь закрылась. Сиэль остался один. Он смотрел на дверь, за которой скрылась Эллен, и думал. Думал о том, что правда оказалась даже страшнее, чем он представлял. Виктория была не просто соучастницей, она была одержимой. Она верила, что воскрешение возможно. Она ждала его рождения. Она смотрела, как он растёт, и думала не о нём, а о своей жертве. О своей крови. О своём чуде. И самое страшное было в том, что Сиэль не знал, убила ли она его родителей. И знал ли об этом Гробовщик. И была ли Виктория вообще способна на убийство, или её руками действовал кто-то другой: жрецы, культ, тени из прошлого. Он подошёл к столу, взял исписанные листы, перечитал их. Всё, что он написал ночью, теперь казалось детским лепетом. Правда была сложнее. Правда была грязнее. И правда была далеко не полной. — Ты как? — спросил Себастьян, появляясь на пороге. Сиэль поднял на него взгляд. Единственный глаз, уставший, воспалённый, но всё ещё живой. — Не знаю, — ответил он честно. — Я не знаю, Себастьян. Я думал, что правда освободит. Что я наконец узнаю, кто виноват. А теперь… теперь у меня только вопросы. И мёртвая королева, которая не может ответить. — Но ты не остановишься, — сказал Себастьян. Это был не вопрос. Утверждение. Сиэль усмехнулся — горько, безрадостно. — Нет, — сказал он. — Не остановлюсь. Я докопаюсь до дна. Даже если дно окажется бездной. Даже если в этой бездне будет только правда о том, что никто не виноват. Или все. Он свернул листы, сунул их в ящик стола и запер на ключ. — Пошли, — сказал он Себастьяну. — У нас ещё есть работа. Приведи следующего. Того, кто знал жрецов. Я хочу знать всё. Каждое имя. Каждую дату. Каждый ритуал. Себастьян поклонился. — Слушаюсь, мой лорд. Они вышли в коридор, и холодный утренний свет, пробившийся сквозь туман, упал на их лица. Сиэль не улыбнулся. Но в его походке появилась что-то новое. Не надежда, нет. Решимость. Решимость человека, который потерял всё, но не потерял цель. Впереди были новые допросы. Новые свидетели. Новая боль. Но Сиэль был готов. Потому что в его жилах текла кровь дракона. А драконы не сдаются. Даже когда правда убивает.

***

Следующие дни он провёл в библиотеке. Он перерыл старые свитки, письма, дневники. Искал всё, что могло пролить свет на ту ночь, когда погибли его родители. Но библиотека оказалась тупиком. Свитки, дневники, письма — всё, что Сиэль перерыл за первые дни, вело к одному и тому же: Дикий огонь существовал, его производили, его перевозили. Но кто отдал приказ в ту ночь, когда сгорел его дом и погибли родители? Имена ускользали, как вода сквозь пальцы. Тогда Сиэль спустился в подвал. Не в тот, где хранили вещи Виктории, в другой, глубже, старше. Туда, где Драконий Камень помнил ещё первых Таргариенов. Где воздух был холодным и неподвижным, а факелы горели тускло, будто боялись разбудить древние камни. Он шёл по коридорам, и эхо его шагов разносилось, как похоронный звон. Себастьян остался наверху, Сиэль велел ему ждать, и бастард не спорил. То, что Сиэль нашёл, не предназначалось для чужих глаз. Сундук стоял в самой дальней комнате, маленькой, круглой, с низким сводчатым потолком. Он был сделан из чёрного дерева, окованный почерневшим серебром, и пыль на нём лежала слоем в палец. Замок проржавел, но Сиэль выбил его одним ударом: дерево треснуло, и крышка со стоном откинулась. Внутри пахло старым пергаментом, сушёными цветами и ещё чем-то: лавандой? Духами? Тем, что осталось от женщины, которую он никогда не знал. Клодия. Его бабушка. Королева, которой не суждено было править. Сиэль опустился на колени, потом сел прямо на холодный каменный пол, не чувствуя холода. Руки не дрожали, когда он начал перебирать вещи: детские игрушки: деревянного дракона с отбитым крылом; выцветшую ленту для волос; кулон с эмблемой дома Таргариенов, потускневший от времени. И дневник. Толстая кожаная тетрадь, перевязанная ремешком. На обложке инициалы: Клодия Таргариен. Сиэль развязал ремешок, открыл первую страницу и начал читать. Почерк был изящным, женственным, с длинными хвостиками у букв, и в то же время твёрдым, уверенным. Он не дрожал на первых страницах. Он пел. «Сегодня Адриан подарил мне цветок драконьего пламени. Сказал, что этот цветок не вянет, пока помнят того, кто его подарил. Я засмеялась и сказала, что помнить его буду всегда, даже если цветок засохнет. Он обиделся, по-настоящему, как ребёнок. Он такой смешной. Я не могла перестать смеяться, а он обиделся сильнее. Пришлось целовать его, чтобы простил. А потом ещё раз. И ещё. Мы чуть не опоздали к ужину, и отец смотрел на нас так, будто всё знает. Наверное, так и есть». Сиэль усмехнулся, горько, сжато. Он никогда не думал о Гробовщике как о человеке, который дарит цветы и обижается на шутки. Только как о монстре. Как о безумце. Как о старике, который убил королеву и чуть не уничтожил страну. А здесь, в этих строчках, был Адриан. Просто Адриан. Влюблённый. Молодой. Он перевернул страницу. «Мейкар опять нагрубил мейстеру. Я сказала ему, что если он не возьмётся за ум, то никогда не станет достойным королём. А он ответил: «Мама, я лучше знаю». Знает он! У этого мальчика в голове одни ветры. Адриан смеётся, говорит, что Мейкар в меня — такой же упрямый и своенравный. Я не знаю, смеяться или плакать. Фрэнсис, слава богам, растёт такой хорошей и послушной. Читает по ночам, когда думает, что никто не видит. Я делаю вид, что не замечаю. Адриан тоже. Пусть читает. Мир жесток, пусть у неё будет хоть это убежище». Сиэль провёл пальцами по строчкам. Фрэнсис. Его тётя, которую он так давно не видел. А Мейкар… дядя Мейкар, который умер задолго до его рождения ещё в юношестве. «Сегодня у нас родился Винсент. Такой маленький, такой сморщенный. Адриан сказал, что он похож на дракона, которого только что вылупили. Я ударила его подушкой. Но он прав. Мой мальчик будет сильным. Я чувствую. В нём есть что-то… особенное. Не как у Мейкара, не как у Фрэнсис. Он похож на отца. И на меня. Он будет великим. Я знаю». Винсент. Его отец. Тот, чьё лицо он помнил только по портретам, так как боялся вспоминать сам. Сиэль зажмурился, прогоняя подступающие слёзы, и перевернул ещё несколько страниц. Тон дневника изменился. «Отец болен. Совсем плох. Мейстеры говорят, что это старость, но я вижу — он угасает. Он позвал меня сегодня ночью и сказал, что хочет созвать лордов. Хочет, чтобы они присягнули мне. Мне! Он сказал: «Ты не старшая дочь, Клодия. Но Виктория слаба и глупа. Она не готова править. Ты — да». Я плакала. Я редко плачу, но в тот момент не могла сдержаться. Он сказал, что сделает меня наследницей Железного трона. Что это всегда было моим правом. Что Виктория — ошибка, которую он слишком долго терпел». Сиэль вцепился в страницу пальцами. Так вот как было. Визерис, его прадед, хотел передать трон Клодии. Не Виктории. Клодия должна была стать королевой. «Виктория ненавидит меня. Всегда ненавидела. За то, что я умнее. За то, что я сильнее. За то, что я люблю драконов, а она боится их. За то, что Адриан выбрал меня, а не её — хотя она никогда не признается, что хотела его. Она приходит к отцу, льстит ему, плачет, притворяется заботливой дочерью. А за его спиной плетёт интриги. Лорды уже смотрят на неё с надеждой — на ту, которой легко управлять. Она глупа. Но она не одна. Вокруг неё всегда эти… стервятники. Рядом с ней этот мудак Альберт, успевший зацепиться зубами за власть. Коррумпированные лорды, которые боятся перемен. Которые знают, что если я приду к власти, их безнаказанности придёт конец. Они не хотят справедливости. Они хотят, чтобы всё оставалось как есть». Следующая запись была короче. Неровным, спешным почерком, с кляксами. «Отец умер. Внезапно. Слишком внезапно. Говорят — сердце. Но я не верю. Я видела, как Виктория улыбалась, когда ей сообщили. У неё были такие глаза… как у кошки, которая наелась канарейки. Лорды не успели присягнуть мне. Отец медлил, ждал, боялся, что не все поддержат. А теперь… теперь Виктория заняла трон. И лорды аплодируют. Они аплодируют ей, потому что она обещает оставить всё как есть. Оставить их гнилые сделки, их взятки, их власть. А я… я изгой. Я жена Адриана, мать троих детей. И у меня есть дракон. У нас с Адрианом есть два дракона. И мы не сдадимся. Мы летим в столицу. Завтра. Мы потребуем справедливости. Мы заберём то, что принадлежит мне по праву. Я не позволю этой лживой интриганке править тем, что должно было стать моим. Адриан со мной. И он поклялся, что скорее сожжёт Королевскую Гавань, чем позволит Виктории уничтожить нашу семью. Я люблю его. Боги, как же я люблю этого безумца». Дальше были чистые страницы. Сиэль закрыл дневник. Руки тряслись. В груди жгло не огнём, а чем-то более страшным. Льдом, который сжимал сердце и не отпускал. Он знал, что было дальше. Все знали. Клодия и Адриан полетели в столицу на своих драконах. Их встретили не с почётом, а с оружием. С сотнями оружий. Клодия упала с дракона и разбилась насмерть. Адриан не успел схватить её тело. Он нашёл её тело спустя три дня и что-то в нём тогда сломалось навсегда. С того дня Гробовщик сошёл с ума. Он жил, но внутри него была только пустота. Он ненавидел Викторию, ту, что украла трон у его жены. Ту, что сидела на месте, которое принадлежало Клодии. И он ждал. Ждал годами, пока не нашёл способ отомстить. «Он имел право», — вдруг подумал Сиэль. И от этой мысли стало холодно. — «Трон никогда не принадлежал Виктории. Она украла его. Она убила моего прадеда, я уверен, она убила его. Она уничтожила Клодию. И Гробовщик… Гробовщик просто восстанавливал справедливость. Он никогда не хотел трона для себя. Он мстил за свою жену, за мою бабушку.» Но если так… если Гробовщик был прав… то кто тогда убил его родителей? Сиэль потянулся за очередным листком, который выпал из дневника, когда он закрывал его. И замер. Это было не из дневника Клодии. Другой почерк. Мужской. Твёрдый, угловатый, с нажимом, который продавливал пергамент. «Моему сыну, Винсенту. Дикий огонь в подвалах Драконьего Камня необходимо беречь. Не трогать, не перемещать, не подвергать воздействию тепла. Хранить в свинцовых контейнерах, как я тебя учил. Мы не знаем, когда он нам понадобится. Но он понадобится. Обязательно. Время ещё не пришло. Но оно придёт. И тогда мы смоем узурпаторшу и её приспешников с лица земли. Ради твоей мамы. Ради справедливости. Ради твоих детей. Ради будущего, которое у нас украли. Твой отец, Адриан». Сиэль перечитал письмо трижды. Четырежды. Дата в углу стояла та, которая не могла быть правдой. Это письмо было написано через много лет после смерти Клодии. Через много лет после того, как Виктория стала королевой. Через много лет после того, как Винсент, его отец, вырос, женился, родил его. Он вдруг понял всё. Гробовщик не просто мстил одним днём. Он готовил месть годами. Он создавал Дикий огонь вместе с Винсентом, своим сыном, отцом Висэля и Эйсэля. Они хотели повторить бунт. Убить Викторию. Захватить трон по-настоящему, а не через брак и интриги. Они планировали устроить пожар в Королевской Гавани, сжечь всех, кто поддерживал узурпаторшу, и посадить на трон… кого? Винсента? Адриана? Их планы разрушила та самая ночь. Ночь, когда замок Винсента взлетел на воздух. Дикий огонь, который они копили, который они берегли, он уничтожил их самих. Не Виктория. Не культ. Их собственное оружие. Их собственная ненависть. Их собственная месть, которая обернулась против них. Или… не совсем? Сиэль сидел на холодном каменном полу, прижимая к груди дневник Клодии и письмо Гробовщика. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как птица в клетке: «Кто отдал приказ в ту ночь? Гробовщик, который хотел испытать огонь? Виктория, которая узнала о заговоре и решила ударить первой? Жрецы Красного бога, которым нужна была моя кровь?» Он не знал. Но теперь у него было то, чего не было раньше. Правда. Не полная, нет. Но достаточная, чтобы понять одно: справедливости не существует. Есть только боль. И месть. И люди, которые убивают друг друга за трон, который на самом деле никому не приносит счастья. Он аккуратно сложил письмо в дневник, застегнул ремешок и поднялся. Ноги затекли, спина болела, но он не чувствовал этого. Он вышел из подвала, и свет факелов ударил в глаза, заставив зажмуриться. Себастьян ждал в коридоре. В его глазах был вопрос, который он не задавал. Он увидел дневник в руках Сиэля, увидел его лицо, бледное, но спокойное, и понял, что мальчик нашёл то, что искал. — Я должен знать, — сказал Сиэль. Голос его был ровным, почти безжизненным. — Кто убил моих родителей. Кто отдал приказ. Кто… Он замолчал, не договорив. Потому что понял, что вопросов стало только больше. — И что ты будешь делать, когда узнаешь? — спросил Себастьян. Тихий голос бастарда прозвучал в тишине коридора, как удар колокола. Сиэль посмотрел на него. Единственный глаз — синий, холодный, но внутри него горел огонь. Не тот, что сжигает. Тот, что освещает путь. — Я сделаю то, что должен, — ответил он. И пошёл по коридору, твёрдо, ровно, не оглядываясь. Себастьян смотрел ему вслед. В груди было тяжело, он знал, что этот мальчик, который три года был его господином, другом, совестью, теперь идёт к пропасти. И он не знал, сможет ли его остановить. А может быть, и не хотел. Потому что в пропасти иногда рождаются драконы.