Глава 24. Маргари Старк

Море за окном было чёрным. Гробовщик сидел в своём кресле у окна, не зажигая свечей, и смотрел на воду, на горизонт, на далёкие огни кораблей, которые не могли уснуть. Три недели прошло с того дня, как он отдал приказ. Три недели, и ответа всё не было. Он не изменился. Не стал метаться по комнатам, не перестал спать, не потерял способность править. Утром он был в Малом совете, днём — на приёмах, вечером — в библиотеке или в драконьей яме со своей драконицей. Всё как обычно. Только Фрэнсис, которая знала его лучше всех, замечала иногда, как он замирает на мгновение, глядя в пустоту, как пальцы его, перебирающие бумаги, чуть замедляются. Но это были секунды. Никто не видел. Никто не знал. Он не позволял себе слабости. После того, как Сиэль и Себастьян случайно узнали о воскрешении Висэля, Гробовщик принял решение, от которого у него самого стыла кровь. Он созвал Малый совет и семью Мормонтов. — Есть кое-что, что вы должны знать, — сказал он, стоя во главе стола. — Мой старший внук, Висэль… он жив. Тишина взорвалась шепотом. Отелло Тарли поднял бровь, удивлённый, что Адриан решил вот так об этом всем рассказать, Клаус Ланнистер замер с пером в руке, Лау Аррен растянул губы в масляной улыбке. — Жив? — переспросил Клаус. — Подождите, но Висэль ведь на Драконьем Камне, мы и так знаем, что он жив. Это ведь Эйсэль погиб тогда у сектантов, если только… Но Вы же сами говорили… что это не он. — Говорил, — сказал Гробовщик, тяжело вздыхая. — И это была ложь. Висэля убили сектанты. Я забрал тело и Мейстер Отелло смог его… вернуть. Но ему требовалось время на восстановление. Поэтому мы не говорили. А Эйсэль… занимал его место, взяв на себя его имя, личность и груз ответственности. Он не стал вдаваться в подробности. Не стал говорить, что Висэль теперь не совсем человек. Достаточно того, что он дышит, ходит и может занять место наследника. Малый совет, привыкший к странностям своего короля, удивился, но обрадовался. Два наследника лучше, чем один. Особенно когда один из них, оказавшийся младшим, ведёт себя столь нагло. Лорды переглядывались с одобрением. Но Мормонты… Фрэнсис побелела, как полотно. Алексис сжал её руку. Элизабет, стоявшая за спиной матери, вдруг поняла всё. Три года она считала себя невестой Сиэля. Три года она готовилась стать женой мальчика с повязкой на глазу. А теперь выясняется, что тот, кого она любила, тот, с кем она строила планы, вовсе не Висэль. А его младший брат. И живой Висэль — совсем другой человек. Чужой. И его она должна называть женихом. Она не проронила ни слова в зале. Только сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. А ночью, в своей комнате, она разрыдалась. Фрэнсис держала её в объятиях, гладила по голове, и сама едва сдерживала слёзы. — Всё будет хорошо, — шептала она. — Мы что-нибудь придумаем. Но Элизабет не верила. Она плакала, пока не уснула от усталости, от отчаяния, от того, что мир, который она знала, рухнул. Наутро Фрэнсис подошла к отцу. Он сидел в своём кабинете, читал бумаги, и не обернулся, когда она вошла. — Ты знал, — сказала она. — Знал, что Сиэль не Висэль. Знал, что ты оживил… Это. — Знал, — ответил Гробовщик, не поднимая головы. — Моя дочь три года лгала себе. Три года она готовилась к браку с одним, а теперь должна выходить за другого. Ты хоть понимаешь, что сделал? — Понимаю, — его голос был глухим. Фрэнсис шагнула вперёд и, не сдерживаясь, занесла руку. Пощёчина была сильной, звонкой. Голова Адриана дёрнулась в сторону. Он не поднял руку, не защитился. Только провёл языком по разбитой губе там, где железная пряжка перчатки оставила царапину. — Заслужено, — сказал он. — Ещё как, — выдохнула Фрэнсис. Её голос дрожал, но она не плакала. — Что теперь? Что мы скажем Лиззи? Что ты сделал из её жизни фарс? — Я всё исправлю, — ответил Гробовщик. — Дай мне время. Фрэнсис смотрела на него долгим взглядом. Потом развернулась и вышла, не сказав больше ни слова. В итоге, как это ни странно, все смирились. Лорды, потому что им было всё равно, лишь бы трон не пустовал. Мормонты, потому что спорить с королём бесполезно. Элизабет, потому что у неё не осталось сил бороться. Она приняла свою участь, но в её глазах поселилась холодная, тяжёлая пустота. Фрэнсис же, вернувшись в свои покои, долго сидела у окна, глядя на море. И думала. Думала о том, почему Эйсэль, теперь называвший себя Висэлем, взял имя брата. Почему не рассказал правду? Почему молчал три года? Она знала ответ, но не хотела его принимать. После того как правда о Висэле раскрылась, Гробовщик смог немного выдохнуть. Тайна, которая тяжелым камнем висела на шее, рассыпалась пеплом, не полностью, не до конца, но хотя бы перестала душить. Лорды знали. Мормонты знали. Даже Элизабет, бедная девочка, теперь понимала, в какую игру она втянута. Висэль — ожившая кукла, стоящая у окна, больше не был секретом, который мог разрушить всё. Адриан выдохнул. Впервые за много дней. Но на место одной проблемы пришла другая. Старая, заплесневелая, которая не давала ему покоя с того самого дня, как бастард появился на его пороге. Себастьян. Кто он? Откуда? Чего хочет? Эти вопросы жгли изнутри сильнее, чем память о воскрешённом внуке. Особенно сейчас, когда их отношения накалились до предела. Ночные визиты, поцелуи, ссоры, примирения — всё это сплелось в тугой узел, который нельзя было разрубить мечом. Только правдой. Он сидел в своём кресле у окна, когда Фрэнсис вошла в комнату без стука. В её руках был свиток — не письмо, отчёт. — Шпионы уехали, — сказала Фрэнсис. — Лучшие. Я дала им золото, подорожные, имена. Они будут на Севере через неделю. Гробовщик не обернулся. Он кивнул. — Хорошо. — Ты не спросишь, сколько это стоило? — она подошла ближе, встала у его кресла. — Неважно. Лишь бы нашли. Фрэнсис помолчала. Она смотрела на отца, на его прямую спину, на руки, спокойно лежащие на подлокотниках, и не могла понять, что у него внутри. Он всегда умел это скрывать. — Отец, — сказала она тихо. — Что ты будешь делать, когда они найдут правду? — Зависит от того, какой она будет, — ответил он. Голос его был ровным, будничным, как на заседании совета. — Если Себастьян — просто бастард, которого выгнали из дома, — значит, он просто бастард, которого выгнали из дома. Если он что-то скрывает — я узнаю, что именно. И тогда решу, что с этим делать. — А если он окажется… тем, кто может разрушить всё? Адриан наконец повернулся. В его глазах, тёмных, спокойных, не было ни боли, ни отчаяния. Только холодная, выверенная решимость. — Тогда я уничтожу угрозу. Как делал это всегда. — Даже если эта угроза — он? — Особенно если эта угроза — он. Фрэнсис смотрела на него, и в её груди было тяжело. Она знала, что отец не лжёт. Знала, что он способен на всё ради семьи, ради короны, ради того, что считал правильным. Но она видела и другое: как он смотрел на Себастьяна на заседаниях, как замирал на мгновение, когда тот входил в зал, как его пальцы сжимали подлокотник. Это была не любовь. И не страсть. Это было что-то более сложное: смесь интереса, подозрения и странного, почти болезненного уважения. — Ты не спишь, — сказала она. — Сплю, — ответил он. — Достаточно, чтобы работать. — А думаешь? Гробовщик усмехнулся — коротко, без тепла. — Думать — это и есть моя работа. Он снова отвернулся к окну. За стеклом было темно, и только редкие звёзды отражались в чёрной воде. — Между мной и Сиэлем тихая война, — сказал он. — Пока мы не решим это, ни о каких отношениях с его слугой не может быть и речи. Даже если бы я хотел — а я уже не уверен, что хочу. Но я точно знаю, что хочу знать правду. Кто он, откуда, чего добивается. А потом я решу, держать его рядом или вышвырнуть с глаз долой. Всё просто. — Просто, — повторила Фрэнсис, и в её голосе не было иронии. Только усталость. — Хорошо. Шпионы вернутся через месяц. Не умирай до тех пор. — Не умру, — ответил Гробовщик. — С чего бы? У меня слишком много дел. Фрэнсис вышла. Дверь закрылась, и Гробовщик остался один. Он смотрел на море, на горизонт, на далёкие огни, и ждал. Не мучительно, не отчаянно, а спокойно, как ждёт охотник, расставивший капканы. Он знал, что правда придёт. И когда она придёт, он будет готов. А пока работа. Пока война. Пока жизнь, которая не остановилась и не остановится из-за одного бастарда, каким бы таинственным он ни был. Две недели спустя ворон прилетел на рассвете. Серое, промозглое утро, когда море сливалось с небом, а туман висел над городом, как саван. Гробовщик не спал, он сидел в кресле у окна, глядя на горизонт, и ждал. Он всегда ждал. Но в этот раз ждать пришлось недолго. Стук в дверь. Резкий, нетерпеливый. Фрэнсис вошла без приглашения, в её руках был маленький свиток, перевязанный чёрной лентой. Лицо её было бледным, под глазами залегли тени, она тоже не спала эти ночи, но не жаловалась. — Отец, — сказала она. — Пришло письмо. От наших людей из Винтерфелла. Гробовщик взял свиток из её рук. Пальцы его не дрожали, он давно научился держать себя в руках, даже когда внутри всё кипело. Он развернул письмо, и его глаза, спокойные, почти безразличные, пробежали по строчкам. Пергамент был тонким, дешёвым, северным, пропахшим дымом и сосной. Но буквы, выведенные аккуратным почерком шпиона, были чёткими, неумолимыми. Он читал. «Ваше Величество. Мы прибыли в Винтерфелл и нашли тех, кто помнит старые времена. Старая нянька, которая служила ещё отцу лорда Старка, рассказала нам историю, которую хранили в тайне двадцать пять лет. Младшая сестра нынешнего лорда Старка, Маргари Старк, умерла молодой: ей было всего тринадцать лет. Официально причиной назвали лихорадку. Но нянька призналась: Маргари умерла от родов. Она родила сына. Ребёнок был бастардом. Его назвали Себастьяном. Маргари ни разу не назвала имя отца, даже на смертном одре. Её последним словом было «прости». Кого она просила простить — неизвестно. Ребёнка воспитывала сестра Маргари и лорда Старка, Алиса Старк. Мальчик рос в Винтерфелле, его хотели отправить на Стену, но он сбежал. Больше о нём никто не слышал. Ждём дальнейших указаний. Ваш слуга.» Гробовщик дочитал письмо до конца. Пальцы сжали пергамент так сильно, что он затрещал. — Тринадцать лет, — сказал он вслух. Голос его был чужим, севшим. — Ей было тринадцать. Ребёнок. Она была ребёнком. Фрэнсис молчала. Она стояла у двери, сложив руки на груди, и смотрела на отца с болью и тревогой. — Это многое объясняет, — тихо сказала она. — Его замкнутость. Его язвительность. Он вырос без матери. Без отца. Бастард в семье, которая его не приняла. — Или приняла, но не могла признать, — поправил её Гробовщик. — Север помнит свои традиции. Бастардов не презирают, как на Юге. Но Маргари была дочерью лорда. Ей было тринадцать. Кто-то обесчестил её, и семья решила спрятать позор. Спрятать так, чтобы никто никогда не узнал. Он встал, прошёлся по комнате. — Но это не главное, — сказал он, останавливаясь у окна. — Главное — отец. Кто был отцом этого ребёнка? Кто сделал это с тринадцатилетней девочкой? Она не назвала его имени. Даже перед смертью. Почему? Потому что боялась? Потому что защищала его? Потому что он был кем-то, чьё имя нельзя было называть? Фрэнсис подошла ближе. — Может быть, он был женат, — предположила она. — Или принадлежал к другому дому, который не позволил бы браку. Или был слугой. Или… — она запнулась. — Или она сама не знала, кто он. — Знала, — отрезал Гробовщик. — Если она прошептала «прости» — она знала. Просить прощения можно только у того, кого ты знаешь. Кого любишь. Или боишься. Он замолчал. В голове пульсировала одна мысль, назойливая, как зубная боль: кто? И вдруг — как удар. Как вспышка молнии в ночном небе. Как ледяная рука, сжавшая сердце. Он вспомнил.

***

Ворон прилетел под вечер, когда туман снова начал выползать из моря, обволакивая скалы липкой серой пеленой. Себастьян сидел в своей маленькой, холодной комнате с узким окном, выходящим на восток. Он чистил сапоги: механическое, успокаивающее занятие, которое помогало не думать. О Гробовщике. О пощёчине. О том, что он наделал. Стук в дверь заставил его вздрогнуть. — Вам письмо, — сказал слуга, просовывая в щель сложенный пергамент. — Из Винтерфелла. С личной печатью дома Старков. Себастьян замер. Из Винтерфелла? Ему? Кто мог писать ему из Винтерфелла? Там не осталось никого, кто вспоминал бы о нём. Кроме… Он взял письмо, сломал сургучную печать — волк. Печать Алисы Старк. Его тёти. Сестры нынешнего лорда, которая знала правду о его рождении и хранила молчание двадцать пять лет. Он развернул пергамент и начал читать. Почерк был женским, аккуратным, но торопливым, будто писавшая боялась, что её прервут. «Мой дорогой племянник. Я не знаю, дойдёт ли это письмо до тебя. Я не знаю, жив ли ты вообще. Но молчать больше не могу. В Винтерфелле появились люди. Они приехали с юга, одеты как торговцы, но их глаза… у них глаза шпионов. Они расспрашивают старых слуг, нянек, всех, кто помнит твою мать. Они спрашивают о тебе. О твоём рождении. О том, кто был твоим отцом. Они говорят, что служат королю. Адриану Таргариену. Я не знаю, зачем ему это знать. Не знаю, что ты сделал или чего он хочет. Но будь осторожен, Себастьян. Очень осторожен. Твоя мать хранила эту тайну до самой смерти. Она умерла, чтобы защитить тебя. Она верила, что правда разрушит всё. Не позволяй никому разрушить то, что она пыталась сохранить. Даже если этот кто-то — сам король. Береги себя. Твоя любящая тётя Алиса». Себастьян перечитал письмо. Руки его дрожали, и не от холода, в комнате было тепло. Он смотрел на строчки, и внутри, где-то глубоко, под слоями сарказма и насмешки, поднималась паника. «Гробовщик копает под меня. Он ищет. Он хочет знать правду. И он найдёт, он всегда находит, чёртов мудак. А когда найдёт… что тогда? Что он сделает, когда узнает правду? Когда поймёт, что я всё знал с самого начала?» Он сжал письмо в кулак, потом разжал. Нельзя его мять — это единственная связь с прошлым, единственное предупреждение. — Дурак, — сказал он себе. — А ты думал, что он оставит это просто так? Думал, что ударит, выгонит, и всё забудет? Он? Он не забывает ничего. И не прощает ничего. Он встал, сунул письмо за пазуху и вышел в коридор. Ноги сами понесли его к покоям Сиэля.

***

Сиэль сидел за столом, разбирая старые карты, он искал любые упоминания о диком огне, о маршрутах перевозки, о складах, которые могли уцелеть. Его единственный глаз был красным, воспалённым, он не спал уже вторую ночь. Рядом лежал дневник Клодии, раскрытый на середине. Когда Себастьян вошёл без стука, Сиэль поднял голову и нахмурился. Он редко видел бастарда таким: бледным, напряжённым, без привычной усмешки на губах. — Что случилось? — спросил Сиэль, откладывая карту. — У тебя такой вид, будто ты увидел призрака. — Хуже, — сказал Себастьян, закрывая за собой дверь. Он подошёл к столу и положил перед Сиэлем письмо. — Прочитай. Сиэль взял пергамент, пробежал глазами. Его лицо не изменилось, он умел держать удар. Но Себастьян заметил, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край стола. — Значит, он не успокоился, — сказал Сиэль, возвращая письмо. — Твой… король. Он отправил шпионов в Винтерфелл. Копает под тебя. Доигрался? — Не смешно, — Себастьян сжал губы в тонкую линию. Сиэль вздохнул и сел ровнее. — Тебе может и нет, зато мне — очень. На что ты рассчитывал? Он король, и него есть возможности, чтобы узнать о тебе ту правду, которую ты от всех скрываешь. Даже от меня. — А ты меня о прошлом никогда не расспрашивал, — поправил Себастьян, сложив руки на груди. — Это плохо для нас обоих, поверь мне. Если он узнает… то, что не следует, он придёт за мной. Ты ведь не хочешь, чтобы я умер страшной смертью в темнице Красного замка и оставил тебя? Сиэль закатил глаза. Он встал, подошёл к окну. Туман за стеклом сгущался, скрывая море, скалы, само небо. Драконий Камень тонул в белой пелене, как корабль в пучине. — Он не узнает, — сказал Сиэль тихо, но твёрдо. — Даже если и узнает твою «страшную» правду, он ничего нам не сделает. — А если он прилетит сам? — спросил Себастьян. Голос его сорвался — он не ожидал этого, но вопрос вырвался сам собой. — Если он бросит Королевскую Гавань, сядет на Косу Смерти и прилетит сюда? Что ты будешь делать? Запрешь ворота? Скажешь «не пущу»? Он — король Семи Королевств. У него армия. У него флот. У него… — У него ничего нет здесь, — перебил Сиэль, оборачиваясь. В его глазу горел холодный огонь. — Драконий Камень не подчиняется короне. Он принадлежит мне. Здесь мои люди, которые подчиняются мне, а не ему. Ты забыл, Себастьян? Не все здесь такие двуличные мрази как ты, большая часть пойдёт против Гробовщика, даже глазом не моргнув. если ты так боишься, то перестань. Они защитят тебя от твоего страшного любовника. Сиэль зло усмехнулся, чувствуя, как в груди теплело от возможности поиздеваться над бастардом. Себастьян всплеснул руками и закатил глаза. Он не хотел этого показывать, но он был в панике. Если Гробовщик узнает правду… страшно представить, как он отреагирует и что с ним сделает. А сейчас Гробовщик был близок к правде как никогда. — Он имеет право делать всё, что захочет, — сказал Себастьян. — Потому что он сильнее. Потому что у него больше солдат, больше золота. Потому что у него огромный, мать его, дракон, и мы не устоим перед Косой Смерти. Потому что он — Гробовщик. Ты видел, что он сделал с Викторией. Ты думаешь, он остановится перед чем-то? Перед тобой? Передо мной? Сиэль молчал. Он смотрел на бастарда долгим, тяжёлым взглядом, и в его глазах было что-то, что Себастьян не мог прочитать. Не страх. Не гнев. Понимание. — Ты боишься за него, — сказал Сиэль. Это был не вопрос. Утверждение. — Не за себя. Не за меня. За него. Ты боишься, что я причиню ему вред. Или что он причинит вред себе, когда узнает правду. Себастьян открыл рот, чтобы возразить — язвительно, резко, как он умел. Но слова застряли в горле. Потому что Сиэль был прав. — Я не знаю, чего я уже боюсь, — сказал он наконец, и голос его был тихим, чужим. — Я знаю только, что он ищет правду. И что эта правда уничтожит его. Потому что он не готов. Потому что он никогда не был готов. Он думает, что я — бастард, которого он может контролировать. Или убить. Или любить. А я… Себастьян резко замолчал и сглотнул. Правда была в том, что он сам ещё не был готов принять всю реальность. Того, что между ними было. Реальность случившегося, что привело к его рождению. Реальность своего происхождения. Сиэль молчал, смотря на него. Ему всегда было любопытно, кто такой Себастьян, чей он бастард, кто его родители. Но он никогда не спрашивал. И сейчас тоже не спрашивал и даже не думал об этом. Потому что после всего, что между ними было, это уже неважно. Сиэль подошёл к нему, положил руку на плечо. Жест был неожиданным, Сиэль не был ласковым, он редко прикасался к кому-то. Но сейчас, в этой холодной комнате, в этом тумане, в этой лжи, которая оплетала их всех, он сделал исключение. — Мы не дадим правде уничтожить его, — сказал Сиэль. — Или тебя. Мы найдём способ. Мы всегда находили. — А если не найдём? — спросил Себастьян. В его глазах блестел страх — тот самый, который он всегда прятал за насмешкой. — Тогда мы встретим это вместе, — ответил Сиэль. — Как делали всегда. Ты и я. Бастард и наследник. Этого достаточно. Себастьян смотрел на него долгим взглядом. А потом, не говоря ни слова, кивнул. Усмешка вернулась на его лицо — кривая, горькая, но живая. — Ты прав, — сказал он. — Бастард и наследник. Против всего мира. Или хотя бы против одного безумного старика, который не знает, кто спит в его постели. — Ты перестал спать в его постели, — напомнил Сиэль. — Пока что, — ответил Себастьян. И в его голосе снова зазвучала та самая насмешка, которую Сиэль научился распознавать как маску. — Но кто знает, что будет завтра? Они оба рассмеялись, негромко, безрадостно, но в этом смехе было что-то, что согревало холодный Драконий Камень. Хотя бы на мгновение. А за окном всё так же клубился туман. И где-то за горизонтом, в Королевской Гавани, король смотрел на море и ждал ответа, который разрушит его мир. Он сидел перед камином в том самом кресле, где просиживал ночи напролёт, глядя на огонь. Пламя плясало, бросало тени на стены, на тяжёлые портьеры, на его собственное лицо, измождённое, с глубокими морщинами, с глазами, которые видели слишком много. Но сегодня он смотрел не в огонь. Он смотрел сквозь него в прошлое, в те годы, когда мир был другим, а он сам был молод и полон надежд. Воспоминания нахлынули внезапно, как штормовая волна. Он вспомнил себя — юного принца Адриана, наследника Драконьего Камня, который приехал в Винтерфелл на именины старого лорда Старка. Ему было тогда практически столько же, сколько Себастьяну сейчас, но уже тогда у них с Клодией было трое детей. Они путешествовали по Северу, чтобы заручиться поддержкой великих домов. Там, среди суровых каменных стен и соснового духа, он впервые увидел жестокость, которая потом преследовала его всю жизнь. Не свою — чужую. Он вспомнил, как один из гостей, какой-то северный лорд, имя которого стёрлось из памяти, на глазах у всех забил плетью собаку за то, что та посмела облизать его сапог. Глаза лорда горели безумием, и он улыбался, пока пёс визжал и корчился в луже крови. Адриан тогда хотел вмешаться, но Клодия схватила его за руку и прошептала: «Не здесь. Не сейчас. Это их обычаи». Но это не было обычаем. Это была жестокость ради жестокости. И он помнил рядом с собой детский смех, наслаждавшийся этой жестокостью. Он вспомнил другой вечер: после пира, когда он вышел во двор подышать холодным воздухом. В тени конюшни двое мужчин силой удерживали молодую служанку. Её лицо было разбито, платье разорвано, и она не кричала, только тихо всхлипывала, потому что кричать уже не было сил. Адриан тогда замер, не зная, что делать. Он был принцем, но он был один, без меча, без стражи. Он позвал Клодию, и они вдвоём прогнали насильников, привели служанку в свою спальню и успокаивали целую ночь. Но та ночь осталась с ним навсегда. И лица тех мужчин — он запомнил их. У одного были рыжие волосы и веснушки. У другого — холодные серые глаза, которые смотрели без капли сожаления. Эти глаза потом снились ему годами. А потом Винтерфелл. Тот самый визит, который перевернул всё. Они с Клодией сидели в Большом зале за высоким столом. Лорд Старк был суров, но гостеприимен. Его дети, старший сын, уже взрослый, и младшие дочери, Алиса и Маргари, прислуживали гостям. Маргари было тогда двенадцать, может быть, тринадцать. Она была худенькой, темноволосой, с веснушками на носу и огромными бордовыми глазами, которые смотрели на мир с такой доверчивостью, что у Адриана сжималось сердце. Она была ребёнком. Совсем ребёнком. Но уже тогда в ней чувствовалась та хрупкая красота, которая позже свела бы с ума многих. Адриан тогда не думал о ней плохо, он смотрел на неё как на красивую северную юную леди, которая когда-нибудь станет женой какого-нибудь лорда. Он помнил, как Маргари восхищённо смотрела на них с Клодией, как они с Фрэнсис улыбались друг другу. Он не знал, что уже через год эта девочка в муках родит сына. Не знал, что умрёт родами в тринадцать лет. Не знал, что её сын придёт к нему через двадцать лет и перевернёт его мир. А может быть, знал. Может быть, тогда, в Винтерфелле, в тот миг, когда их взгляды встретились, что-то щёлкнуло. Может быть, он уже тогда понял, что эта девочка станет его проклятием. Но он отогнал эту мысль, как отгонял все мысли, которые мешали ему жить. Теперь они вернулись. Теперь они жгли его изнутри. Гробовщик провёл ладонью по лицу, сбрасывая наваждение. Камин прогорел, угли едва тлели, и в комнате стало холодно. Холодно, как в том Винтерфелле. Как в ту ночь, когда он впервые увидел жестокость, от которой нельзя было закрыться. Он встал, подошёл к столу, зажёг свечу. В голове шумело, и перед глазами всё ещё стояло лицо Маргари — юной, испуганной, с огромными глазами, которые смотрели на него с немым укором. Те же глаза, что и у Себастьяна. «Значит, ты её сын», — подумал Гробовщик, и эта мысль обожгла его, как калёное железо. — «А отец…» Он не хотел догадываться. Не хотел предполагать. Но память услужливо подсовывала старую картину. Гробовщик сжал кулаки, и его лицо, и без того бледное, стало белым, как полотно. В груди клокотала злость, на себя, на того бастарда, который спал в его постели и смотрел на него этими глазами. Глазами своей матери. «Он знал, — подумал Гробовщик. — Знал всё это время. Знал, кто я. Знал, кто он. И молчал. Играл со мной, как кошка с мышкой. А я… я повелся. Или… Или он не знал. Но тогда всё ещё хуже». Он подошёл к столу, сел, взял перо. Пальцы его были твёрдыми, и только где-то внутри, в самой глубине, пульсировала боль, глухая, тупая, как старая рана перед дождём. Письмо он писал долго. Начинал, перечёркивал, начинал снова. В голове было слишком много мыслей, и все они требовали выхода. Наконец он отложил перо и посмотрел на написанное. «Себастьян. Я знаю о твоей матери. Я знаю, кто она. Но я хочу услышать всю правду от начала до конца от тебя. Не потому, что я нуждаюсь в твоём признании. А потому, что я устал от лжи: твоей и моей. Приезжай. Мы поговорим. Как взрослые люди. Без этого твоего дешёвого театра и оскорблений. Ты мне должен. Если не за себя, то за неё. Жду. Адриан». Он перечитал письмо, и его губы изогнулись в усмешке: горькой, надломленной. Не мольба. Не просьба. Требование. Он всё ещё злился. На Себастьяна за то, что тот молчал. На себя за то, что не понял раньше. На весь мир за то, что он устроен так несправедливо. Но надежда, проклятая, глупая надежда, всё ещё теплилась где-то внутри. Надежда, что они смогут поговорить. Что он наконец услышит правду из уст самого бастарда. Что после этого ему станет легче. Или, может быть, тяжелее. Но он должен был попробовать. Он свернул письмо, запечатал своей личной печатью и позвал гонца. — Отправь это на Драконий Камень, — сказал он, и его голос был ровным, будничным, как на заседании совета. — Через ворона. И жди ответа. Гонец поклонился и вышел. Гробовщик остался один. Он снова сел в кресло, глядя на догорающие угли, и думал о том, что этот клочок бумаги может изменить всё. Или не изменить ничего. Он не знал. Он только знал, что должен попробовать. Потому что если не сейчас, то когда? Если не он, то кто? Он закрыл глаза, и перед его мысленным взором проплыли лица: Маргари — испуганная, юная, с огромными глазами; Себастьян — насмешливый, дерзкий, с той же болью в глазах, которую он так тщательно прятал. «Приезжай, — подумал Гробовщик. — Приезжай, и мы наконец поговорим. Как мужчина с мужчиной. Без лжи. Без масок. Без этой проклятой войны, которая стоит между нами». Он не знал, приедет ли Себастьян. Не знал, захочет ли тот говорить. Но он надеялся. Надеялся, что в этом хаосе, в этой бесконечной череде потерь и предательств, осталось хоть что-то, за что можно уцепиться. И он уцепится. Даже если это будет стоить ему всего.

***

Через три дня ворон принёс ответ. Птица прилетела под вечер, когда солнце уже садилось в море, окрашивая воду в кроваво-красный цвет. Гробовщик сидел у окна, он теперь почти не отходил от него, и увидел чёрную точку, приближающуюся со стороны востока. Сердце пропустило удар. Птица опустилась на подоконник, устало хлопая крыльями. К её лапке был привязан маленький свиток, не больше пальца. Гробовщик дрожащими руками отвязал его, развернул. Почерк Себастьяна. Торопливый, угловатый, с резкими наклонами, такой же, как сам бастард. «Я приеду. Но не сейчас. Сиэль нуждается во мне. Когда он будет готов, я приеду». Всё. Ни приветствия, ни прощания. Ни «Ваше Величество», ни «Адриан» — последнего Гробовщик и не ждал. Просто сухая констатация факта. Обещание, которое могло быть и угрозой. Или мольбой. Или ничем. Гробовщик перечитал письмо раз, другой, третий. Сжал его в кулаке, пергамент жалобно захрустел. Он хотел закричать. Хотел швырнуть чернильницу в стену. Хотел приказать схватить ближайшего гонца и отправить сотню всадников на Драконий Камень, чтобы привезли этого наглого бастарда силой, в цепях, если понадобится. Но не сделал ничего. Он сидел, глядя на скомканное письмо в своей руке, и чувствовал, как внутри него что-то обрывается. Не надежда, надежда умерла ещё тогда, когда он осознал, чей Себастьян сын. Что-то другое. Последняя нить, которая связывала его с верой в то, что он ещё может всё исправить. «Сиэль нуждается во мне», — написал бастард. Не «я нуждаюсь в тебе». Не «я хочу тебя видеть». Сиэль. Он положил письмо на стол аккуратно, расправив скомканные края. Провёл пальцем по строчкам, будто надеясь прочитать между строк то, чего не было сказано. «Я приеду». Не «когда-нибудь», не «может быть», не «если». «Я приеду». Обещание. Слово, которое бастард, кажется, держал всегда. — Не посмею ждать, — сказал Гробовщик в пустоту. Голос его был сухим, безжизненным. Он отвернулся к окну. За окном было море: серое, холодное, бесконечное. Оно сливалось с горизонтом, с небом, с туманом, и невозможно было понять, где кончается вода и начинается воздух. Гробовщик смотрел на восток, туда, где за этой серой пеленой лежал Драконий Камень. Где, возможно, в этот самый миг бастард, наверное, усмехался. Он вдруг вспомнил тот разговор в спальне, когда он устроил Себастьяну допрос. Тогда, в пылу ссоры, бастард бросил фразу, которая до сих пор звенела у Адриана в ушах. «Мне плевать, что ты думаешь о нашем сексе! Мне плевать, что он для тебя особенный!» А потом о том, что он спит и с другими. С кем-то ещё? С горничными Драконьего Камня? Со шлюхами Королевской Гавани? С каким-то другим мужчиной? Гробовщик не спрашивал тогда. Не хотел знать. Теперь же эти слова встали перед ним, как каменная стена. «И ты не единственный, с кем я трахаюсь». Для него, для Адриана, это было оскорблением. Не потому, что он считал себя особенным, нет. А потому, что он всю жизнь был верен одной женщине. И даже после её смерти он не искал утешения в чужих объятиях, пока не появился этот наглый бастард. А тот мог спокойно делить постель с ним, с кем угодно ещё, и не видеть в этом ничего зазорного. «Он не такой, как я», — подумал Гробовщик с горечью. — «Для него это просто… развлечение. Способ скоротать время. Или получить то, что ему нужно. А я… я повёлся, как мальчишка». Он закрыл глаза, и перед ними встала картина. Себастьян в чужой постели, не в его, в спальне Драконьего Камня. Где-то ещё. С кем-то ещё. Его руки, его губы, его тело — всё это принадлежит не ему одному. И никогда не принадлежало. Боль была острой, но короткой. Гробовщик открыл глаза и посмотрел в окно. Море было серым, холодным, равнодушным. «Он не обещал мне верности, — сказал он себе. — А я не просил. Мы не любовники, не муж и жена. Мы — два человека, которые иногда делят постель. И только. Всё, что было между нами — это просто… физиология. Как я сам себе говорил». Он почти усмехнулся. Почти. Но внутри всё ещё саднило. Он не мог винить Себастьяна. Не имел права. Они никогда не говорили о серьёзных отношениях, не давали клятв, не строили планов. Всё, что было: это ночи, полные страсти, и дни, полные недомолвок. Он сам позволил этому случиться. Сам впустил бастарда в свою постель. Сам привязался. «Это конец, — понял он. — Настоящий конец. Не потому, что он не приедет. А потому, что я наконец увидел правду». Он закрыл глаза, и перед мысленным взором снова возникло лицо Себастьяна: насмешливое, дерзкое, прекрасное. А потом другая картина. Чужие руки, обнимающие его. Чужие губы, целующие его. И это был не он, не Адриан. Он не стал прогонять видение. Он смотрел на него, и боль постепенно утихала, сменяясь глухой, тяжёлой пустотой. «Так будет лучше, — сказал он себе. — Для нас обоих». За окном шумело море. Серое, холодное, бесконечное. Такое же, как его одиночество. Он просидел в кресле до рассвета, а когда первые лучи солнца окрасили воду в розовый и золотой, он встал, умылся, оделся и пошёл на заседание Малого совета. Лицо его было спокойным, голос ровным. Никто не заметил, что что-то изменилось. Кроме Фрэнсис. Она посмотрела на отца долгим взглядом, но ничего не сказала. Только положила руку ему на плечо, когда они остались одни. — Ты в порядке? — спросила она. — В полном, — ответил Гробовщик. — Впервые за долгое время. Она не поверила. Но не стала спорить. Только вздохнула и ушла. А Гробовщик остался в пустом зале, глядя на пустое кресло, где никогда больше не будет сидеть этот наглый бастард с глазами цвета серого моря. «Прощай, Себастьян», — подумал он. И отвернулся к окну.