Глава 25. Ультиматум

Ранее… Утро на Драконий Камень выдалось хмурым. Низкие тучи висели над морем, и снег, мелкий, колючий, бил в окна, заставляя стёкла дрожать. Сиэль сидел в своём кабинете, разбирая бумаги, когда в дверь постучали. — Войдите, — сказал он, не поднимая головы. На пороге появился слуга, нашедший письмо от ворона. Он держал в руках свиток, запечатанный чёрным воском с королевской печатью. — Письмо из столицы, милорд, — сказал он, протягивая свиток. Сиэль взял письмо, и его сердце пропустило удар. Гробовщик. Дед наконец написал ему. Может быть, решил объясниться, может быть, предложить перемирие, может быть… Он сломал печать, развернул пергамент и замер. Письмо было не ему. «Себастьян. Я знаю о твоей матери. Я знаю, кто она. Но я хочу услышать всю правду от начала до конца от тебя. Не потому, что я нуждаюсь в твоём признании. А потому, что я устал от лжи: твоей и моей. Приезжай. Мы поговорим. Как взрослые люди. Без этого твоего дешёвого театра и оскорблений. Ты мне должен. Если не за себя, то за неё. Жду. Адриан». Сиэль уставился в письмо. Его пальцы, сжимающие пергамент, побелели, и в груди поднялась такая волна гнева, что он едва не разорвал письмо в клочья. Он писал ему. Гробовщик писал не наследнику, не внуку, а бастарду. Своему любовнику. И просил приехать. — Позовите Себастьяна, — сказал он, и голос его был ледяным. Гонец поклонился и вышел. Сиэль остался один, глядя на письмо, на неровные буквы, на следы чернил, расплывшиеся там, где рука дрожала. Он думал о том, что дед, который никогда не писал ему, который даже не поздравил с днём рождения, который смотрел на него как на чужого, — этот дед писал Себастьяну. Умолял приехать. Ждал. Дверь открылась, и вошёл Себастьян. Он был без доспехов, в простой чёрной рубахе, с непричёсанными волосами, и его лицо было спокойным, только в глазах затаилась тревога. — Ты звал, господин? — Это пришло сегодня, — Сиэль протянул письмо. — Из столицы. Тебе. От твоего… от короля. Себастьян взял письмо, пробежал глазами. И побледнел. Пальцы, сжимавшие пергамент, задрожали мелкой, нервной дрожью. Он читал, и его дыхание становилось всё более прерывистым. Когда он закончил, он закрыл глаза и медленно выдохнул. — Он пишет тебе, — сказал Сиэль. — Не как король. Как любовник, который умоляет вернуться. — Я вижу, — голос Себастьяна был сухим, чужим. — Это может быть ловушка, — сказал Сиэль, и его голос был холодным. — Он заманивает тебя в Королевскую Гавань, чтобы схватить, пытать, убить. Или хуже. — Я знаю, — Себастьян открыл глаза. В них была пустота. — Но это не ловушка. Я знаю его. Он действительно… он действительно хочет меня видеть. Это не приказ. Это мольба. — Тем хуже, — отрезал Сиэль. — Мольба опаснее приказа. Она делает тебя уязвимым. Тебя и его. Себастьян посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул. — Знаю, — ответил Себастьян, и его голос сорвался. — Ты не поедешь. — Не поеду, — согласился бастард. Он поднял голову, и в его красных глазах была такая боль, что Сиэль невольно отвёл взгляд. — Я напишу отказ. — Напиши, — сказал Сиэль. Себастьян кивнул и вышел. Дверь закрылась, и Сиэль остался один. Он сидел, глядя на пустой стул, на котором только что сидел бастард, и думал о том, что видел в его глазах. Страх? Нет, не страх. Желание. Желание бросить всё, сесть на коня и поехать в столицу, к человеку, который ударил его, унизил, выгнал. К человеку, которого он, с недавних пор начал понимать. Прочитав дневник Клодии, Сиэль действительно многое понял о Гробовщике. Но простить? Он не простил. Эта вражда уже давно стала личной. Гробовщик не посвятил его в план переворота. Относился как к ребёнку. Воскресил его брата, Висэля, в тайне от всех. Сиэль сжал кулаки. Он не мог этого допустить. Не мог позволить деду забрать у него человека, который остался верен несмотря ни на что. Не мог позволить Гробовщику разрушить ещё одну жизнь. Он взял чистый лист пергамента, обмакнул перо в чернила и начал писать. «Ваше Величество», — вывел он, и каждая буква давалась с трудом, как будто он писал кровью. «Письмо, которое вы отправили моему слуге, я прочитал. Потому что имею право. Потому что всё, что идёт на Драконий Камень, идёт через меня. Потому что Вы, видимо, забыли, кто здесь хозяин». Он помедлил, подбирая слова. В груди кипела ярость, но он не позволял ей выплеснуться на бумагу. Только холод. Только сталь. «Себастьян не приедет. Он останется здесь, где его место, рядом со мной, а не в Вашей постели, где Вы пытаетесь купить его внимание слезливыми письмами и кинжалами из валирийской стали. Он мой слуга, и он принадлежит Драконьему Камню. Вы не имеете права требовать его к себе, не имеете права писать ему личные письма, не имеете права влезать в его жизнь». Он перечитал написанное и добавил: «Вы сами виноваты в своей одержимости. Вы — король, а ведёте себя как брошенная девка, которая не может смириться, что её променяли. Вам никто ничего не обещал. Вы сами придумали себе эту сказку, а теперь злитесь, что она не сбылась. Оставьте его в покое. Прекратите писать. Прекратите звать. Прекратите надеяться. Он не Ваша вещь. Он никогда не был Вашим. И если Вы ещё раз посмеете влезть в его жизнь — я сделаю так, что Вы пожалеете. Драконий Камень не прощает тех, кто пытается забрать его людей. Вы потеряли жену, сына, внука. Теперь теряете последнее, что у Вас было — остатки достоинства. Не заставляйте меня забирать и это. Сиэль Таргариен, принц Драконьего Камня и наследник Железного трона». Он подписал письмо, запечатал его чёрным воском без дракона, без герба, просто печатью Драконьего Камня и позвал гонца. — Отправь это в столицу, — сказал он. — Вслед за письмом Себастьяна. Гонец поклонился и вышел. Сиэль остался один. Он сидел в темноте, глядя на огонь, и думал о том, что сделал. Что перешёл черту. Что отнял у деда последнюю надежду. И что теперь война между ними неизбежна.

***

Гробовщик получил второе письмо на следующее утро. Он сидел за завтраком, когда слуга принёс свиток. Он развернул его, с удивлением, не ожидая получить ещё одно письмо с Драконьего Камня. И замер. Почерк был другим. Твёрдым, резким, с острыми углами как у Сиэля. Он читал, и его лицо бледнело с каждой строчкой. Сначала удивление. Потом гнев. Потом ярость, такая холодная, такая тяжёлая, что он едва не разорвал письмо в клочья. «…я счёл нужным прочитать его… Себастьян не приедет… он принадлежит Драконьему Камню… остатки достоинства… наследник Железного трона» Гробовщик сжал пергамент в кулаке, и его рука дрожала. Этот мальчишка. Его внук. Наследник, который посмел читать его личные письма. Который посмел указывать ему, кому писать, а кому нет. Который посмел встать между ним и Себастьяном. — Коса Смерти, — сказал он, и голос его был спокойным и ледяным. — Готовьте дракона. Слуги замерли. Они никогда не видели короля таким. Его лицо, израненное, с уродливым шрамом, было белым, и глаза горели огнём, который был страшен даже тем, кто привык к смерти. — Ваше Величество, — начал один из них, — может быть, Вы подождёте… — Я сказал, готовьте дракона! — крикнул Гробовщик, и слуги бросились выполнять. Он вышел во двор, где уже седлали Косу Смерти. Дракон чуял настроение хозяина и нервничал, выпуская из ноздрей струйки дыма. Гробовщик залез на спину, и его руки сжали поводья. — На Драконий Камень, — сказал он. — Быстро. Дракон взмыл в небо, и Королевская Гавань осталась внизу: маленькая, игрушечная, чужая. Гробовщик летел, и ветер бил в лицо, и снег таял на его щеках, смешиваясь с кровью, которая выступила из-под повязок. Он летел, и в его голове крутилась одна мысль: этот мальчишка не посмеет. Не посмеет встать между ними. Не посмеет указывать ему. Он — король. Он — его дед. И он заберёт то, что принадлежит ему. А на Драконьем Камне Сиэль стоял у окна, глядя на море, и ждал. Он знал, что дед прилетит. Знал, что этот разговор будет страшнее всех предыдущих. Знал, что после него уже не будет пути назад. — Пусть летит, — сказал он, глядя на горизонт. — Я готов.

***

Себастьян увидел её из окна своей спальни, маленькую чёрную точку на небе, которая стремительно росла, приближалась, обретала крылья и хвост. Коса Смерти. Дракон Гробовщика. Себастьян замер. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, глухо и больно. «Нет, — пронеслось в голове. — Нет, нет, нет… Нет, только не это. Он не мог… он не должен был…» Он вцепился в подоконник, пальцы побелели. Мысли метались, как звери в клетке. Его письмо, то, короткое, где он обещал приехать позже, неужели оно вызвало такую ярость? Неужели Гробовщик воспринял отсрочку как отказ и решил лететь сам? Или… или он обиделся на холодность? Ещё не простил после тех оскорблений. Себастьян не знал. Он не знал, что вчера Сиэль отправил своё письмо: холодное, жестокое, полное угроз. Не знал, что Гробовщик получил два ответа и бешенство второго заставило его сесть на дракона. Он видел только чёрную тень, которая росла на глазах, закрывая полнеба. Дракон пролетел над стенами Драконьего Камня низко, почти касаясь брюхом зубцов, и направился к мосту. К тому самому длинному каменному мосту, который соединял замок с внешним миром. Себастьян выбежал из комнаты, не помня себя. Ноги сами несли его вниз по лестницам, через дворы, к главным воротам. Он выскочил на мост как раз в тот момент, когда Коса Смерти опускалась. Дракон был огромен: старше и крупнее Фантома в десятки раз, с серебряной чешуёй, которая переливалась багровым на солнце, и с глазами, горящими как угли. Его крылья, распахнутые во всю ширь, подняли ветер, от которого у Себастьяна взметнулись волосы и заслезились глаза. Когти впились в каменные плиты моста, и старый камень жалобно застонал, покрываясь мелкими трещинами. Мост прогнулся под тяжестью дракона, Себастьян услышал, как где-то внизу, над пропастью, посыпались камешки, и замер, ожидая, что всё рухнет в море. Но мост выдержал. Едва. Гробовщик спрыгнул со спины дракона раньше, чем тот успел сложить крылья. Он приземлился на камень тяжело, неуклюже и Себастьян ахнул. Мужчина выглядел… страшно. Холодный и жестокий, как меч. Но глаза… глаза Гробовщика горели. Зелёные, безумные, они шарили по мосту, по стенам замка, по фигурам стражников, которые сбежались с мечами, но не смели приблизиться. А потом они встретились с глазами Себастьяна. Тишина повисла над мостом, тяжёлая, как свинец. Красные глаза смотрели в зелёные, и в этой тишине было всё: боль, ярость, тоска, любовь, которую нельзя назвать. Всё, что они не сказали за эти месяцы. Всё, что уже не имело значения. Всё, что теперь стало только страшнее. — Ты не приехал, — сказал Гробовщик. Голос его был глухим, чужим, будто он говорил не с живым человеком, а с призраком. — Ты приехал сам, — ответил Себастьян. Он хотел добавить что-то ещё, язвительное, колкое, чтобы скрыть дрожь в голосе. Но не смог. Язык прилип к нёбу, сердце колотилось где-то в горле. Гробовщик шагнул к нему. Один шаг. Два. Себастьян инстинктивно отступил, не от страха, нет. От того, что не знал, что делать. Как говорить с этим человеком после всего. Как смотреть в его глаза и не упасть на колени, не закричать, не броситься ему на шею. Но Гробовщик не сделал третьего шага. Остановился, глядя на бастарда сверху вниз, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего Себастьян не ожидал. Не нежность. Не гнев. Досада. Будто он вдруг вспомнил, что здесь есть кто-то ещё, кто-то более важный в эту минуту. — Я не за тобой, — сказал Гробовщик, и голос его стал твёрже. — Вернее, не только за тобой. Где твой хозяин? Где этот наглый щенок, который посмел писать мне угрозы? Себастьян моргнул, не понимая. — О чём ты? — спросил он. — Сиэль не писал тебе. Я написал. Только я. Я ответил на твоё письмо, я… — Не писал? — Гробовщик усмехнулся — страшно, надломленно. — А это что? Он вытащил из брюк скомканный пергамент и бросил его к ногам Себастьяна. Тот наклонился, поднял, развернул. Почерк Сиэля. Холодный, ровный, безжалостный. «…пытаетесь купить его внимание … Он мой… Он не Ваша вещь… Вы сами виноваты в своей одержимости… Прекратите писать… Вы пожалеете…» Себастьян побледнел ещё сильнее. Его рот приоткрылся. Этот… идиот. — Он… он не сказал мне, — прошептал он. — Он ничего не говорил. Адриан, я не знал… — Не знал? — Гробовщик шагнул вперёд, и Себастьян невольно отступил. — Ты всегда ничего не знаешь! Ты вообще что-нибудь знаешь, бастард? Или ты только и умеешь, что раздвигать чужие ноги? — Я не… — Молчи! — рявкнул Гробовщик, и его голос эхом отразился от стен замка. — Не знал он! Видимо, твой господин решил, что ты не должен знать. Что он один тут решает, а ты его вещь! Хах! Как здорово получается! Если ты не моя вещь, значит — его?! — Я не вещь, — ответил Себастьян, и в его голосе наконец прорезалась искра прежней язвительности. — Не вещь, говоришь? А ведёшь себя как самая настоящая! Он решает, что тебе знать, а ты — ты просто молчишь и подчиняешься! Ты — его слуга, его игрушка, его… Он замолчал, тяжело дыша. В его глазах, зелёных, безумных, горело пламя, такое же, как в тот день, когда он убивал королеву. — Приведи его, — сказал он, и его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Сейчас же. Или я сам пойду и вытащу его из этой проклятой крепости. А ты… ты будешь смотреть. И запоминать. И это станет второй вещью, которой ты знаешь, помимо блуда. Он отвернулся, и его тень упала на камни, длинная, чёрная, как крыло дракона. — У тебя пять минут, Себастьян, — бросил он через плечо. — Потом я начну без тебя. И в этом голосе не было ни надежды, ни любви. Только злость. Только ультиматум. Только обещание крови. Он хотел сказать что-то ещё, но не успел. Из ворот замка вышел Сиэль. Он шёл медленно, не спеша, будто у него было всё время мира. Его одежда была чёрной, повязка на глазу такой же чёрной, и на фоне серого утра он казался тенью, сошедшей со стен. Но в его единственном глазу горел огонь. Холодный, тяжёлый, полный вызова. Он остановился в нескольких шагах от Гробовщика, скрестил руки на груди и посмотрел на деда сверху вниз, хотя старик был выше его на голову. — Я ждал Вас, Ваше Величество, — сказал Сиэль. Голос его был спокойным, почти ласковым — и от этого ласкового тона у Себастьяна побежали мурашки по коже. — Не думал, что Вы так быстро прилетите. Приятно знать, что моё письмо достигло цели. — Ты… — начал Гробовщик, но Сиэль перебил его. — Вы хотели поговорить? Поговорим. Но не здесь. Во дворе полно свидетелей, а я не думаю, что Вам захочется, чтобы вся крепость узнала, как король Семи Королевств умоляет бастарда вернуться в его постель. Гробовщик побелел ещё сильнее, если это было возможно. Кулаки сжались, и Себастьян увидел, как задрожала его рука, та самая, которой он ударил его в Красном замке пару месяцев назад. — Ты не смеешь, — прошипел Гробовщик. — Смею, — ответил Сиэль. — Это мой замок. Мои люди. Мой дракон. Вы здесь — гость. Или враг. Решать Вам. Он развернулся и пошёл обратно в ворота, даже не оглянувшись. Гробовщик смотрел ему вслед, и в его глазах горел тот самый огонь: бешенство, бессилие, боль. Он сделал шаг за ним, потом второй. И только когда поравнялся с Себастьяном, замер на мгновение. — Мы ещё поговорим, — процедил он сквозь зубы, и его голос был низким, вибрирующим от едва сдерживаемой ярости. — Ты и я. Без него. — Без него не получится, — вздохнул Себастьян, и в его голосе была такая усталость, что Гробовщик вздрогнул — но не от сочувствия, от раздражения. — Получится, — рявкнул он. — Я король, а не только твой любовник. Соизволь уже запомнить. Они молча смотрели друг на друга пару секунд. Гробовщик стиснул челюсти так, что зубы заболели. Потом резко развернулся и зашагал за Сиэлем в замок. Себастьян пошёл следом, опустив голову. Спустя какое-то время Гробовщик раздражённо прошептал, не оборачиваясь: — Теперь тобой одержима малолетка. Мало тебе старика, бастард? Себастьян закрыл глаза и покачал головой. — Не знаешь, что лучше: малолетка или старик, — ответил он, и в его голосе проскользнула тень прежней насмешки. Гробовщик бросил на него косой взгляд — злой, колючий, как град. Его рука сжалась в кулак. — Заткнись, — сказал он. — И не смей больше писать мне письма. Я не буду их читать. — Так ты сам прислал первое, — напомнил Себастьян. — И пожалел, — отрезал Гробовщик. — Ещё раз напишешь — кастрирую. А потом сожгу твой член драконьим пламенем. Себастьян только пожал плечами. Ему было всё равно. Или он делал вид. Они вошли в замок, король и бастард, перед ними, в глубине, уже скрывалась тень Сиэля. А снаружи, на мосту, стоял Коса Смерти, и её синие глаза следили за ними, как у палача, который ждёт своего часа. Гробовщик шёл, чеканя шаг, и его лицо было перекошено от злости. Он не оборачивался. Не хотел видеть этого бастарда с его усталым взглядом и вечной полу-усмешкой. Не хотел чувствовать, как внутри всё сжимается от желания ударить или схватить за грудки и поцеловать. — Ты мне надоел, — бросил он через плечо. — Оба. И ты, и твой хозяин. — Взаимно, — ответил Себастьян. Гробовщик ничего не сказал. Только ускорил шаг. Тронный зал Драконьего Камня был полон. Не лордами, своими. Бард стоял у колонны, скрестив руки на груди, и его лицо, обычно добродушное, было напряжённым. Мейлин замерла у стены, и её рука лежала на кинжале, спрятанном в рукаве. Финни, бледный, сжимал в руках цветок, который так и не решился куда-то поставить. Снейк сидел на полу, обняв колени, и его змея обвивала шею, тихо шипя. Танака стоял у трона, неподвижный, как статуя, и его лицо не выражало ничего. Сиэль сидел на троне. Не на Железном, а на старом, каменном, который когда-то принадлежал его отцу. Он сидел прямо, и его единственный глаз смотрел на дверь, и в его взгляде была такая тяжесть, что слуги не смели поднять головы. Дверь открылась, и вошёл Гробовщик. Он остановился на пороге, обвёл взглядом зал: слуги, стражники, Сиэль на троне, и медленно пошёл вперёд. За ним в зал зашёл Себастьян. Он закрыл двери и остался стоять у них, напряжённо поджимая губы. — Вы прилетели, — сказал Сиэль, и его голос был ровным, холодным. — Зачем? Гробовщик остановился в нескольких шагах от трона. Он смотрел на внука, и его глаза были полны боли и усталости. — Я прилетел, чтобы поговорить, — сказал он. — Чтобы прекратить эту вражду. Она никому не нужна. — Вражду? — Сиэль подался вперёд, и его единственный глаз сузился. — Вы называете это враждой? Вы убили мою семью. Вы превратили моего брата в куклу. Вы… — Я никого не убивал, — перебил Гробовщик, и его голос дрогнул. — Я пришёл не спорить. Я пришёл объяснить. Мы можем поговорить. Втроём. Ты, я и… — он перевёл взгляд на Себастьяна, который стоял у стены, скрестив руки на груди, и его лицо было непроницаемым. — Мы можем найти выход. Себастьян молчал. Он смотрел на Гробовщика, и в его глазах не было ничего — ни гнева, ни боли, ни надежды. Только беспокойство. — Выход? — Сиэль засмеялся, и в его смехе было что-то страшное. — Какой выход? Вы не хотите делать меня наследником. Вы предпочитаете марионетку. Гробовщик вздохнул, и его плечи опустились. — Я не хочу делать тебя наследником, когда ты ведёшь себя так. Когда ты окружаешь себя подозрительными людьми, когда ты… — Подозрительными? — Сиэль встал, и его голос стал громче. — Вы о ком? О Себастьяне? О том, кто спас меня? Кто три года был рядом? Кто… — Я о том, что ты не доверяешь мне, — перебил Гробовщик, и его голос стал твёрже. — Я о том, что ты обвиняешь меня в том, чего я не делал. Я о том, что ты… — А что Вы делали? — Сиэль шагнул к нему, и его единственный глаз горел. — Вы создали дикий огонь. Вы приказали хранить его в моём доме. Вы… — Я знаю, — тихо сказал Гробовщик. — Но я не делал того, в чём ты меня обвиняешь. — Я нашёл дневник Клодии, — вдруг сказал Сиэль. В зале стало тихо — даже дыхание затаили. — Твоей жены. Моей бабки. Я прочитал всё. Теперь я знаю, что трон никогда не принадлежал Виктории. Что она украла его, отравила отца, уничтожила законную наследницу — Клодию. И что ты, Гробовщик, имел право мстить. Ты имел право сидеть на этом троне. Гробовщик замер. Он смотрел на внука, и в его глазах было непонимание. — Тогда… тогда зачем вся эта вражда? Зачем вот это всё? — спросил он. — Если ты знаешь правду, если ты понимаешь, что я не убивал твоих родителей, что я не приказывал взрывать замок… зачем ты прячешься на Драконьем Камне? Зачем ты шлёшь мне оскорбительные письма? Зачем ты… — Ты не хочешь делать меня своим наследником, — перебил Сиэль. И в его голосе, впервые за этот разговор, прозвучало что-то живое. Не гнев. Обида. Детская обида. Гробовщик нахмурился. — Что? — переспросил он, будто не расслышал. — Ты не хочешь делать меня своим наследником, — повторил Сиэль, и его единственный глаз сверкнул. — Ты держишь при себе эту марионетку, этого трупа, которого называешь Висэлем. Ты сделал его лордом-протектором. Ты водишь его на советы. Ты позволяешь ему подписывать указы. А я — твой родной внук, живой сын Винсента, законный наследник — я для тебя никто. Гробовщик шагнул вперёд, и стражники не выхватили мечи — они замерли, глядя на короля, который вдруг стал похож на рассерженного отца. — Ты ведёшь себя как наглый щенок! — сказал Гробовщик, и голос его зазвенел. — Ты сбегаешь из столицы, прячешься на Драконьем Камне, шлёшь мне оскорбления, а потом обижаешься, что я не делаю тебя наследником? Наследство не дают за красивые глазки, Сиэль! Его заслуживают! — Заслуживают? — Сиэль встал с трона, и весь зал ахнул. — А ты заслужил свой трон, Гробовщик? Ты заслужил его, когда убил Викторию? Когда сжёг полгорода? Когда превратил свою страну в руины? Ты — узурпатор, такой же, как и она. Просто тебе повезло больше и у тебя было право. — Не смей! — Гробовщик повысил голос, и его рука взметнулась вверх. Не в угрозе. В предостережении. В зале стало тихо. Даже драконы за стенами, казалось, затаили дыхание. — Не смей сравнивать меня с ней! Ты не знаешь, каким чудовищем она была! — А ты хуже, — сказал Сиэль тихо, но так, что услышали все. — Она хотя бы не похоронила Клодию. Оставила её тело гнить в земле, как собачью падаль. А ты… ты сделал из моего брата живую куклу. Ты не дал ему умереть. Ты не дал ему покоя. Ты носишь его по замку, как знамя, как доказательство своей власти. И это страшнее, чем всё, что сделала Виктория. Гробовщик побледнел. Побледнел так, что кровь, казалось, застыла в венах. — Ты не смеешь, — прошептал он. — Ты не смеешь так говорить обо мне. — А я говорю, — ответил Сиэль. — И я требую, Гробовщик. Слышишь? Я требую. Умертви эту марионетку. Передай мне останки моего брата. Я похороню его как положено — сожгу пламенем Фантома. Ты не имеешь права держать его в этом состоянии. Ты не имеешь права играть в бога. В зале воцарилась тишина, которую можно было резать ножом. Слуги переглядывались. Бард побледнел, Мейлин опустила глаза, Финни закрыл рот рукой. Танака сжал рукоять меча, но не сделал ни шага. Гробовщик смотрел на внука долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах боролись ярость, боль, унижение и ещё что-то, может быть, уважение. К этому мальчишке, который посмел бросить ему вызов перед всеми. — Ты забываешься, — сказал Гробовщик, и голос его стал ледяным. — Я — твой король. Хочешь ты этого или нет. Ты не смеешь мне приказывать. Не смеешь ничего требовать. Я — Адриан Таргариен король Семи Королевств. А ты — мой внук, который должен стоять на коленях и просить милости. — Нет, — сказал Сиэль. Он сел обратно на трон, выпрямился, и в его единственном глазу зажглась такая сталь, что даже старые лорды, видавшие виды, поёжились. — Это ты забываешься, Гробовщик. Драконий Камень — не твоя земля. Он никогда не подчинялся Железному трону. Он принадлежал Таргариенам, а теперь принадлежит мне. И я, Сиэль Таргариен, законный наследник Драконьего Камня, объявляю… Он замолчал на мгновение, и в зале стало так тихо, что слышно было, как трещат факелы. — Объявляю, что Драконий Камень отныне становится отдельным королевством. Он не подчиняется воле короля Семи Королевств. Он не подчиняется тебе, Гробовщик. Никогда больше. В зале поднялся шум. Слуги зашептались, стражники замерли. Гробовщик стоял как громом поражённый. Он смотрел на внука, и его лицо выражало сначала непонимание, потом ярость, потом… потом что-то другое. Боль. И страх. Потому что он вдруг понял, что этот мальчик не шутит. Что он действительно готов отколоть Драконий Камень от короны. Что у него есть дракон, есть стены, есть люди, которые готовы умереть за него. Себастьян, стоявший у колонны, побледнел так, что стал похож на призрака. Он смотрел на Сиэля, и в его голове крутилась одна мысль: «Зачем? Зачем ты это делаешь? Это слишком далеко. Это война. Ты не ровня ему. Мы не сможем победить». Он хотел шагнуть вперёд, сказать что-то, остановить этот безумный разговор, но не успел. Гробовщик медленно перевёл взгляд с Сиэля на Себастьяна и обратно. Его лицо было каменным, только в глазах горел огонь, тот самый, который видели немногие и после которого оставались только пепел и слёзы. — Ты объявляешь независимость, — сказал он тихо, почти спокойно. — Перед всеми этими людьми. Ты бросаешь мне вызов, Эйсэль. — Я объявляю факт, — ответил Сиэль. — Драконий Камень никогда не принадлежал тебе. Он мой. И ты здесь — гость. И враг. Гробовщик открыл рот, чтобы ответить, но за стенами замка раздался рёв. Коса Смерти заревел так, что задрожали камни, и в тронном зале посыпалась мелкая каменная крошка с потолка. Дракон чувствовал ярость своего всадника или сам был в ярости. Гробовщик замолчал. Он посмотрел на дверь, откуда донёсся рёв, потом снова на Сиэля. И вдруг его плечи поникли. Ярость ушла, осталась только усталость. Бесконечная, вековая усталость человека, который слишком долго сражался и слишком много потерял. — Мы не решим это сейчас, — сказал он. — Сейчас каждое слово сделает только хуже. Ты не слышишь меня или не хочешь слышать. Ты хочешь вражды и войны. Хорошо. Будет по-твоему. Он развернулся и пошёл к выходу. Тяжело, медленно, как человек, который нёс на плечах весь мир и вдруг понял, что этот мир его раздавил. Шаги его гулко отдавались в тишине зала, и слуги расступались перед ним, как море перед бурей. Гробовщик вышел. Дверь за ним закрылась с глухим, похоронным стуком. В зале повисла тишина. Слуги не смели поднять головы. Бард смотрел на Сиэля, и в его глазах была тревога. Мейлин сжала кинжал, но не выхватила его. Финни кусал губы. Снейк смотрел в пол. Себастьян стоял у стены, и его лицо было белым. Он смотрел на Сиэля, и в его глазах было разочарование. Такое глубокое, что у него самого перехватило дыхание. — Ты… — начал он, но не договорил. Он покачал головой, повернулся и пошёл к выходу. Его шаги были тихими, почти неслышными, и он не оглядывался. — Себастьян! — крикнул Сиэль, но бастард не остановился. Дверь закрылась, и Сиэль остался один на троне. Он сидел, глядя на закрытую дверь, и его единственный глаз был пуст. Внутри было пусто. Не больно, не страшно — пусто. Как будто всё, что он чувствовал, всё, что он держал в себе, вдруг исчезло, оставив только холод и тишину. А за стенами замка ревел дракон, и снег падал на чёрные скалы.

***

Мост Драконьего Камня был пуст, когда Себастьян выбежал из ворот. Коса Смерти уже развернулась, её огромные крылья распахнулись, готовые поднять тело в воздух. Гробовщик стоял у стремени, перебирая ремни седла, и его фигура на фоне серого неба казалась чужой, далёкой, почти призрачной. — Подожди! — крикнул Себастьян, и ветер унёс его голос в пропасть. — Подожди, прошу! Он бежал, не чувствуя под собой каменных плит, не замечая, как содрогается мост под тяжестью дракона. Сердце колотилось где-то в горле, в глазах защипало, не от ветра. Он добежал до Гробовщика и упал. Прямо перед ним, на холодный камень, не обращая внимания на боль в разбитых коленях. — Не надо, — сказал он, и голос его сорвался. — Не надо войны. Не убивай его. Он просто мальчишка, он не понимает, что делает. Он напуган, он один, он… — Себастьян запнулся, проглотил комок в горле. — Я умоляю тебя. Не начинай эту войну. Одумайся. Адриан, я умоляю тебя, не надо этого. Я прошу… Гробовщик смотрел на него сверху вниз. Долго. Тяжело. В его глазах не было ярости, только усталость. Такая глубокая, что, казалось, она проела его насквозь, до самых костей. Он спрыгнул с седла и медленно подошёл к бастарду — Встань, — сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым. — Не смей стоять на коленях передо мной. Ты не слуга. Ты не враг. Встань, болван. Он протянул руку. Себастьян, не веря, взял её, и Гробовщик рывком поднял его с колен. Сильный рывок, почти грубый, но в этой грубости было столько бережности, что у Себастьяна перехватило дыхание. — Дыши, — приказал Гробовщик, заглядывая ему в лицо. — Ты слышишь меня? Дыши. И не смей падать в обморок. Я не потащу тебя в замок на себе. В его голосе всё ещё звучала злость, но глаза уже не горели безумием. Он смотрел на бастарда, и в его взгляде было что-то похожее на… беспокойство? — Ты весь дрожишь, — сказал он, и в его тоне прозвучало раздражение. — Прекрати. Ты вот такого обо мне мнения, да? Что я, старый псих, сейчас сяду на своего дракона и сожгу тут всё к чёртовой матери, да?! Себастьян судорожно вздохнул, потом ещё раз. Пальцы разжались, плечи опустились. Он кивнул, не в силах говорить. — Я не начну войны, — сказал Гробовщик, отпуская его руку. — Скажи спасибо — не за себя, за него. Если бы на месте Сиэля был кто-то другой, я действительно уже сжёг бы этот замок дотла. Но он… — он замолчал, посмотрел на стены Драконьего Камня, где в окне тронного зала всё ещё мерцал свет. — Он моя кровь. Как бы мне ни хотелось придушить его своими руками, я не могу. Не после всего. Себастьян выдохнул так, что заложило уши. Колени дрожали, сердце всё ещё билось где-то в горле, но внутри, там, где только что была ледяная пустота, начало разливаться тепло. — Но и умолять его о перемирии я тоже не буду, — продолжал Гробовщик, и его голос стал жёстче. — Я не стану ползать на коленях перед наглым мальчишкой, который объявил независимость и обсыпал меня угрозами. Если он хочет войны — он её получит. Если хочет мира — пусть просит сам. Но я больше не сделаю ни шага навстречу. — Он не попросит, — тихо сказал Себастьян. — Ты же знаешь его. Он скорее умрёт, чем признает, что был неправ. — Значит, будем стоять на месте и смотреть друг на друга, пока один из нас не сдохнет от упрямости, — усмехнулся Гробовщик, но в усмешке не было веселья. Между ними на пару секунд повисла тишина. Затем Адриан выдохнул, на секунду прикрыв глаза, и продолжил уже спокойнее. — Поэтому ты нужен мне, Себастьян. Себастьян поднял на него глаза. — Останься с ним, — сказал Гробовщик. — Будь рядом. Сдерживай его порывы. Когда он захочет послать мне угрозу — убеди его написать что-то более разумное. Когда он захочет объявить войну — напомни ему, что у него нет армии. Когда он захочет… — старик запнулся, провёл рукой по лицу. — Когда он захочет окончательно порвать с реальностью — не дай ему. Ты единственный, кого он слушает. — А если он перестанет меня слушать? — спросил Себастьян. — Тогда пиши мне, — ответил Гробовщик. — Но ты ведь сам говорил не писать тебе больше. — Молчать. Не было такого, — Гробовщик фыркнул, нахмурившись, и продолжил. — Пиши. Часто. Обо всём, что здесь происходит. О нём. О тебе. О… — он замолчал, не договорив. — О нас? — тихо спросил Себастьян. Гробовщик посмотрел на него долгим взглядом. — Нет, — сказал он. — О нас не пиши. Себастьян кивнул. Глотнул воздуха, холодного, солёного, с запахом моря и драконьей чешуи. В груди стало легче, но не до конца. Где-то глубоко, в самом сердце, всё ещё сидела тупая, ноющая боль от того, что сейчас они расстанутся. И никто не знает, насколько надолго. Он посмотрел на Гробовщика, на его сжатые губы, на складку между бровями, на руки, которые он скрестил на груди, будто защищаясь. Адриан был зол. Не так, как тогда, в Красном замке, когда ударил его, та ярость была вспышкой, мгновенной и жгучей. Сейчас злость была другой. Глубокой. Холодной. Она пряталась в каждой морщине его лица, в каждом напряжённом мускуле. «Он обижен, — понял Себастьян. — По-настоящему обижен. Не на Сиэля. На меня». — А когда мы сможем поговорить? — спросил он, и в его голосе не было надежды — только осторожность. — По-настоящему. Не через письма, не через гонцов. Когда я смогу приехать? Или ты прилетишь? Гробовщик покачал головой. Жест был резким, почти отрывистым — как у человека, который едва сдерживается, чтобы не сорваться. — Не сейчас, — сказал он, и в его голосе прозвучала сталь. — Сейчас — никак. Сиэль только что объявил независимость, и если я останусь здесь ещё на час, это будет выглядеть как слабость. Если ты улетишь со мной — он сочтёт это предательством. Сейчас… сейчас мы расстанемся. Надолго. Может быть, на очень долго. Он говорил сухо, деловито, будто обсуждал военный манёвр, а не их будущее. И эта деловитость резала сильнее, чем любой крик. — Я боюсь, — сказал Себастьян, и голос его дрогнул. — Я боюсь, что если мы расстанемся сейчас, то больше никогда не увидимся. Или увидимся по ту сторону баррикад. Ты — король, я — слуга мятежника. И нам придётся выбирать. — Мы уже выбрали, — ответил Гробовщик, и его глаза, зелёные, усталые, блеснули. — Ты выбрал его. Я выбрал трон. И это правильно. Потому что если бы ты выбрал меня, ты бы всю жизнь ненавидел себя за то, что бросил его. А если бы я выбрал тебя — я бы предал всё, ради чего жил. Мы оба не смогли бы с этим жить. — Но это нечестно, — прошептал Себастьян. — Жизнь нечестна, — сказал Гробовщик. — Я узнал это, когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас. И с тех пор каждый день только подтверждал эту истину. Он замолчал, и в тишине, повисшей между ними, Себастьян услышал то, чего не было в словах. Обиду. Глубокую, незаживающую обиду человека, который привык, что его предают те, кого он любит. И который уже не надеется на другое. Они стояли на мосту, глядя друг на друга, и ветер трепал их волосы, и дракон нетерпеливо переступал с ноги на ногу, и где-то внизу, под каменными плитами, шумело море. Себастьян хорошо помнил ту ночь: пощёчину, кровь на губах, ярость в глазах Гробовщика. И то, что было потом. Его собственные слёзы в тёмном углу. Боль. Вину. — Прости меня, — вдруг сказал он. — За тот раз. В Красном замке. Я нарочно довёл тебя. Я хотел, чтобы ты ударил меня. Я хотел, чтобы ты… чтобы ты почувствовал то же, что чувствовал я. Это было подло. И глупо. Прости. Гробовщик смотрел на него долгим взглядом. В его глазах всё ещё горела злость, но сквозь неё пробивалось что-то другое: усталость, может быть, или горечь. Он не улыбнулся. Только покачал головой, и в этом жесте было столько сожаления, что у Себастьяна перехватило дыхание. — Дурак ты, — сказал он. — Ты всегда был дураком. С того самого дня, как появился из тумана с моим внуком. Он шагнул вперёд, взял лицо Себастьяна в свои ладони, грубые, в мозолях и шрамах, и поцеловал. Нежно. Почти незаметно. Так, будто прощался навсегда. Но в этом поцелуе не было тепла, только горечь расставания и сожаление о том, что могло бы быть, если бы они были другими людьми. — Береги себя, — сказал он, отстраняясь. — Береги его. И пиши мне. Часто. Он развернулся и, не оглядываясь, взобрался на спину Косы Смерти. Дракон взревел низко, протяжно, распахнул крылья и оттолкнулся от моста. Каменные плиты жалобно застонали, и Себастьян отступил назад, чтобы не упасть в трещины, которые разошлись под когтями чудовища. Коса Смерти взлетела. Медленно, тяжело, будто нехотя покидая это место. Её крылья разрезали туман, и через мгновение дракон уже был в небе: чёрная тень на сером фоне, которая становилась всё меньше и меньше. Себастьян стоял на мосту, глядя вверх, пока чёрная точка не растаяла в облаках. Ветер стих. Море внизу успокоилось. Только трещины в камне напоминали о том, что здесь только что был дракон. И король. И бастард, который просил прощения. Он медленно повернулся и пошёл обратно к замку. Шаги его были тяжёлыми, как у человека, который нёс на плечах груз, непосильный для одного. «Они вступили на тропу войны. Настоящей войны, уже не холодной. И я между ними. И никто не выйдет из этого целым. Никто». Он поднялся в свою комнату, закрыл дверь и рухнул на кровать, не раздеваясь. Глаза закрылись сами собой, и в темноте перед ним всё ещё стояло лицо Адриана: усталое, израненное, с холодными глазами, в которых не осталось тепла. «Он зол, — понял Себастьян. — Не на Сиэля. На меня. За то, что я не приехал. За то, что я выбрал не его. За то, что я… за то, что я есть».