Часть 4: Война и жертва. Глава 26. Мёртвый внук

Красный замок встретил его тишиной. Не той, которая бывает в пустых залах, а той, глухой, давящей, которая воцаряется, когда все знают, что случилось нечто непоправимое, но боятся произнести это вслух. Гробовщик прошёл в зал совета, не снимая плаща, не глядя по сторонам. Его лицо было спокойным, но в глазах горел тот холодный, тяжёлый огонь, который видели только те, кто стоял у него на пути. Малый совет собрался в полном составе. Отелло Тарли сидел по левую руку от короля и его лицо было напряжённым. Клаус Ланнистер перебирал бумаги, делая вид, что занят. Лау Аррен, бывший Бейлиш, улыбался своей масляной улыбкой, но в глазах его затаилась тревога. Дитрих Хайтауэр смотрел в окно, и его обветренное лицо моряка было непроницаемо. Фрэнсис Мормонт сидела рядом с мужем, Алексисом, и её руки, сжатые в кулаки, дрожали. Гробовщик занял своё место во главе стола и окинул их взглядом. — Драконий Камень отделился, — сказал он, и голос его был ровным, будничным, как будто речь шла о погоде. — Сиэль объявил себя независимым королём. Он требует возвращения тела брата и присяги наследнику. В зале повисла тишина. Лорды переглядывались, не решаясь заговорить первым. Отелло вздохнул, потёр переносицу. — Это война, Ваше Величество, — сказал он. — Если мы позволим одному из домов отделиться, за ним последуют другие. Королевство распадётся. — Я знаю, — ответил Гробовщик. — Но я не начну войну против собственного внука. — Тогда выкрадем его, — предложил Клаус Ланнистер, и его голос был деловитым, спокойным. — Несколько надёжных людей, тихая операция. Привезём его в столицу, и он одумается. — Нет, — отрезал Гробовщик. — Я не буду вступать в детские разборки первым. Сиэль — мой внук и наследник. Я не стану унижать его, похищая, как вора. — Тогда что Вы предлагаете? — спросил Лау Аррен, и его голос зазвучал особенно сладко. — Ждать, пока он соберёт армию и пойдёт на нас? — Да, я предлагаю ждать, — сказал Гробовщик. — Сиэль молод, горяч, но он не глуп. Он одумается. А если нет… — он замолчал, и его глаза потемнели. — Если нет, тогда будем решать. Совет продолжился, но Гробовщик уже не слушал. Он смотрел на дверь, за которой, как он знал, стоял Висэль. Он чувствовал его присутствие: холодное, тяжёлое, как дыхание могилы. Марионетка подслушивала. Марионетка ждала. Марионетка строила планы. Когда совет закончился, и лорды разошлись, Гробовщик остался один. Он сидел за столом, глядя на пустые стулья, и думал о том, что сказал Клаус. «Выкрадем его». Нет. Он не будет похищать Сиэля. Он не будет воевать с ним. Он будет ждать. Потому что это было всё, что он мог сделать. Дверь открылась, и вошёл Висэль. Его лицо, красивое, кукольное, было спокойным, и только глаза, холодные, горели. — Дедушка, — сказал он, и его голос был ровным. — Я слышал о вашем разговоре. — Я знаю, — ответил Гробовщик. — Ты подслушивал. — Я следил, — поправил Висэль. — Как и Вы за мной. Они смотрели друг на друга, и в этой тишине было всё: недоверие, страх, боль. — Расскажи мне о брате, — сказал Висэль, садясь напротив. — О Сиэле. Я хочу знать, какой он. Гробовщик помолчал. Потом начал говорить, неохотно, отрывисто, как будто каждое слово давалось с трудом. — Он упрямый, — сказал он. — Гордый. Он потерял глаз, брата, родителей, но не сломался. Он собрал вокруг себя верных людей. Он стал сильным. — Слишком сильным, — заметил Висэль. — Раз объявил себя королём. — Он объявил себя независимым, потому что не доверяет мне, — сказал Гробовщик. — И, возможно, он прав. Висэль смотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул, встал и вышел, не сказав больше ни слова. Гробовщик остался один. Он сидел, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как в груди разрастается что-то тяжёлое, холодное. Прошли дни. Недели. Себастьян писал редко: короткие, сухие письма, в которых не было ни тепла, ни надежды. Он сообщал, что Сиэль в порядке, что Драконий Камень укрепляется, что союзники прибывают. Он не спрашивал о Гробовщике, не писал о своих чувствах, не просил прощения. Только факты. Только дела. Гробовщик отвечал — тоже коротко, тоже сухо. Он писал о работе, о заседаниях совета, о том, что Висэль становится всё сильнее. Он не писал о том, что скучает. Не писал о том, что каждую ночь видит его лицо. Не писал о том, что его рука, которой он ударил, всё ещё помнит тепло чужой щеки, а губы помнят мягкость чужих. Они оба знали, что письма могут перехватить. Кто-то на Драконьем Камне или кто-то в Красном замке. И всё равно писали друг другу. Висэль видел эти письма. Он заходил в кабинет без стука, смотрел, как дед пишет, и в его глазах загорался холодный, расчётливый огонь. Он не спрашивал, кому адресованы послания. Он знал. — На что ты надеешься? — спросил он однажды. — Я ни на что не надеюсь, — ответил Гробовщик, пряча письмо в ящик стола. — Я просто пишу. — Ты пишешь ему, потому что любишь, — сказал Висэль, и в его голосе не было осуждения. Только холодное, беспощадное знание. — Ты любишь бастарда, который служит мятежнику. Гробовщик поднял голову. Его глаза впились в лицо марионетки. — Это не твоё дело, — сказал он. — Всё, что касается короны, — моё дело, — ответил Висэль. — Я наследник. Я имею право знать. — Ты имеешь право на то, что я тебе даю, — отрезал Гробовщик. — Не больше. Себастьян, считай, наш информатор. Единственный информатор с Драконьего Камня. И он полезен нам. И мои личные чувства к нему никак не влияют на это. Они смотрели друг на друга, и в этой тишине чувствовалась борьба за власть, за контроль, за будущее. Висэль первым отвёл взгляд. — Я хочу место в совете, — сказал он. — Я заслужил его. — Ты заслужил? — переспросил Гробовщик. — Чем это? — Тем, что я жив, — ответил Висэль. — Тем, что я — твоя кровь. Тем, что я — единственный, кто может объединить королевство, когда ты уйдёшь. Гробовщик смотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Ты получишь место в совете. Но помни: я буду следить за каждым твоим словом. За каждым твоим шагом. — Я и не сомневался, — ответил Висэль и вышел. На собраниях совета Висэль был жесток. Он говорил о войне, о наказании, о том, что Сиэля нужно заковать в кандалы и привезти в столицу, чтобы он ответил за свою измену. Лорды слушали его, и некоторые кивали, и Гробовщик видел, как в их глазах загорается тот же холодный, расчётливый огонь. — Он — твой брат, — сказал Гробовщик после одного из заседаний, когда они остались вдвоём. — Ты предлагаешь заковать в кандалы собственного брата. — Он — мятежник, — ответил Висэль. — Мятежников наказывают. — Он — ребёнок, — возразил Гробовщик. — Он запутан, обижен, зол. Он не враг. — Он враг, — отрезал Висэль. — И чем раньше ты это поймёшь, тем лучше для всех. Гробовщик смотрел на него, и в его груди росло что-то тяжёлое, холодное. Он видел в Висэле то, чего не замечал раньше. Жестокость. Беспощадность. Ту самую, что была у Мейкара. И он следил за внуком в ответ. Каждый шаг, каждое слово, каждый взгляд — всё было под контролем. Он не доверял ему. Не мог. Однажды вечером Гробовщик проходил мимо малой гостиной и услышал голоса. Висэль и Элизабет. Он остановился, прижался к стене и замер. — Мы поженимся, — говорил Висэль, и его голос был твёрдым, как сталь. — Это решено. — Но я… я не знаю, — ответила Элизабет, и её голос дрожал. — Я три года думала, что моим женихом был Сиэль. Я готовилась к этому. Я… — Сиэль не Висэль, — перебил Висэль. — Он украл моё имя. Моё лицо. Мой трон. Но теперь всё вернулось на свои места. Ты — моя невеста. Была ею с детства. — Я не хочу, — вдруг прошептала Элизабет. — Я не хочу выходить за тебя. — У баб нет выбора, — сказал Висэль, и в его голосе не было жестокости. Только холодная, беспощадная правда. — Ты выйдешь за меня, потому что так надо. Для королевства. Для дома. Для тебя самой. И будешь рожать мне наследников, пока не иссохнешься. Такой удел твоего пола. Он повернулся и вышел, и его шаги были твёрдыми, как у человека, который не привык, чтобы ему перечили. Гробовщик отступил в тень, пропуская его, и их взгляды встретились на мгновение. В глазах Висэля было что-то, что заставило старого короля похолодеть. Не вызов. Не злость. Безразличие. Гробовщик заглянул в гостиную. Элизабет сидела на диване, закрыв лицо руками, и её плечи тряслись. Она плакала: тихо, горько, как плачут те, у кого отняли последнюю надежду. Он вошёл, осторожно, чтобы не напугать, и сел рядом. — Лиззи, — сказал он, и его голос был мягче, чем обычно. — Не плачь. Она подняла голову, и её глаза, красные, опухшие, смотрели на него с удивлением и страхом. — Дедушка… — прошептала она. — Я не хочу… — Знаю, — сказал Гробовщик. — Я знаю. Он помолчал, подбирая слова. — Много лет назад, когда твоя мама была твоего возраста, настала пора подобрать ей жениха. Многие лорды предлагали своих сыновей для выгодных союзов. Очень выгодных, которые нам с твоей бабушкой, Клодией, тогда были очень нужны, — начал Гробовщик, смотря в пол. — Но наш брак с Клодией был по любви. И мы не хотели лишать нашу дочь такого же счастья. И мы дали ей выбрать для себя мужа самой. И она выбрала Алексиса Мормонта, твоего отца. Их дом был маленьким и слабым, но она любила его. А он любил её. И они счастливы. — Но Висэль говорит… — Висэль многого не понимает, — перебил Гробовщик. — Он молод. Он зол. Он глуп и самовлюблён. Он думает, что мир вращается вокруг него. Но это не так. Он взял её за руку, и его пальцы, холодные сжали её молодую гладкую ладонь. — Я не заставлю тебя выходить за него, — сказал он. — Клянусь. Ты выйдешь за того, кого выберешь сама. Или не выйдешь вообще. Это твоё право. Право, которое никто не посмеет у тебя отнять. И я, твоя мама и твой папа защитим это право. Элизабет смотрела на него, и в её глазах, сквозь слёзы, пробивался свет. — Правда? — спросила она. — Ты не заставишь? — Правда, — ответил Гробовщик. — Я не буду таким, как Виктория. Я не буду заставлять людей страдать ради власти. Тем более собственную внучку. Она бросилась ему на шею, обняла, и он почувствовал, как её тело дрожит от рыданий. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, дедушка. Он гладил её по голове, на его губах была нежная слабая улыбка, а в глазах была боль и страх. «Что я создал? — думал он. — Что я выпустил на волю?» Он сидел в гостиной, держа внучку в объятиях, и чувствовал, как мир рушится вокруг него. И не знал, сможет ли он собрать его заново. На следующий день Гробовщик вызвал Висэля в тронный зал. Зал был пуст, только Железный трон возвышался в полумраке, холодный, чужой, и король стоял перед ним, не решаясь сесть. Ему казалось, что если он сядет, то уже не сможет встать. Не сегодня. Не после того, что он увидел в глазах внука. Висэль вошёл бесшумно, как тень, и остановился в нескольких шагах. Его лицо, красивое, кукольное, было спокойным, и только глаза горели тем странным, лихорадочным огнём, который Гробовщик замечал в нём всё чаще. — Ты звал, дедушка? — спросил Висэль, и в его голосе не было ни почтения, ни вызова. Только ровная, спокойная уверенность. — Я принял решение, — сказал Гробовщик, и его голос был глухим, усталым. — Ты отправишься в Цитадель. В Старомест. Мейстеры закончат твоё восстановление. Они знают больше, чем Отелло. Они смогут… вернуть тебя полностью. Висэль замер. Его лицо не изменилось, но Гробовщик заметил, как дёрнулся мускул на его щеке, как сжались пальцы, висящие вдоль тела. — Ты отправляешь меня, — медленно сказал Висэль. — Как ненужную вещь. Как опасную игрушку, которая сломалась. — Я отправляю тебя лечиться, — ответил Гробовщик, и его голос стал твёрже. — Ты не закончен. Ты… не стабилен. Мейстеры смогут помочь. — Не стабилен, — повторил Висэль, и в его голосе зазвенела сталь. — Ты боишься меня. Ты не доверяешь мне. Ты думаешь, что я стану угрозой. — Я думаю, что ты — моя кровь, — сказал Гробовщик. — И я хочу, чтобы ты был в безопасности. Чтобы ты стал сильнее. Чтобы… — Чтобы я не мешал тебе править, — перебил Висэль, и его глаза сверкнули. — Чтобы я не стоял между тобой и твоим бастардом. Чтобы я не напоминал тебе о том, что ты сделал. Гробовщик шагнул к нему. — Я сделал это, чтобы спасти тебя, — сказал он, и его голос дрогнул. — Чтобы ты жил. — Ты сделал это, потому что не мог простить себе смерть Клодии и Винсента, — ответил Висэль. — Ты сделал это, чтобы заглушить боль. Я не живой, дедушка. Я — кукла. И ты боишься, что я стану настоящим. Что я заберу у тебя то, что ты так долго строил. Он развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. — Висэль! — крикнул Гробовщик, но внук не остановился. Дверь закрылась, и король остался один. Он стоял в пустом зале, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как в груди разрастается что-то тяжёлое, холодное. Он знал, что это не конец. Что Висэль не сдастся. Что война, которую он так хотел предотвратить, уже началась. Внутри его собственного дома. Из-за спинки Железного трона, из тени, где он стоял всё это время, неслышно выступил Отелло. Его лицо было напряжённым и бледным, в глазах застыла тревога. Он смотрел на Гробовщика, и король посмотрел на него. Ни слова. Ни жеста. Только тяжёлый, долгий взгляд двух людей, которые понимали друг друга без лишних объяснений. Гробовщик медленно кивнул. Отелло кивнул в ответ и снова исчез в тени за троном, как будто его и не было. На следующий день Адриан слег. Он проснулся с тяжёлой, чугунной головой, и мир поплыл перед глазами. Он попытался встать, но ноги не слушались, и он рухнул обратно на кровать, тяжело дыша. В груди горело, и каждый вдох давался с трудом, как будто кто-то сжал его лёгкие железными тисками. — Мейстера! Мейстер пришёл, осмотрел его, покачал головой и велел оставаться в постели. Он сказал, что это сильная лихорадка, что нужно пить отвары, что нужен покой. Но Гробовщик чувствовал, что это не просто лихорадка. Это было что-то другое. Что-то, что разъедало его изнутри, как кислота. Несмотря на болезнь, он настоял на том, чтобы провести заседание Малого совета. Он сидел во главе стола, бледный, с тёмными кругами под глазами, и его руки дрожали, когда он перебирал бумаги. Лорды смотрели на него с тревогой, но никто не смел спросить, что с ним. А потом кровь пошла из носа. Гробовщик не сразу понял, что случилось. Только почувствовал, как что-то тёплое, липкое течёт по губам, и когда он провёл рукой, пальцы стали красными. — Ваше Величество! — крикнул Отелло, вскакивая с места. Гробовщик попытался сказать, что всё в порядке, но слова застряли в горле. Кровь текла сильнее, заливая камзол, капая на бумаги. А потом пошла из глаз. Из обоих глаз. Чёрная, густая, она смешивалась со слезами, которых он не проливал уже так долго. Лорды закричали, кто-то позвал мейстера, кто-то бросился к нему, но Гробовщик не видел их. Он видел только одно лицо. Висэль стоял в дверях, и его губы были растянуты в улыбке. Довольной, спокойной, почти счастливой. Он хотел крикнуть, позвать на помощь, обвинить, но темнота накрыла его, и он провалился в неё, даже не почувствовав, как упал с кресла на пол.

***

Дни тянулись медленно, как больной, который не может умереть, но и не может выздороветь. Адриан метался в жару, бредил, звал Клодию, Винсента, Сиэля, Себастьяна. Его лицо было серым, и глаза, когда он открывал их, были мутными, невидящими. Мейстеры качали головами, Фрэнсис не отходила от постели. Отелло был в тихой панике, пытаясь подобрать лекарства, но ничего не подходило. И в замке зашептались. Король болен. Король умирает. Король больше не правит. Весть разлетелась быстро. Слуги рассказывали слугам, гонцы везли письма в разные концы королевства, и лорды, которые ещё вчера боялись Гробовщика, сегодня уже строили планы. Кто поддержит Висэля? Кто перейдёт на сторону Сиэля? Кто останется верен умирающему королю? Висэль не терял времени. Он появился в тронном зале на следующий день после того, как Гробовщик потерял сознание. Он был в чёрном, с мечом на поясе, и его лицо, красивое, кукольное, было спокойным, но в глазах горел тот холодный, расчётливый огонь, который постепенно разгорался месяцами и теперь заставлял лордов опускать взгляды. — Король болен, — сказал он, и его голос разнёсся по залу. — Он не может править. Я, как его старший внук и законный наследник, беру власть в свои руки. До его выздоровления. Лорды молчали. Отелло хотел возразить, но Висэль посмотрел на него, и слова застряли в горле. Фрэнсис, которая была в зале, шагнула вперёд. — Ты не имеешь права, — сказала она, и её голос дрожал. — Отец не передавал тебе власть. — Король не может говорить, — ответил Висэль, и его голос стал холоднее. — А я — его кровь. И я мужчина. И я не позволю королевству рухнуть, пока он лежит в постели. Он поднял руку, и стражники, которые стояли у стен, вышли вперёд. Не те, что служили Гробовщику, а новые — в чёрном, с красными драконами на груди. Люди Висэля. — Мы выступаем на Драконий Камень, — сказал он. — Пока король болен, мятежники могут воспользоваться этим и напасть первыми. Мы должны опередить их. Мы должны защитить королевство. Лорды переглядывались. Кто-то кивал, кто-то опускал глаза, кто-то сжимал кулаки. Фрэнсис хотела крикнуть, что это безумие, но Алексис схватил её за руку и удержал. — Не сейчас, — прошептал он. — Не здесь. Висэль улыбнулся. Довольно. Спокойно. Как улыбаются тем, кто уже победил. — Войска Хайтауэра, Мормонтов, Ланнистеров и Тарли выступают на рассвете, — сказал он. — Мы покажем мятежникам, что дом Таргариенов не сдаётся. Тётя Фрэнсис… Он посмотрел на неё долгим тяжёлым взглядом, и Фрэнсис молча выдерживала его. Висэль хмыкнул: — Вы возьмёте своего дракона. Он вышел из зала, не дав Фрэнсис ответить, и его шаги были твёрдыми, как у человека, который знает, что теперь всё будет по-другому. А в спальне на постели, укрытый мехами, лежал старый король, и его губы шевелились, шепча имя, которое никто не мог разобрать, на языке Древней Валирии. Может быть, имя Клодии. Может быть, имя Сиэля. Может быть, имя Себастьяна. Может быть, прощание.

***

Ворон прилетел на рассвете. Снег всё ещё падал, когда чёрная птица описала круг над Драконьим Камнем и опустилась на подоконник кабинета Сиэля. Стекло задрожало, и наследник, сидевший за столом, поднял голову. Он не спал всю ночь: ворошил бумаги, перечитывал старые письма, смотрел на карту, где красными чернилами были отмечены позиции его союзников и врагов. Он встал, открыл окно, и холодный ветер ударил в лицо, обжигая щёки. Ворон взмахнул крыльями и перелетел на стол, протягивая лапку со свитком, запечатанным чёрным воском. Сиэль сломал печать, развернул пергамент и его единственный глаз расширился. Строчки плясали перед глазами, но он перечитал их трижды, четырежды, пока смысл не врезался в сознание, как нож в живот. «Армия короны выступила. Командует принц Висэль. Король болен, при смерти. Войска Мормонтов, Хайтауэров, Тарли, Ланнистеров на марше. Ожидайте через два дня». — Собирайте всех, — сказал он, и голос его был глухим, чужим. — Немедленно. Гонец поклонился и выбежал. Сиэль остался один. Он смотрел на письмо, и его руки дрожали. «Висэль. Брат. Марионетка. Тот, кого он оживил, теперь ведёт войну. А Гробовщик… болен. При смерти». Он не знал, что чувствовать. Радость? Боль? Облегчение? Ничего. Только пустоту. Через час в большом зале Драконьего Камня собрались все. Себастьян вошёл последним, и его красные глаза сразу нашли Сиэля. Что-то в лице наследника заставило его напрячься. — Армия идёт, — сказал Сиэль, и его голос был ровным, но в этой ровности чувствовалась сталь. — С юга. Тысяча человек. Может, больше. — Гробовщик? — спросил Себастьян, и его голос дрогнул. — Нет, — ответил Сиэль, и его единственный глаз потемнел. — Командует Висэль. Гробовщик… болен. При смерти. Разведчики говорят, что он не встаёт с постели. Возможно, уже мёртв. Себастьян замер. Мир перестал существовать. Слова «мёртв», «болен», «не встаёт» врезались в его сознание, как раскалённые гвозди. Он слышал шум крови в ушах, чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как в груди разрастается что-то холодное, липкое, невыносимое. Адриан умирает. Человек, которого он любил, которого ненавидел, с которым он так и не поговорил по-настоящему, умирает. А он здесь, на этом чёрном острове, и ничего не может сделать. Его лицо, обычно насмешливое, стало пустым. Глаза потухли, и в них не осталось ни искры, ни тепла. В горле застрял ком, и он не мог дышать. Он стоял, глядя в пустоту, и его руки, висевшие вдоль тела, дрожали. — Жив? — выдавил он, и голос его сорвался. — Он ещё жив? — Разведчики не знают, — ответил Сиэль, и в его голосе не было сочувствия. — Состояние тяжёлое. Возможно, он уже не встанет. Себастьян кивнул. Он сжал кулаки, чтобы унять дрожь, и его лицо стало спокойным, слишком спокойным. Себастьян понимал, что паника и горе сейчас ничего не изменят. Даже если он рванёт к Красному замку, Адриан уже может быть мёртв. А Сиэль здесь и нуждается в его поддержке как никогда. Он взял себя в руки, хотя хотелось упасть на колени и завыть в голос. Никто не заметил, как побелели его костяшки, как дёрнулся мускул на щеке. Никто, кроме Мейлин. Она посмотрела на него долгим взглядом, но ничего не сказала. — Мы не можем ждать, — сказал Сиэль. — Висэль подойдёт через два дня. У нас есть время собрать союзников. — Каких союзников? — спросил Бард, и его голос был напряжённым. — Мы одни. Никто не пойдёт против армии короны. Хайтауэр, Мормонты, Ланнистеры, Тарли — это не просто имена. Это ветераны. Это люди, которые пережили восстание, которые сражались под знамёнами Гробовщика. А мы… у нас есть горстка верных слуг и мальчишка с драконом, который никогда не нюхал пороха. — Пойдут, — ответил Сиэль. — Сома Мартелл уже в пути. Салливан Тирелл приведёт свои войска. Эдвард Мормонт и молодые ребята с турнира — они будут с нами. — Молодые ребята, — горько усмехнулся Бард. — Против ветеранов? Ты видел их на турнире? Они умеют махать мечами, но они не знают, что такое настоящая битва. А у нас нет времени учить их. — У нас есть дракон, — сказал Сиэль, и его единственный глаз сверкнул. — Фантом. — Фантом молод, — вмешался Себастьян, и его голос стал твёрже. — Он не участвовал в битвах. Он не готов. Он не знает, что такое дым, огонь, крики. Он может испугаться. Он может не подчиниться. А если он не подчинится, ты упадёшь с неба, и мы потеряем тебя. — Он готов, — отрезал Сиэль. — Как и я. — Сиэль, — Себастьян шагнул к нему. — Ты не слышишь меня? Ты можешь погибнуть. А если ты погибнешь, всё это — замок, союзники, война — потеряет смысл. — Я не погибну, — ответил Сиэль, и его голос был ледяным. — У меня нет права погибать. — Сиэль… — Я всё сказал! — крикнул Сиэль, и в его голосе зазвенела сталь. Он ударил кулаком по столу, и карта сдвинулась, и фигурки, обозначающие войска, попадали. — Мы не отступим. Мы не сдадимся. Драконий Камень — наш. И мы будем защищать его до последнего. Ты понял? Себастьян смотрел на него. В его глазах была боль. Осознание. Осознание того, что он больше не контролирует Сиэля. Что мальчик его больше не слушает. Но он не стал спорить. Он только кивнул и отошёл к стене. В зале повисла тишина. Слуги замерли, не смея поднять глаз. Бард смотрел на Сиэля, и в его глазах была тревога. Мейлин поджала губы. Финни беспокойно переводил взгляд с одного на другого. Снейк прижался к стене, и его змея зашипела. Танака стоял неподвижно, и его лицо не выражало ничего. — Всем готовиться, — сказал Сиэль, садясь на трон. — Мы выступаем через два дня. Они разошлись. Себастьян вышел последним, и его шаги были тихими, почти неслышными. Он не оглядывался. Сиэль остался один. Он сидел на троне, глядя на закрытую дверь, и его единственный глаз был пуст. Внутри было пусто. Не больно, не страшно. Пусто. Как будто всё, что он чувствовал, всё, что он держал в себе, вдруг исчезло, оставив только холод и тишину. Союзники прибыли на следующий день. С утра небо было хмурым, и снег, мелкий, колючий, бил в лица, когда первые отряды показались на горизонте. Сома Мартелл привёл дорнские знамёна, оранжевые, с красным солнцем и копьём, и тысячу копий. Его люди, смуглые, закутанные в лёгкие плащи, дрожали от холода, но держались прямо, и в их глазах горел тот же огонь, что и у их принца. — Мы с тобой, — сказал Сома, спрыгивая с коня и обнимая Сиэля. — До конца. Салливан Тирелл привезла лекарства и деньги. Её обоз был тяжёлым, и лошади едва тащили его по снегу, но она сама сидела в седле, прямая, как копьё, и её зелёные глаза, когда она увидела Сиэля, потеплели. — Я сделала всё, что могла, — сказала она, подавая ему мешочек с золотом. — Этого хватит, чтобы нанять ещё людей. Эдвард Мормонт принёс меч и клятву. Он был суров, как его мать, и его лицо, когда он смотрел на юг, было мрачным. — Молодые лорды Севера не поддержат Висэля, — сказал он. — Они помнят, что такое честь. И они пойдут за тобой. Вместе с ними приехали те, кого Сиэль знал по турнирам: юные рыцари, которые видели в нём не наследника, а друга. Они привели свои небольшие армии: кто тридцать человек, кто пятьдесят, кто сто. Но каждый из них готов был умереть за мальчика с повязкой на глазу, который когда-то показал им, что такое настоящая храбрость. В большом зале наскоро накрыли карту. Она была старой, потрёпанной, с пятнами от вина и чёткими следами копоти, но на ней были отмечены все важные точки: дороги, холмы, реки, и Сиэль, склонившись над ней, рисовал стрелы, обозначал позиции, планировал атаку. — Себастьян, ты поведёшь левый фланг, — сказал он, и его палец упёрся в карту. — Там лес. Ты сможешь укрыть своих людей и ударить неожиданно. — Понял, — кивнул Себастьян. Его голос был ровным, но в глазах затаилась тревога. — Бард — правый, — продолжал Сиэль. — Там открытое поле. Тебе придётся тяжелее, но я дам тебе лучников. Они прикроют. — Справлюсь, — ответил Бард, и его лицо было напряжённым, но твёрдым. — Агни и Вольфрам — центр, — сказал Сиэль. — Вы будете держать удар. Самый тяжёлый. Я знаю, что вы не подведёте. — Не подведём, — сказал Агни, и его голос был спокоен, как всегда. Вольфрам кивнул, и его рука, лежащая на рукояти меча, сжалась. — А ты? — спросил Сома, и его глаза, тёмные, как шоколад, смотрели на Сиэля с тревогой. — Я буду на Фантоме, — ответил Сиэль, и его единственный глаз сверкнул. — Сверху. Я сожгу их строй, и вы ударите. — Это опасно, — заметил Вольфрам, и его голос был тихим, но твёрдым. — Я знаю, — отрезал Сиэль. — Но у меня нет выбора. Он выпрямился и окинул их взглядом. Лорды и воины смотрели на него, и в их глазах было доверие или его подобие. — Сома и Салливан останутся позади, — продолжал он. — Салливан, ты будешь следить за ранеными. Сома — координировать атаки. Если что-то пойдёт не так, ты должен решать. — Я справлюсь, — сказал Сома, и в его голосе не было сомнения. — А мы? — спросила Мейлин, и её рука сжала кинжал. — Мы будем сражаться? — Вы будете защищать Сому и Салливан, — ответил Сиэль. — Финни, Снейк, Танака — вы с ними. Это важнее, чем битва. — Я не хочу быть в тылу, — возразила Мейлин, и её глаза сверкнули. — Я могу сражаться. Я убивала и не таких. — Знаю, — сказал Сиэль, и его голос стал мягче. — Но здесь ты нужна не для этого. Если мы проиграем, Сома и Салливан должны выжить. Они — наше будущее. Мейлин хотела спорить, и её губы уже открылись, чтобы сказать что-то резкое. Но Себастьян положил руку ей на плечо, и его пальцы сжались не больно, но твёрдо. — Делай, что говорят, — тихо сказал он. — Он знает, что делает. Она посмотрела на него, и в её глазах была такая же боль, как у него. Понимание. Или её подобие. — Хорошо, — сказала она. — Я сделаю. Она отошла к стене, и её рука всё ещё сжимала кинжал, но она больше не спорила. Финни стоял у колонны, и его лицо было бледным, как снег за окном. — Я не подведу, — прошептал он. — Я обещаю. Снейк сидел на полу, и его змея обвивала его шею, тихо шипя. Он не говорил. Он просто смотрел на карту, на стрелы, на лица, и в его глазах было что-то, что можно было принять за решимость. Танака стоял у трона, неподвижный, как статуя. Его лицо не выражало ничего, и только глаза, тёмные, глубокие, смотрели на Сиэля с той верностью, которая не требует слов.