Глава 27. Битва братьев

Поле встретило их серым, низким небом и ветром, который нёс запах снега и смерти. Сиэль сидел на Фантоме, и его единственный глаз смотрел на горизонт, где медленно разворачивалась армия Висэля. Тысячи копий, сотни знамён, тяжёлая кавалерия, лучники. И в небе: Маркиз, дракон Фрэнсис, золотая тень, которая кружила над войсками, высматривая добычу. — Она не хотела этого, — прошептал Сиэль, но его голос унёс ветер. Фантом нервничал, выпуская из ноздрей струйки дыма. Дракон был молод, и его чёрная чешуя блестела в тусклом свете, но в глазах с вертикальными зрачками, затаился страх. Или предчувствие. Внизу, на земле, Себастьян стоял в первых рядах левого фланга. Он сидел на вороном коне, нервно переступавшем с ноги на ноги, предчувствуя сотни смертей. Он был одет в свою чёрную броню, чёрный шлем был открыт, позволяя смотреть в оба. Себастьяну было тяжело дышать. Ему казалось, что если он задвинет шлем на лицо, то задохнётся. Его меч был обнажён, и лезвие тускло поблёскивало. Вокруг него стояли люди из разных войск. Вдали, по середине, на лошадях сидели Агни и Вольфрам, за их спинами такие же войны. На правом фланге стоял Бард. Они ждали. Все ждали. Висэль наступал первым. Его армия двинулась, как живое чудовище, медленно, неумолимо, с грохотом барабанов и звоном цепей. Поднялись щиты, полетели стрелы, заблестели мечи. Первые ряды ударили, бросившись вперёд. Крик, лязг стали, хруст костей — битва началась. Сиэль наблюдал за началом битвы с высоты. Фантом кружил над полем боя, и его крылья отбрасывали тени на войска. Рядом, чуть поодаль, появилась на Маркизе Фрэнсис, её лицо было бледным, но решительным. — Тётя, — крикнул Сиэль, ветер уносил слова. — Зачем ты пришла? Чтобы убить меня? — Чтобы остановить тебя, — ответила Фрэнсис. — Сдайся, Сиэль. Висэль обещал сохранить тебе жизнь. — Висэль — мертвец, — ответил Сиэль. — А я не сдаюсь. «Это война, — подумал он. — Настоящая. Не игры в коридорах. Не пощёчины. Кровь». Фрэнсис натянула поводья. Маркиз с рёвом развернулся и полетел на Фантома, открывая пасть. Юный дракон испугался, метнулся в сторону, неумело шевеля крыльями и уходя от погони. Сиэль едва удержался на седле, наспех пристёгивая себя кожаными ремнями. — Спокойно, Фантом! Слушайся! Фрэнсис наклонилась ближе к своему дракону. Она строго приказала. — Не нападай, Маркиз. Погоняйся за ним. Маркиз издал немного насмешливый рёв, взмахнул крыльями и рванул вперёд к Фантому. Он не пытался схватить его, не открывал пасть для огня, он просто летел, сокращая расстояние, и его тень накрывала Фантома, как крыло хищника. Фрэнсис смотрела на Сиэля, на его напряжённую спину, на то, как он пытался успокоить своего дракона, и в её груди разрывалось что-то тёплое и болезненное. Она не хотела этого. Не хотела охотиться на него, не хотела пугать. Она хотела увести его подальше: подальше от поля боя, где стрелы свистели в воздухе, где взрывались огни. Она видела, как Фантом нервничает, как его крылья дрожат от страха. Она знала, что если они останутся здесь, если их настигнут стрелы или пламя, он может не выжить. Может упасть. И тогда Висэль не пощадит его. «Если он проиграет, — думала Фрэнсис, сжимая поводья, — я спасу его. Уведу. Спрячу. Висэль не найдёт его. Я сделаю так, чтобы он выжил. Даже если это будет стоить мне всего». Она снова направила Маркиза, и тот, подчиняясь, ускорился, облетая Фантома слева. Он не атаковал, просто летел рядом, сокращая расстояние, создавая видимость преследования. Фрэнсис видела, как Сиэль напрягся, как его рука потянулась к мечу. Она хотела крикнуть ему, что это не охота, что она не враг. Но слова застряли в горле. Если она скажет это сейчас, он не поверит. А если поверит, то всё рухнет. Она видела, как внизу только начинается битва. Она видела всё это и понимала, что сейчас, в эту минуту, она выбирает не между верностью и предательством. Она выбирает между тем, чтобы потерять племянника, и тем, чтобы спасти его. Маркиз снова издал рёв, на этот раз громче, требовательнее. Фантом дёрнулся, изменил направление, и Сиэль, потеряв равновесие, едва не вылетел из седла. — Фантом! — закричал он, но дракон уже не слушал его — он летел на юг, подальше от огней, от криков, от смерти. И Фрэнсис, развернув Маркиза, последовала за ним. Она не хотела убивать. Она хотела спасти. И она была готова заплатить за это любую цену.

***

Битва обрушилась на Себастьяна как кровавая лавина. В первые же минуты мир превратился в мясорубку: он перестал существовать как человек, став лишь одним из тысяч зубов, что перемалывали плоть. Под ним билась, храпела лошадь. Копыта месили грязь, смешанную с кровью, брызги летели в лицо, залепляли глаза. Он рубил. Рубил наотмашь, не глядя, потому что смотреть было некуда, везде враги. Меч входил в тела с влажным хрустом, выходил с брызгами алого. Кто-то схватил его за ногу, он ударил лезвием в лицо, не разбирая свой это солдат или чужой. Всё смешалось. Лошадь под ним взвилась на дыбы, стрела вошла ей в грудь. Себастьян полетел на землю, не успев даже вытащить ноги из стремян. Удар о землю вышиб дыхание. В глазах потемнело, но он перекатился, вскочил и сразу наткнулся на копьё. Клинок скользнул по рёбрам, рассек кольчугу, но не глубоко. Кровь хлынула, горячая, липкая, пропитала поддоспешник. — Вставай, ублюдок! — заорал кто-то рядом, и Себастьян встал. Голос был знакомый, возможно, даже Барда. Вокруг кипело. Дрались в грязи, в крови, в сумерках, которые быстро сменялись тьмой. Мечи сверкали, кто-то кричал матом, кто-то молился Семерым, кто-то просто выл от боли. Себастьян врубился в ближайшую группу врагов: двое упали сразу, третий успел подставить щит. Бастард обошёл его, ударил в шею, и горячая струя окатила лицо, попала в рот. Солёный, медный вкус. Он выплюнул, но тошнота не пришла, не было времени. Стрела просвистела у виска, вторая вонзилась в плечо. Себастьян взвыл, выдернул её, наконечник остался внутри, но рука ещё двигалась. Превозмогая боль, он отбил ещё два удара, убил ещё одного. Ноги скользили по чьим-то кишкам. Чей-то конь промчался мимо, сбил его с ног копытом, мир перевернулся, и он покатился в грязь, зарылся лицом в холодное месиво. Встать. Надо встать. Он поднялся на четвереньки, но в спину ударила тяжесть, кто-то налетел, повалил, навалился сверху. Себастьян ударил локтем в лицо, раз, другой, третий, нападавший обмяк, но на его место пришли другие. Он отбивался как зверь: кусался, царапался, колол лезвием в животы, в пахи, куда придётся. Кровь заливала глаза, рот, уши. Он не видел, кого убивает, только силуэты, только блеск оружия. Когда враги отхлынули на секунду, он рванул шлем. Застёжка заела, он рванул сильнее, и шлем соскочил, и воздух ударил в лицо свежестью смерти. Себастьян жадно вдохнул, вытер ладонью лицо. Ладонь стала красной. Он стоял на коленях посреди побоища, и его трясло. Руки онемели, меч едва держался в пальцах. Он резко осмотрелся вокруг бешенным взглядом. Кровь, трупы, конечности, органы. Себастьян чувствовал себя частью этого месива. Он был весь в крови, в чужой, в собственной, чужие внутренности размазаны по его доспехам и перемазаны с грязью. Он не был человеком. Он был месивом из плоти. Из мяса. Из ужаса. Из войны. Ему хотелось бежать, хотелось закрыть глаза и уши, спрятаться, забыть это всё, умереть. Но он не мог. Он не мог. И тогда он почувствовал ладони. Тёплые, сухие, лёгкие, они легли ему на глаза: прямо на открытые веки, поверх грязи и крови. Себастьян замер. Голос. Низкий, рокочущий, как камнепад в горах, прозвучал прямо в черепе, не снаружи, а внутри: — Я дал тебе силу. Воспользуйся ей. Себастьян почувствовал, как его голое тело обволакивает кровь и пламя. Везде, отовсюду, заливаясь внутрь и добираясь до сердца. До сердца, в которое однажды воткнули кинжал. Себастьян резко открыл глаза и вздохнул. Как тогда, вернувшись из мёртвых. Веки поднялись и мир окрасился в алое. Его собственные глаза горели, как два угля, как расплавленная лава, как кровь, что текла по полю. Он не чувствовал жжения, только силу. Бесконечную, тёмную, нечеловеческую силу, которая разливалась по жилам, заставляя сердце биться в бешеном ритме. В голове всплыли слова. Древние, как мир, тяжёлые, как каменные плиты. Он никогда не учил заклинаний, не верил в магию, но сейчас понимал каждую букву, каждый выдох: — Ōños vestret se āeksio. Perzyssy ēdruta. Пламя восстаньте по слову господина. Огонь, проснись. Он произнёс это вслух: хрипло, надрывно, и его голос разнёсся над полем, перекрывая крики и звон металла. И мечи его воинов, сотни мечей, поднятых вверх в тот самый миг, вспыхнули. Кровавым пламенем. Алым, неживым, жарким. Они загорелись не огнём драконов, огнём самого Красного Бога. Пламя лизало лезвия, не сжигая рук, и каждый клинок стал факелом в ночи. Враги закричали от ужаса. Свои от восторга. Себастьян встал. Он провернул меч в руке, взял его крепче, и меч горел алым, ослепительным, и он чувствовал, как пламя отдаёт тепло, но не обжигает. Он больше не был бастардом. Он был орудием Бога. Палачом. Пророком. — Вперёд! — заревел он, и его армия ринулась в бой с новыми силами. Кровавые горящие мечи рубили сталь, как масло. Пламя пожирало врагов, не касаясь своих. Себастьян шёл впереди, сея смерть, и его алые глаза светили в темноте, как звёзды, упавшие на землю. Он знал: цена придёт. Плата будет высокой. Красный бог не даёт дары просто так. Но сейчас, в этом аду, среди трупов и криков, он был бессмертен. Он был силой. Он был местью. И никто не мог его остановить. Битва стала кровавее, страшнее. Поле было залито огнём и кровью. Сверху летали два дракона, то сцепляясь, то разлетаясь друг от друга. Фантом не слушался, боялся, плакал, Сиэль пытался взять над ним контроль, подчинить и успокоить, но у него не получалось. Фрэнсис пыталась отвести Сиэля от поле боя, от стрел, но мальчик не давал Фантому отлететь далеко. Он смотрел вниз, думая, что контролирует, и представлял. Представлял, что там происходило с его людьми и близкими. Живы ли они ещё? Ночь опустилась на поле, как чёрный саван. Луны не было, ни единого проблеска света на небе, словно боги отвернулись от этого места, оставив людей наедине с их жестокостью. Только горящие мечи, кровавые факелы в руках воинов, освещали лица: живых, мёртвых и тех, кто уже не понимал, к какой черте относится. Себастьян едва держался на ногах. Колени подкашивались, мышцы дрожали от перенапряжения, и каждый вдох давался с хрипом: лёгкие жгло, будто он надышался пеплом. Но он продолжал. Потому что не мог остановиться. Потому что, если он упадёт сейчас, то упадут все. А за его спиной были не просто солдаты. За его спиной были Сиэль, Драконий Камень, Бард и правда, которую он поклялся защищать. И та тёмная сила, что текла в его жилах, не позволяла ему умереть, но и не давала отдыха. Он шёл вперёд, перешагивая через тела. Сапоги хлюпали в грязи, перемешанной с кровью, и каждый шаг отдавался болью в разбитых рёбрах. Меч в его руке горел алым, отбрасывая багровые блики на окровавленное лицо. Глаза, всё ещё красные, чужие, нечеловеческие, сканировали поле в поисках новой цели. Враг отступал, но не бежал. Слишком много было поставлено на карту. Себастьян видел, как впереди, среди вражеских знамён, мечется командир в чёрном плаще — Висэль. Марионетка. Мертвец, который посмел поднять руку на живых. — Висэль! — закричал Себастьян, но голос его сорвался, потонул в общем гомоне. Никто не услышал. Рядом упал воин с горящим мечом, стрела вошла ему в шею. Пламя погасло, и тело исчезло во тьме. Себастьян не успел даже запомнить его лица. Он убил ещё двоих механически, без мысли, без чувства. Клинок вошёл в живот первому, вышел наружу, разбрызгивая кишки, и тут же встретил меч второго. Удар, блок, укол — и второй осел на колени, зажимая пробитое горло. Кто-то сбил его с ног. Себастьян упал на спину, боль пронзила позвоночник, но он перекатился, вскочил и сразу получил щитом в лицо. Кровь хлынула из разбитого носа, смешиваясь с потом и грязью. Он ослеп на секунду и в этой секунде убил наугад, ткнув мечом вперёд. Клинок встретил сопротивление, плоть, кость, хруст, и вышел с другой стороны. — За мной! — заорал кто-то из его солдат, и горстка людей ринулась в прорыв. Себастьян побежал за ними не потому, что видел цель, а потому, что бежать было легче, чем стоять. Ноги вязли в грязи, сердце колотилось где-то в горле. Он споткнулся о труп лошади, упал на четвереньки, встал, снова побежал. Горящий меч светил ему под ноги, вырывая из тьмы искажённые лица павших. Вокруг кричали. Кто-то молился, кто-то проклинал мать, кто-то звал мать в последний раз. Себастьян слышал это всё, но не воспринимал, звуки сливались в сплошной гул, как шум прибоя, как рёв дракона вдалеке. Или это у него в ушах звенело? Он перестал считать убитых после тридцатого. Или после сорокового. Или после того, как его меч сломался о чей-то шлем, и он добивал врага кинжалом из валирийской стали, сидя на нём верхом, нанося удар за ударом в лицо, пока то не превратилось в кровавую кашу. Потом был ещё один. И ещё. И ещё. Красный Бог шептал ему что-то на грани слышимости, на грани сознания. Себастьян не разбирал слов, но чувствовал их смысл: «Убей. Убей их всех. Только так ты сможешь защитить. Только так ты сможешь спасти». И он убивал. Пока не перестал различать своих и чужих. Пока мир не сузился до островка алого света вокруг его меча. Пока ноги не отказали и он не рухнул на колени посреди груды тел, тяжело дыша, сжимая в руке кинжал. Он стоял на коленях в грязи и крови, и его трясло. Алые глаза угасали, возвращаясь к привычному цвету. Сила уходила, оставляя после себя только боль, усталость и пустоту. — Вставай, – сказал голос внутри. — Ещё не всё. — Не могу, — ответил он мысленно. — Можешь. Я дал тебе силу. Я не отнимал её. Себастьян поднял голову. Впереди, в свете догорающих мечей, он увидел Висэля, того самого, кто начал эту бойню. Марионетка стоял на возвышении, окружённый телохранителями, и смотрел прямо на него. — Вставай, — повторил голос. Себастьян встал. Шатко, неуверенно, цепляясь за клинок, воткнутый в землю. Он встал и сделал шаг. Один. Второй. Третий. А потом небо разорвал рёв, такой, что земля содрогнулась, а у Себастьяна заложило уши. Коса Смерти. Рёв разорвал ночь. Глубокий, раскатистый, он прокатился над полем, заставив землю содрогнуться, а у людей закровоточить уши. Все замерли. Даже битва остановилась. Люди подняли головы, и в их глазах был страх, животный, первобытный, тот, что не знает ни чести, ни отваги. Только одно желание: бежать. Спрятаться. Исчезнуть. Но бежать было некуда. Огромная тень закрыла небо: луна, звёзды, сам воздух исчезли под чёрным крылом. Дракон вынырнул из темноты, и его чешуя, серебряная, как лунный свет, отражала кровавые отсветы горящих мечей. Дракон был в ярости. Его глаза горели не алым, как у бастарда, а синем пламенем. Из пасти вырывались клубы дыма, смешанные с искрами, и каждый выдох пах серой и смертью. — Отступаем! — закричал Себастьян, и голос его сорвался на хрип. — Отступаем! Все назад! Но было поздно. Дракон на подлёте открыл пасть. Мир погас. И вспыхнул снова. Пламя вырвалось наружу, красное, невыносимо яркое, и ударило в землю, как божественный молот. Люди, лошади, знамёна — всё превращалось в пепел за одно мгновение. Не было криков, потому что кричать было нечем. Лёгкие испарялись раньше, чем воздух успевал сотрясти голосовые связки. Только шипение, как от брошенного в костёр мяса, и запах гари. Дракон летел низко, бреющим полётом, и его крылья, расправленные на десятки метров, сметали ряды, как ураган — соломенные хижины. Людей отбрасывало на десятки шагов, ломало о землю, о камни, о тела других. Хруст костей сливался в сплошной треск, как от костра из сухих веток. Хвост, огромный, как башня, крушил всё, что оставалось. Он бил наотмашь, снося целые отряды, разбрасывая тела, как тряпичных кукол. Коса Смерти приземлилась в центре поля. Земля содрогнулась, трещины разбежались от его лап, как паутина. В них проваливались раненые, застревали лошади, и дракон, не глядя, давил дальше. Его лапы, огромные, с когтями, как мечи, вонзались в тела, разрывая их на части. Он топтал людей, как виноград, и из-под его ступней вылетали ошмётки плоти, перемешанные с грязью и снегом. Дракон рвал их пастью, хватал по три-четыре человека за раз, сжимал челюсти, и тела лопались, как спелые фрукты. Кишки вываливались наружу, липкие, тёплые, парящие на морозе. Кровь застывала мгновенно, превращаясь в красный лёд, и хрустела под ногами у тех, кто ещё пытался бежать. Ошмётки плоти летели в воздух, падали на лица, в глаза, в открытые рты. Люди давились чужой кровью, чужими зубами, чужими пальцами. Запах смерти стал таким густым, что его можно было резать ножом. Фантом и Маркиз кружили высоко, вне досягаемости огня. Сиэль смотрел вниз, и его единственный глаз расширился от ужаса. Он видел, как его армия, его люди, его солдаты, те, кто поклялся ему в верности, превращаются в пепел, в мясо, в ничто. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет… Фрэнсис рядом побледнела так, что её лицо стало белее снега. Она видела это уже однажды, в Королевской Гавани, когда Гробовщик сжигал людей Виктории. Сейчас это было кровавее. Страшнее. Она чувствовала жар на лице, слышала крики. — Отец… что он делает? — прошептала она. — Он же убивает всех. Своих и чужих. Сиэль не ответил. Он уже принял решение. — Вниз! — крикнул он, и Фантом послушно сложил крылья, камнем падая к земле. — Сиэль, нет! — закричала Фрэнсис, но он не слышал. Она бросилась за ним. Фантом приземлился в стороне от основной бойни, но жар ударил в лицо сразу. Сиэль спрыгнул, едва не сломав ногу, и побежал вперёд, туда, где горели люди. Он не знал, что собирается делать. Остановить дракона? Уговорить деда? Умереть? — Сиэль! — Фрэнсис догнала его, схватила за плечо. — Ты с ума сошёл! Он убьёт тебя! — Он уже убивает всех! — закричал Сиэль в ответ. — Моих людей! Моих солдат! Я не могу смотреть на это с неба! Они побежали вместе, лавируя между трупами. Вокруг всё горело. Кто-то ещё живой полз по земле, волоча за собой обрубок ноги. Кто-то молился, стоя на коленях в луже крови. Кто-то просто сидел и смотрел в одну точку, не понимая, где он и что с ним. Коса Смерти была в эпицентре. Она крушила всё вокруг, не разбирая, и её глаза горели безумием. На её спине, в чёрном седле, сидела тень. Гробовщик. Он не двигался. Он просто смотрел. — Дедушка! — закричал Сиэль, подбегая ближе. — Остановись! Остановись, прошу! Но дракон не слышал. Или не хотел слышать. Пламя ударило снова, совсем рядом. Сиэль упал на землю, прикрывая голову руками. Фрэнсис накрыла его своим телом, и жар опалил ей спину, заставив закричать от боли. Огонь отступил, и они подняли головы.

***

Когда Коса Смерти приземлилась, земля ушла из-под ног. Себастьян рухнул на спину, и мир вокруг перевернулся в прямом смысле. Его отбросило ударной волной на десяток шагов, и он покатился по грязи, перемешанной с осколками костей и клочьями мяса. Он врезался в чей-то труп, тело было ещё тёплым, но уже без головы, замер, оглушённый. В ушах звенело так, что он не слышал собственного дыхания. Только пульс: тяжёлый, неровный, где-то в висках. Он попытался встать, но ноги не слушались. Левая подвернулась, правая затекла или её вообще не было? Он её не чувствовал. — Вставай, — прошептал голос внутри. — Вставай, или умрёшь. Он встал. На четвереньки, потом на колени, потом, цепляясь за кинжал, который чудом не выпал из руки, — на ноги. Мир качался. Всё плыло перед глазами, красными, алыми, бешеными. Он видел только тени, только огонь, только мелькание огромных крыльев. Коса Смерти была рядом. Так близко, что Себастьян чувствовал жар, исходящий от её чешуи. Дракон развернулся, и его хвост, как гигантская цепь, просвистел в воздухе, сантиметрах в двух от головы бастарда. Ударная волна снова сбила его с ног, бросила на землю. Он ударился затылком о чей-то щит, и искры посыпались из глаз. — Ползи. Он пополз. Не глядя, не разбирая дороги, просто вперёд, туда, где, казалось, было меньше огня. Руки вязли в чём-то липком, тёплом. Он нащупал лицо: чужое, мёртвое, с открытым ртом, из которого текла кровь. Оттолкнулся, пополз дальше. Сзади раздался рёв, такой, что заложило уши. Себастьян обернулся и увидел, как дракон поднимает лапу. Огромную, с когтями длиной в человеческую руку. Лапа опустилась в десяти шагах и раздавила троих воинов, которые пытались убежать. Они лопнули, как мешки с мясом. Кровь брызнула во все стороны, и тёплые капли упали на лицо Себастьяна. Он замер. Не от страха, от осознания. Он понял, что не может бежать. Не может сражаться. Не может даже ползти достаточно быстро. Дракон убьёт его. Просто наступит и всё. Кости хрустнут, кишки вывалятся, и никто даже не заметит. — Нет, – сказал голос. — Ты ещё нужен мне. Что-то дёрнуло его за шиворот, не рука, не лапа, а невидимая сила. Себастьян отлетел в сторону, перекатился через чьё-то тело и упал в воронку, ту самую, которую выбил дракон лапой. Глубокая, метра два, наполовину заполненная жижей из крови, грязи и растоптанных внутренностей. Он рухнул туда и зарылся лицом в эту жижу. Дышать было нечем, только солёный, металлический вкус во рту. Он захлёбывался, но не мог поднять голову, боялся, что дракон увидит. Сверху прогремело. Коса Смерти прошла мимо, и её тень накрыла воронку, погрузив Себастьяна в полную темноту. Он лежал, затаив дыхание, и чувствовал, как вибрирует земля от каждого шага чудовища. Потом шаги стихли. Рёв стал дальше. Себастьян рискнул поднять голову. Воронка была залита кровью по пояс. Он стоял в ней, по грудь в чужой плоти, и его трясло. Доспехи пробиты в трёх местах, шлем потерян, кинжал, он сжимал его, даже не заметив, что клинок погнут и в щербинах. Одна рука висела плетью, вывихнуто плечо, или перебита кость. Он не знал. Он ничего не чувствовал, кроме холода, который пробирался под кожу. Он выбрался из воронки. Цепляясь за край, подтягиваясь на одной руке, скользя по мокрой глине. Вылез, упал на живот и пополз, теперь уже прочь от поля, туда, где виднелись деревья. Раненые, умирающие ползли рядом. Себастьян не оглядывался. Он знал: если он увидит это поле ещё раз — он сойдёт с ума. Он полз, пока силы не кончились. А когда силы кончились, он потерял сознание. Последнее, что он запомнил: небо, усыпанное звёздами, и чёрный силуэт дракона, который кружил над полем, дожигая остатки армии. И тишину. Странную, звенящую тишину, в которой больше не было криков. Только треск огня. Только запах смерти. Только пустота.

***

Гробовщик спрыгнул с дракона, и его меч блеснул в свете пожаров. Он был весь в чёрном, и его лицо было закрыто чёрным шлемом. Он шёл через поле, переступая через тела, и никто не смел остановить его. Враги разбегались, свои отступали, но он шёл. Прямо к Висэлю. Висэль был бледен, как снег под луной, и его красивое, кукольное лицо казалось вырезанным из воска. Губы дрожали, глаза метались, не находя опоры. — Дедушка, — начал он, когда Гробовщик вышел из тьмы. Голос его был тонким, срывающимся, как у ребёнка, который потерял мать. — Дедушка, я могу объяснить. Это не я. Это лорды, они заставили меня. Хайтауэр, Тарли, они говорили, что ты слаб, что ты стар, что королевству нужен молодой король. Я не хотел, клянусь. Я не хотел. Гробовщик шёл медленно. Его сапоги хрустели по пеплу, по осколкам костей, по замёрзшей крови. Он не смотрел на Висэля, он смотрел сквозь него, как смотрят на уже мёртвого. — Я не приказывал убивать, — продолжал Висэль, пятясь назад, к шатру. — Я хотел только поговорить. Убедить Сиэля сдаться. Они сами начали, они… Он споткнулся о труп своего же телохранителя, упал на спину, замахал руками, как перевёрнутый жук. Гробовщик остановился над ним, и тень его накрыла марионетку целиком. Он медленно занёс меч. Он поднял его над головой, и лезвие блеснуло в свете догорающих костров. Висэль закричал. Крик был высоким, нечеловеческим, в нём смешались ужас, боль и что-то ещё, похожее на облегчение. Меч опустился. Удар был точным. Голова отделилась от тела в один миг, даже кровь не брызнула сразу, только на секунду позже. Тело рухнуло на землю, дёрнулось раз-другой, и замерло. Голова покатилась по пеплу, оставляя за собой тёмный, впитывающийся в землю след, и остановилась у ног Косы Смерти. Дракон склонил голову, обнюхал её, и его ноздри выпустили две струйки дыма. Гробовщик опустил меч. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он смотрел на обезглавленное тело внука так, будто это была дохлая собака на обочине дороги. Потом он наклонился, поднял голову за волосы. Длинные, они намокли от крови, и красные капли срывались с них, падая на доспехи Гробовщика. Он поднял голову высоко, так, чтобы её увидели все. Все, кто ещё жив на этом поле. Он повернулся и пошёл к Сиэлю. Шёл медленно, неся голову Висэля на вытянутой руке, как факел. Глаза марионетки были открыты широко, неестественно, и губы всё ещё шевелились, будто пытались сказать что-то. Может быть, «прости». Может быть, «мама». Может быть, просто нервный спазм мёртвой плоти. Сиэль упал на колени и не мог подняться. Его лицо было белым, как мел, единственный глаз расширен, и в нём застыл ужас. Он смотрел на голову брата, которая приближалась к нему, и не мог отвести взгляда. Гробовщик остановился в двух шагах от внука. Он посмотрел на голову Висэля, потом на Сиэля, потом снова на голову. Усмехнулся страшно, надломлено, без капли тепла. — Твой брат, — сказал он. — Вернее, то, что от него осталось. Он швырнул голову в ноги Сиэлю. Она упала с глухим стуком, перевернулась и замерла лицом вверх. Глаза Висэля смотрели на брата, и на губах застыла последняя гримаса, не то улыбка, не то мольба. — Твой брат теперь с родителями, — сказал Гробовщик. — Как ты и хотел. Сиэль смотрел на голову. Его трясло. Руки дрожали, плечи дрожали, даже челюсть дрожала. Слёзы, нет, не слёзы, что-то другое, более страшное, текли по его лицу. Он не плакал. Он просто не мог контролировать своё тело. — Ты… — прошептал он, и голос его сорвался. — Ты убил его. — Как ты и хотел. — Слишком спокойно сказал Адриан. Он развернулся и пошёл к дракону. Коса Смерти ждал его, нетерпеливо перебирая лапами. На земле осталась голова Висэля — красивая, кукольная, с открытыми глазами. И тело в десятке шагов, всё ещё дёргающееся в предсмертных конвульсиях. — Дракарис, — бросил Гробовщик через плечо. Дракон дыхнул огнём. Пламя накрыло тело Висэля, и трупы вокруг. Голова сгорела: глаза лопнули, кожа почернела и слезла, череп треснул и рассыпался в пепел. Ветер развеял его над полем, смешивая с прахом других убитых. Фрэнсис успела оттащить Сиэля в сторону от огня за считанные секунды до смерти. Они упали на землю. Она подняла голову и посмотрела на своего отца, забравшегося на спину дракона. Коса Смерти взревела и поднялась в небо. Поле осталось позади. Поле, усеянное трупами, поле, где только что был убит мальчик, который никогда не должен был родиться. Где только что сгорела последняя надежда на то, что Гробовщик ещё способен на милосердие. Сиэль остался на коленях, глядя на пепел. Фрэнсис обняла его, и они вместе смотрели, как дракон улетает в сторону Драконьего Камня. А Сиэль всё смотрел на пепел. И в его синих глазах, наконец, появились слёзы. Не по Висэлю. По себе. Потому что он понял, что стал частью этого ада. И выхода нет. Никогда не было и не будет.