Глава 28. Пепелище

Сознание возвращалось рывками, вместе с болью. Сначала звуки: крики, топот, звон металла, но не боевой: тот звон, с которым падают на камень подносы с бинтами. Потом запахи: кровь, уксус, жжёное масло, пот, моча и что-то ещё, сладковато-гнилостное, от чего тошнило. Потом свет. Тусклый, дрожащий, факельный, он резал глаза даже сквозь опущенные веки. Себастьян открыл глаза. И сразу пожалел. Потолок Драконьего Камня, высокий, чёрный, с резными балками, плыл перед глазами. Где-то рядом кто-то кричал, не переставая, и крик этот был таким, что хотелось заткнуть уши. Кто-то плакал. Кто-то молился. Кто-то требовал вина, макового молока и смерти. Он лежал на носилках. Обычных деревянных носилках, пропитанных кровью, которые поставили прямо на каменный пол большого зала. Вокруг десятки таких же. Раненые. Мёртвые. Те, кто уже не кричал и те, кто ещё не начал. Медсёстры и слуги бегали между ними, спотыкаясь, падая, вставая. Их передники были красными, руки — красными, лица — серыми от усталости. Кто-то рядом захрипел и замолк навсегда. Себастьян не повернул головы. Не хотел знать, кто. — Ты очнулся, — голос Салливан прозвучал над ухом. Хриплый, севший, почти чужой. — Лежи. Не дёргайся. Он не дёргался. Он вообще не мог шевелиться. Тело было чужим, тяжёлым, налитым свинцом. Только глаза работали. Он повёл ими вбок и увидел её. Салливан сидела на коленях рядом, её лицо было белым, глаза опухшими и красными, она плакала недавно и, видимо, долго. Чёрные волосы выбились из пучка, свисали мокрыми сосульками. Руки, тонкие, девичьи, дрожали, когда она затягивала последний узел на его перевязке. — Что… — начал он, и горло перехватило — сухо, как в пустыне. — Что случилось? — Ты жив, — сказала она, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Оставила на лбу кровавую полосу. — Это главное. — Битва… — Себастьян попытался приподняться, но боль ударила в бок, и он рухнул обратно, заскрежетав зубами. — Что с битвой? Кто победил? — Никто, — Салливан отвернулась, сжимая в руке окровавленный бинт. — Мы проиграли. Они проиграли. Гробовщик сжёг поле. Всех. Своих и чужих. А потом убил Висэля. Отрубил голову и сжёг. Себастьян закрыл глаза. Перед внутренним взором встал тот самый миг: серебряный дракон, пасть, полная огня. Крики. Запах горящей плоти. — А Сиэль? — спросил он, не открывая глаз. — Жив. Вроде, не ранен. Он в своих покоях. Не выходит. — А… — Себастьян сглотнул. Спросить боялся, но надо было. — А наши? Бард? Агни? Танака? Наши… все? Салливан помолчала. Потом выдохнула, длинно, с всхлипом. — Все живы, — сказала она. — Ранены, но живы. Бард контужен. Не слышит ничего, не говорит. Лежит без сознания. Агни… — её голос дрогнул. — Агни потерял руку. Правую. От плеча. Сома сидит с ним. Не отходит. Остальные в сознании, ранены. Себастьян открыл глаза. В груди что-то оборвалось. Агни. Лишился руки. Той самой, которой держал меч. Той самой, которой обнимал его после битв. Бард… Старый солдат, который никогда больше не хотел оказаться на поле боя, контужен. И неизвестно, когда он очнётся. И очнётся ли он. Они оба. — Как? — спросил он. — Дракон, — коротко ответила Салливан. — Коготь. Перерубил, как ветку. Мейстер сказал, если бы не вовремя перетянули жгутом, истёк бы кровью. Себастьян молчал. Сжимал и разжимал кулаки, чувствуя, как натягиваются швы на собственных ранах. — А я? — спросил он. — Что со мной? Салливан посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. — У тебя сломаны четыре ребра, — начала она, загибая пальцы. — Пробито правое лёгкое — дышать больно, но заживёт. Глубокий порез на левом боку — от меча или от осколка, не понятно. Четыре пальца на правой руке перебиты, шины поставила. Вывихнуто левое плечо — вправили, пока ты был без сознания. И… — она запнулась. — И рваная рана на голове. За ухом. Кость цела, но шрамов не избежать. Себастьян хотел усмехнуться — не вышло. Боль сковала лицо. — Звучит так, будто я должен быть мёртв, — сказал он. — Должен, — согласилась Салливан. — Но ты не мёртв. Пока что. Она замолчала. Он тоже. Вокруг кричали раненые, и этот крик был единственной музыкой, которая звучала в зале. А потом Салливан заговорила снова, тише, медленнее, словно каждое слово давалось ей с трудом. — Он спрашивал о тебе. Себастьян повернул голову — медленно, превозмогая боль в шее. — Кто? — Сиэль. Она смотрела не на него, а куда-то в сторону, на догорающий факел, и в её глазах стояла такая усталость, что, казалось, ещё немного и она просто рухнет. — Когда битва закончилась, и тебя принесли сюда, он пришёл. Сразу. Я не знаю, как он узнал — может, кто-то сказал, может, сам увидел. Он вошёл в зал, весь в чужой крови, в пыли, и просто… сел. Вот здесь. Она указала рукой на пол рядом с носилками, на то место, где сейчас лежала её собственная тень. — Сел и сидел. Молча. Смотрел, как мейстер режет твою одежду, как промывает раны, как вправляет плечо — ты кричал даже без сознания. Он не шевелился. Только один раз, когда мейстер сказал, что лёгкое пробито, и ты можешь не вытянуть, он спросил: «Он выживет?» Мейстер ответил: «Возможно». И Сиэль просто кивнул. И остался сидеть. Салливан замолчала, перевела дыхание. Себастьян слушал, и что-то в его груди, не раненое лёгкое, что-то другое, сжалось. — Он просидел здесь до тех пор, пока мейстер не сказал, что ты стабилен. Что опасность миновала. Тогда он встал, посмотрел на тебя ещё раз, долго, очень долго, и ушёл к себе. Ни слова не сказал больше. Никому. Просто ушёл. Она наконец посмотрела на Себастьяна. В её глазах читался немой вопрос, тот самый, который она не решалась задать вслух. Себастьян закрыл глаза. Перед внутренним взором встала картина: худой, бледный мальчишка с одним глазом, сидящий на холодном каменном полу среди стонущих, умирающих, истекающих кровью, и смотрящий на него. На бастарда. На того, кто должен был быть просто слугой, просто мечом, просто телом. — Я не знал, — сказал он хрипло, не открывая глаз. — Я не знал, что он… Он не договорил. Не нашёл слов. Да и какие слова тут нужны? Салливан ничего не ответила. Она только положила свою маленькую, холодную ладонь поверх его перебинтованной руки и сжала, легко, почти невесомо. — Ты ему ещё нужен, — сказала она одними губами. — Рано тебе умирать. Себастьян молчал. В голове, сквозь туман боли и усталости, вдруг всплыл вопрос, который он боялся задать вслух. Он хотел спросить Салливан о Гробовщике. Приходил ли король сюда, в этот зал, полный стонов и смерти? Спрашивал ли о нём? Интересовался ли, жив ли он? Волновался ли вообще? Он хотел узнать, как Адриан. Что с ним. Ранен ли он. Здоров ли. Где он сейчас. Всё это рвалось наружу, но язык прилипал к нёбу. Он понимал, что эти вопросы прозвучат странно. Слишком лично. Слишком интимно. Салливан ничего не знала об их отношениях. Для неё Себастьян был просто слугой Сиэля, и спрашивать о самочувствии короля, который только что сжёг поле боя и убил собственного внука, было бы… неправильно. Подозрительно. Он сглотнул. Проглотил слова вместе с комом в горле. Снова закрыл глаза, надеясь, что Салливан примет это за усталость. И сразу же перед ним, в темноте под веками, возникла Коса Смерти. Огромный силуэт, закрывающий небо. Пасть, полная огня. Глаза, синие, безжалостные, смотрящие на него сверху вниз, оценивающие, как смотрят на добычу, которая уже обречена. Себастьян вздрогнул. Всё тело свело судорогой, и боль в сломанных рёбрах отозвалась острой вспышкой. Он не хотел думать о драконе. Не хотел вспоминать тот момент, когда пламя прошло в сантиметре от его лица, когда он чувствовал жар, который мог испепелить его за секунду. Он хотел знать, что Адриан жив, что он в порядке, что он тоже думает о нём. Но он не мог спросить. Не имел права. — Ты чего? — голос Салливан прозвучал встревоженно. — Больно? — Нет, — соврал Себастьян, не открывая глаз. — Всё хорошо. Просто… Он чувствовал, как она смотрит на него, пристально, изучающе, будто пытается прочитать то, что он не говорит. Но она не стала спрашивать. Только вздохнула и убрала руку. — Отдыхай, — сказала она. — Я рядом. Если что, позови. Себастьян кивнул. Он не открывал глаз. Боялся, что, если откроет, то увидит не потолок, а небо, полное огня. Или его лицо. То лицо, которое он хотел увидеть сейчас больше всего на свете. Но не мог. Не здесь. Не сейчас. Не после всего. Два часа спустя Себастьян встал. Не потому, что мог, а потому, что надо было. Ноги тряслись, каждое движение отдавалось болью в рёбрах, в боку, в голове. Он опёрся о стену, переждал приступ тошноты, потом оттолкнулся и пошёл. Рубашка висела нараспашку, он не застегнул её, не было сил возиться с пуговицами. Бинты, которыми Салливан обмотала его торс, уже пропитались сукровицей и кровью, проступали алыми пятнами. На правой руке торчали шины, пальцы были скованы, он не мог сжать кулак. Но он шёл. Первый зал был заполнен ранеными. Они лежали на соломе, на плащах, прямо на камне. Кто-то бредил, кто-то молился, кто-то просто лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Медсёстры переходили от одного к другому, меняли повязки, поили водой. Запах гноя и крови был таким густым, что его можно было резать ножом. Себастьян шёл, не глядя по сторонам, боялся, что увидит кого-то из своих. Но ноги сами привели его во второй зал, туда, где лежали самые тяжёлые. И там он увидел Агни. Он лежал на матрасе, набитом соломой, и его правая сторона, там, где раньше была рука, была замотана бинтами. Белыми, чистыми, но уже проступающими кровью. Лицо Агни было серым, как старая кость, глаза закрыты, но грудь вздымалась. Значит, жив. Рядом, на коленях, сидел Сома. Он плакал. Не тихо, не сдержанно, а навзрыд, закрыв лицо руками. Его плечи тряслись, и он не слышал, как Себастьян подошёл. — Сома, — позвал бастард тихо. Мальчик поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз, распухшим, красным. Глаза безумные, полные боли. — Он не проснётся, — прошептал Сома. — Он не просыпается уже сутки. Мейстер сказал, что руку мы спасли, но… но если он не очнётся… — Очнётся, — сказал Себастьян, и голос его прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Агни — крепкий. Он выживет. Сома кивнул, вытер лицо рукавом и снова уткнулся в колени. Себастьян постоял ещё минуту, потом пошёл дальше. Барда он нашёл в углу третьего зала. Старый солдат лежал на спине, сложив руки на груди, как покойник. Но он не был мёртв: грудь поднималась и опускалась, хоть и редко. Его лицо было спокойным, почти счастливым, и только из ушей сочилась кровь. Чёрная, засохшая, она затекла за уши и застыла на шее. Себастьян опустился на корточки, провёл ладонью по его волосам. — Ты ещё спляшешь мне на свадьбе, старый пень, — сказал он тихо. — Я не дам тебе умереть. Бард не ответил. Но, может быть, его веки дрогнули. Или показалось. Танака нашёл его у выхода из лазарета. Старый воин выглядел так, будто прошёл через мясорубку: лицо рассечено, один глаз заплыл, рука на перевязи. Но он держался прямо. — Себастьян, — сказал он, и голос его был сухим, как песок. — В тронном зале начинается совет. Сиэль зовёт всех, кто может стоять. — А кто-то может стоять? — спросил Себастьян. Танака усмехнулся. — Ты. Я. И ещё пара человек. Остальные или лежат, или уже не встанут. Себастьян кивнул. Поправил рубашку, не застегнул, просто запахнул, и пошёл к тронному залу. Бинты на его торсе уже набухли кровью, и каждый шаг отдавался в сломанных рёбрах, но он шёл. Потому что, если он не придёт, то кто придёт? Тронный зал был почти пуст. Горели факелы, и их свет плясал на чёрных стенах, на драконьих черепах, на троне, где сидел Сиэль. Его лицо бледно, под глазами залегли тени. Но взгляд единственного глаза был твёрдым. Себастьян встал у колонны, прислонившись к холодному камню, стоять прямо он уже не мог. Танака встал рядом. Гробовщик стоял перед троном. Один. В чёрных доспехах. Его чёрный плащ был прожжён во многих местах, лицо в копоти. Он похудел за эти дни: осунулся, сгорбился, и стоял, опираясь на свой меч, потому что ноги почти не держали. — Я собрал вас здесь, — начал Гробовщик, и голос его, когда-то громкий, как рёв дракона, теперь звучал глухо, надломлено, — чтобы покаяться. По залу прокатился шёпот. Лорды переглянулись, но никто не посмел прервать. Себастьян сглотнул и нахмурился. — Я воскресил своего внука, Висэля, — продолжал Гробовщик. — Я думал, что дарю ему вторую жизнь. Вместо этого я создал марионетку. Куклу, которая потеряла человечность, которая предала меня, которая подсыпала яд в моё вино. Он замолчал, провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали. — Это выяснил Отелло Тарли. Мой верный десница и великий мейстер. Он вовремя заметил, что вино пахнет странно, и отдал его на проверку мейстерам. Если бы не он, я был бы уже мёртв. Гробовщик поднял голову и посмотрел на лордов долгим, тяжёлым взглядом, в котором горел огонь. — Я зол на вас, — сказал он, и голос его зазвенел. — Зол, лорды. Кто разрешил вам слушать эту тварь? Кто дал вам право идти на эту битву, зная, что я был против войны? Вы видели, что Висэль — кукла. Вы знали, что он отдаёт приказы от моего имени, не спросив меня. И вы всё равно пошли за ним. Почему? Тишина. Гулкая, звенящая. Лорды молчали: кто потупил взор, кто смотрел в пол, кто закусил губу. Дитрих сжал челюсти, Ланнистер переступил с ноги на ногу. Фрэнсис опустила глаза. — Я жду ответа, — сказал Гробовщик. Молчание. Никто не проронил ни слова. — Вы боялись, — сказал Гробовщик, и в его голосе не было вопроса, только утверждение. — Вы боялись, что, если не подчинитесь, он убьёт вас. Вы боялись, что я умру, и он станет королём. Вы боялись, что ваши дома сгорят, если вы откажетесь. Он усмехнулся. Страшно, надломлено. — Трусы, — сказал он. — Все вы трусы. Но я не могу наказать вас — вас и так покарало пепелище. Вы потеряли своих сыновей, своих братьев, своих солдат. Вы уже заплатили. Он замолчал. В зале было тихо, только трещали факелы да где-то далеко плакал раненый. — А теперь слушайте, — сказал Гробовщик. — Слушайте все. Он повернулся к Сиэлю. Медленно, тяжело, опираясь на меч. Сделал шаг вперёд. Затем ещё один и ещё, пока не дошёл до трона. Дышать было тяжело, но Гробовщик не показывал этого. Он поднял меч и все в зале задержали дыхание. Перед глазами Сиэля встала недавняя картина: как этим же мечом Гробовщик отрезал голову его брату марионетке. Кончик меча лёг на плечо Сиэлю, затем на другое, пронёсшись над головой. — Эйсэль Таргариен, — сказал Гробовщик, и голос его сорвался. — Я назначаю тебя своим законным наследником. Ты — сын Винсента Таргариена. Внук Клодии Таргариен. Ты — кровь дракона. Ты — будущее нашего дома. Клянусь перед богами и людьми, что никто другой не займёт Железный трон после меня. В зале воцарилась тишина. Сиэль смотрел на деда долгим, тяжёлым взглядом. В его единственном глазу боролись ненависть, боль, недоверие и что-то ещё, чему он не хотел давать имени. Он встал с трона и опустился перед Гробовщиком на одно колено, принимая своё право на престол. — Благодарю, Ваше Величество. Гробовщик выдохнул, убирая меч в ножны. — Встань, — сказал он наконец. — Вскоре ты будешь официально признан наследником в Красном замке и каждый дом принесёт тебе присягу. Лорды смотрели на назначение наследника. Кто-то с облегчением, кто-то с неохотой. А потом, один за другим, они вышли из зала, оставив короля и наследника наедине. Они остались вдвоём. Сиэль на троне, Гробовщик у подножия. Факелы догорали, и тени плясали на стенах, делая их похожими на призраков. — Ты сказал правду? — спросил Сиэль. — О Висэле? О яде? — Правду, — ответил Гробовщик. — Я не хотел войны. Я хотел… я хотел сохранить то, что осталось от нашей семьи. Но я ошибся. Висэль был мёртв. Я не должен был его трогать после смерти. Это моя вина. — А мои родители? — Сиэль подался вперёд, и его голос зазвенел. — Что с ними? Ты знаешь, кто убил их? Гробовщик закрыл глаза. Стоял молча, тяжело дыша, и казалось, что он собирается с силами. — Я расскажу, — сказал он наконец. — Всю правду. Какую знаю. Он начал говорить. О Клодии, о том, как они планировали убить Викторию. О Винсенте и Фрэнсис, которые помогали копить Дикий огонь. О подвалах Драконьего Камня, которые превратились в тайный склад смерти. — Мы хотели восстановить справедливость, — сказал Гробовщик. — Вернуть трон законным наследникам, нашей семье. На трон должна была сесть Клодия. После её смерти сели бы Винсент или даже Фрэнсис, я не знаю. Виктория была так безумна и опасна. Я знаю это не понаслышке, Сиэль, и не придумываю. Я был у неё в заточении год, я знаю, какой тварью она была. Мы не могли позволить ей править. Я не мог. — И что пошло не так? — спросил Сиэль. — Не знаю, — Гробовщик покачал головой. — В тот день, в день твоего дня рождения… запасы взорвались. Не все. Если бы взорвалось всё, от Драконьего Камня ничего бы не осталось. Их будто… поджигали выборочно. Это был продуманный план, такой, чтобы убить твоих родителей, но не убить тебя с братом. Возможно, Виктория планировала это с дня твоего рождения. — А ты думаешь, что это была Виктория? — Я не думаю. Я знаю. Я знаю, она устроила диверсию, чтобы убить Винсента и Рейчел и похитить вас для жертвы. Ей нужна была кровь дракона. Вы с Висэлем подходили идеально. — Откуда ты знаешь про её веру? — Она рассказывала мне в той темнице. Я слышал не всё, не всё мог запомнить. Хорошо запомнил только то, что она сумасшедшая. Гробовщик немного истерично хмыкнул. Сиэль молчал. Его лицо ничего не выражало, но руки, сжимавшие подлокотники трона, побелели. — Ты должен был сказать мне раньше, — сказал он. — Ты должен был сказать всё это сразу, а не ждать, пока я найду дневник Клодии. — Я боялся, — признался Гробовщик. — Боялся, что ты не поверишь. Боялся, что ты возненавидишь меня ещё сильнее. Боялся… боялся потерять последнего внука. Он замолчал. А потом, медленно, неуклюже, опустился на колени. Король опустился на колени перед своим мятежным внуком. Король Семи Королевств стоял на коленях перед мальчиком, и его плечи дрожали. — Прости, — сказал он. — Прости меня, Сиэль. За всё. За ложь. За войну. За Висэля. За то, что я не уберёг твоих родителей. Я был не прав. Я всегда был не прав. Сиэль смотрел на него долгим взглядом. Его единственный глаз наполнился слезами, теми самыми, которые он не позволял себе плакать годами. — Встань, — прошептал он. — Встань, дедушка. Гробовщик поднял голову. В его глазах — мутных, почти белых — блеснула надежда. Сиэль сполз с трона и упал в объятия деда. Неловко, больно, но искренне. Он зарыдал навзрыд, как ребёнок, уткнувшись лицом в чёрный плащ, прожжённый гарью и кровью. Гробовщик обнял его дрожащими руками, прижал к себе, и его плечи тоже затряслись. — Прости, — повторял Гробовщик. — Прости, мальчик мой. Я так виноват. Я так виноват. — Я знаю, — всхлипывал Сиэль. — Я знаю. Но ты здесь. Ты живой. И я… я тоже жив. Этого достаточно. Они стояли так посреди пустого зала, среди теней и догорающих факелов, и в этой тишине было всё: боль, прощение, надежда. Себастьян видел всё. Стоял за колонной, прижавшись спиной к холодному камню, и смотрел, как Гробовщик опускается на колени, как Сиэль падает в его объятия, как они плачут: двое, которые ненавидели друг друга ещё утром, а теперь не могли разжать рук. Себастьян выдохнул. Долго, шумно, как будто держал воздух в лёгких всю битву. В груди отпустило. Не полностью, но хотя бы чуть-чуть. Там, где пульсировала тёмная сила Красного бога, наступило затишье. «Слава богам, наконец-то», — подумал он. — «Слава всем богам, каким бы ни были». Он тихо, стараясь не шуметь, развернулся и вышел из зала.

***

Гробовщик вышел в коридор. Каменные стены были холодными, факелы горели тускло, и где-то далеко, в другой части замка, ещё звучали крики раненных. Он шёл, и его сапоги стучали по каменным плитам, и каждый шаг отдавался болью в голове, которая гудела, как пчелиный рой. А в конце коридора, прислонившись к холодной каменной стене, стояла Фрэнсис. Её лицо было белым, как полотно, руки дрожали, а в глазах горел такой гнев, что Гробовщик невольно замер. Она ждала его. Знала, что он выйдет именно здесь. Знала, потому что всегда чувствовала, где её отец, даже когда он сам этого не понимал. — Ты… — голос её сорвался, и она шагнула вперёд. — Ты псих! Ты безумный убийца! Она занесла руку и ударила его по лицу. Пощёчина была сильной, звонкой, и голова Гробовщика дёрнулась в сторону. Он не поднял руку, не защитился. — Там были Сиэль! Эдвард! Мой муж! — кричала Фрэнсис, и её голос эхом разносился по пустому коридору. — Ты мог их всех убить! Своим драконом! Своим безумием! Ты стал настоящим тираном, отец! Безумным королём, которого боялись ещё при Виктории! Она говорила, и её голос срывался, переходил на крик, на хрип. Она била его кулаками в грудь, и он терпел. Стоял, как каменное изваяние, и терпел. Потому что знал, что она имеет право на гнев. Потому что она — его дочь. Потому что он только что сжёг поле, разделил армии, убил её племянника на её глазах. — Настоящие Таргариены не горят, — сказал он наконец, и голос его был холодным, как зимний ветер. — Я проверял. И ты стоишь сейчас передо мной без единого ожога, значит, я прав. Фрэнсис замерла. Её кулаки сжались, и она смотрела на отца, не веря своим ушам. — Ты… ты что, специально? — Коса Смерти не убила бы их, если в них есть кровь Таргариенов, — ответил Гробовщик. — А она есть. И у Сиэля, и у Эдварда. Я знал, что делал. — Знал? — Фрэнсис шагнула к нему, и её голос дрожал от ярости. — А если бы ошибся? Если бы они сгорели? Что тогда? — Нет никакого «тогда» в этой жизни — тихо сказал Гробовщик. — Я не ошибся, и это главное. Он помолчал, и его глаза смотрели куда-то в пустоту. Сквозь неё. Сквозь годы. Сквозь боль. — Как я должен был поступить, Фрэнсис? — спросил он. — Дать им перебить друг друга? Смотреть, как твои люди рубятся с людьми Сиэля? Как брат убивает брата? А Висэль? Ты думаешь, он остановился бы? Он бы убил и Эдварда. И Сиэля. И многих других. Возможно, даже тебя. Я закончил это. Жестоко. Но быстро. Фрэнсис снова ударила его. На этот раз слабее, не столько от гнева, сколько от бессилия. Отступила на шаг, и её плечи опустились. — Висэль был твоим творением, — сказала она, и голос её был глухим. — Ты создал его. Ты оживил. И, так или иначе, кровь пролилась от твоей руки. Ты не имеешь права оправдываться. Она развернулась, собираясь уйти. Но Гробовщик окликнул её: — Я знаю, о чём ты думаешь. Фрэнсис замерла, не оборачиваясь. Её спина была прямой, напряжённой, и только плечи чуть дрожали. — Ты спрашиваешь себя, — продолжал он, — что было бы, если бы тогда умер я, а не Клодия. Она вздрогнула, и её плечи напряглись. Но она не обернулась. Не сказала ни слова. Просто пошла дальше, и её шаги затихли в конце коридора. Гробовщик остался один. Он стоял, глядя вслед дочери, и его сердце, которое столько лет было пустым, теперь разрывалось от боли. Он знал, что она права. Знал, что сам виноват в том, что произошло. Но он не мог поступить иначе. Не умел. «Клодия, — подумал он. — Ты бы поняла меня? Или тоже отвернулась бы?» Ответа не было. Только ветер выл за окнами, и где-то далеко, в другом крыле замка, плакала Элизабет, и Алексис утешал жену, и Эдвард лежал на носилках, медленно просыпаясь, и слуги бегали с мокрыми тряпками, отмывая кровь от раненых и убитых с мраморных полов. Гробовщик тяжело вздохнул и побрёл дальше. Его сапоги оставляли на полу кровавые следы: его кровь, чужая кровь, всё смешалось в одно. Он не знал, куда идёт.

***

Себастьян нашёл его через несколько часов на стене, там, где драконы садились на зубцы. Мужчина сидел на холодном камне, свесив ноги в пропасть, и смотрел на море. Вернее, делал вид, что смотрит. Луны не было, звёзды спрятались за тучами. Ветер выл, и где-то внизу бились волны о скалы. Пахло солью, водорослями и чем-то ещё, гарью, что ли, которая въелась в одежду, в волосы, в кожу после той бойни. — Я знал, что ты придёшь, — сказал Гробовщик, не оборачиваясь. Голос его был глухим, но в нём не было удивления. Только усталое спокойствие. — Ты всегда всё знаешь, — ответил Себастьян, подходя ближе. Он остановился рядом, опираясь на парапет. Ноги всё ещё дрожали, и каждое движение давалось с трудом. — Ты чуть не убил меня, Ваше Величество. — Я чуть всех не убил, — ответил Гробовщик. — Ты не исключение. Себастьян усмехнулся горько и безрадостно. Он хотел добавить что-то язвительное, как раньше, но слова застряли в горле. Не было сил на маски. Не было желания. — У меня сломаны четыре ребра, пробито лёгкое, перебиты пальцы на правой руке и вывихнуто плечо, — сказал он вместо этого. — Это ты так извиняешься? — Это я вижу, — ответил Гробовщик. И хотя он не повернул головы, Себастьян почувствовал, как взгляд мужчины — пустой, невидящий — скользит по его силуэту, пытается угадать раны. — Ты идёшь, как разбитая кукла. Кренишься влево, дышишь через раз, руку не поднимаешь. Тебе нужен отдых. Месяц отдыха. Или два. — Некогда мне отдыхать, — сказал Себастьян. — Война не кончилась. Не кончится, пока все лорды не принесут Сиэлю присягу и он не успокоится. Возможно, не кончится даже пока он не сядет на трон. — Война никогда не кончается, — сказал Гробовщик. — Она просто меняет форму. Они замолчали. Ветер свистел в ушах, где-то внизу плескалось море. Себастьян смотрел на мужчину, на его осунувшееся лицо, на руки, лежащие на коленях безвольно, как у мертвеца, на сухие губы и слишком белую кожу, на… Он заметил. Глаза. Они смотрели вперёд, на море, но взгляд был пустым, не сосредоточенным, не блуждающим, а просто… пустым. Как у мертвеца. Как у Висэля перед смертью. — Адриан, — сказал Себастьян, и голос его дрогнул. — Посмотри на меня. Пожалуйста. Гробовщик повернул голову медленно, неохотно. Его зелёные глаза, когда-то яркие, как драконье пламя, теперь были бледными, выцветшими, как высохшее поле. Они смотрели на Себастьяна, но не видели его, только угадывали силуэт. — Ты… — Себастьян не договорил. Горло сдавило. Он вдруг понял, что видит перед собой не короля, не убийцу, не безумца. Слепца. Сломленного, больного, слепого. — Почти, — сказал Гробовщик, и в его голосе не было боли, только усталость. — Яд Висэля сделал своё дело. Я ещё вижу свет, различаю день и ночь, тени и огонь. Но лица… лица я уже не вижу. Ничьи. — И давно? — спросил Себастьян, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое. — С того дня, как я пришёл в себя, — ответил Гробовщик. — Я уже почти ничего не видел, когда сжигал поле. Я сжигал его наугад. Себастьян закрыл глаза. Вспомнил тот ад: пламя, крики, хруст костей под лапами дракона. И понял, что это могло быть ещё страшнее. Гораздо страшнее. — Ты хочешь знать, как это случилось? — спросил Гробовщик, и в его голосе вдруг появилась какая-то новая нота. Не оправдание. Не объяснение. Исповедь. — Я думал, Висэль просто отравил тебя, — сказал Себастьян, открывая глаза. — Ты так сказал на совете. А Отелло спас тебя. — Отелло спас меня, — подтвердил Гробовщик. — Но не всё так просто. Он помолчал, собираясь с мыслями. Или с силами. — Я заметил, что Висэль становится жестоким, — начал он. — Не просто своенравным — жестоким. Как Мейкар. Как те, кто мучает животных и ломает людей. Я понял, что моя марионетка перерезала нитки. Что она опасна. И не только для меня, а для всех. — И ты решил его убить? — спросил Себастьян. — Я решил проверить, — ответил Гробовщик. — Я рассказал Отелло. Мы придумали план. Отелло оставил яд на видном месте в своей лаборатории, в бутылке, которая была отмечена особым знаком. Он знал, что Висэль часто заходит туда. Он знал, что Висэль будет следить за мной. И он знал, что рано или поздно марионетка попытается меня отравить. Себастьян слушал, и внутри него всё холодело. — Ты хотел, чтобы он отравил тебя? — переспросил он, не веря своим ушам. — Я хотел поймать его, — сказал Гробовщик. — Я должен был выпить яд, но в малой дозе, той, что не убивает, а только вызывает симптомы. Отелло дал бы мне антидот через несколько часов. Я бы «чудом» выжил, а Висэль бы раскрыл себя, попытавшись добить меня или захватить власть. Мы бы схватили его на месте. С допросом, с казнью. Всё законно, всё чисто. — Но что-то пошло не так, — сказал Себастьян. — Висэль оказался умнее, чем мы думали, — Гробовщик усмехнулся. — Он не взял ту бутылку. Он нашёл другой яд. Или смешал несколько. Я не знаю. Отелло не знает. Он копался в остатках вина, в воде, в своих склянках, но ничего не понял. Висэль подсыпал в кубок такую дрянь, которая не убивает быстро. Она жжёт изнутри. Глаза первыми. — Отелло не успел дать антидот? — спросил Себастьян. — Отелло искал противоядие три дня, — ответил Гробовщик. — Три дня, пока я лежал в бреду, пока мои глаза выцветали, пока я терял зрение дюйм за дюймом. Он нашёл его. Но было поздно. Частично. Промедли он ещё день или пару часов, я бы ослеп на совсем. — И ты всё равно полетел на чёртово поле, — сказал Себастьян. — Слепой. На драконе. Сжигать всё и всех вокруг. — Я должен был закончить это, — ответил Гробовщик. — Висэль был моей ошибкой. Моей виной. Моим чудовищем. Я не мог позволить ему убить Сиэля. Или тебя. Или кого-то ещё. — Да ты сам меня чуть не убил! — выкрикнул Себастьян, и в его голосе наконец прорвалась боль. — Ты сжигал всё вокруг! Раз ты не видел, я расскажу тебе! Люди гибли! Их разрывало на куски, сжигало! Твой дракон пожирал их! Я был там! Я лежал в воронке, залитый кровью, и твоя тварь прошла в двух шагах! Ты и твоя тварь чуть не убили меня! — Я знаю, — тихо сказал Гробовщик. — Я чувствовал тебя. Не видел — чувствовал. Твою боль. Твой страх. Твою… — он запнулся. — Твою любовь. Она горела ярче любого огня. Себастьян молчал. Смотрел на любимого, на его слепые глаза, на руки, которые когда-то сжимали его лицо, гладили его волосы, сжимали в объятиях. И вдруг понял, что не может злиться. Не может ненавидеть. Может только чувствовать эту странную, тягучую боль, которая не имеет имени. — Ты идиот, — сказал он, и голос его сорвался. — Безумный, старый идиот. — Это я уже слышал, — ответил Гробовщик. — Обычно в постели. Несмотря на всё, Себастьян усмехнулся. Сквозь слёзы, которые навернулись на глаза. — Можно мне сесть? — спросил он. — Это твоя крепость, — ответил Гробовщик. — Делай, что хочешь. Себастьян медленно, превозмогая боль в рёбрах, опустился на камень рядом с ним. Их плечи почти соприкасались. Ветер трепал волосы, и где-то внизу билось море. Они сидели так долго — минуту, пять, десять. В тишине, которая больше не была чужой. — И что это было? — спросил вдруг Гробовщик, не глядя на него. Себастьян повернул голову, хмурясь: — Что — что? — Там, на поле, — Адриан кивнул куда-то вниз на море, но имел ввиду сражение. — Когда загорелись мечи. Тысячи клинков. Я летел на Косе Смерти в темноте и совершенно не видел, куда. Это зарево стало маяком. Если бы клинки не загорелись, я бы, наверное, не успел. Как вы это сделали? Себастьян фыркнул, но в его фырканье не было веселья. — То есть то, что надо, ты не видишь — лицо моё, шрамы? А то, что не надо, — огни, пламя, — видишь. И почему ты вообще спрашиваешь меня? Может, это был наш секретный манёвр. Ты что, думаешь, я тебе всё вот так расскажу? Гробовщик усмехнулся. — Я так и думал на самом деле. Что это был ваш план. Только ты сам себя только что и сдал. Если бы это был ваш «секретный манёвр», ты бы отшутился. А ты оправдываешься. Значит, не манёвр. Себастьян замолчал, уставившись в свои колени. Его лицо, ещё минуту назад насмешливое, вдруг стало каменным. Он дулся. Как ребёнок, которого поймали на лжи. — Это был я, — сказал он наконец, и голос его был глухим. — Красный бог. Он… он сделал это. Через меня. — Как? — Гробовщик не отводил взгляда. — Я не хочу рассказывать, — отрезал Себастьян. И в его голосе было столько отчаянной, почти детской мольбы не спрашивать, что Адриан не стал настаивать. Он понял. Понял, что этот бастард, который никогда никому не кланялся, сейчас признал над собой чужую власть. И это было страшнее любого признания. — Ладно, — сказал Гробовщик и отвернулся к морю. — Не хочешь — не говори. Они снова замолчали. Ветер стих. И в этой тишине, в этом молчании, было что-то, что не требовало слов. Понимание того, что у каждого из них есть тайны, которые не выдержат дневного света. И что они оба слишком устали, чтобы ворошить этот пепел. — Тебе больно, — сказал Гробовщик. Не вопрос, а утверждение. — Я слышу, как ты дышишь. Неровно. Со свистом. Твои рёбра… они будут долго восстанавливаться. — Это ты их сломал, — буркнул Себастьян. — Коса Смерти. Когда дракон приземлился, меня отбросило ударной волной. Я ударился о чей-то щит. Рёбра хрустнули. Гробовщик опустил голову. Его лицо исказила гримаса боли. — Прости, — сказал он. Тихо, почти неслышно. — Я не хотел. Я не знал… как закончить всё по-другому. — Я знаю, — ответил Себастьян. — Ты не видел. Ты ничего не видел. Ты сжигал поле наугад, потому что не мог больше ждать. Потому что, если бы ты не прилетел, Висэль убил бы Сиэля. И меня. И всех нас. — Это не оправдание, — сказал Гробовщик. — Это объяснение, — ответил Себастьян. — Этого достаточно. Он помолчал, потом медленно, осторожно, положил свою руку на руку мужчину. Пальцы, перебитые, в шинах, легли поверх сухих, горячих пальцев Гробовщика. — Я думал, что умру там, — сказал он. — В той воронке. Лежал в чужой крови, в чужой плоти, и думал: ну вот и всё. Я не успел сказать ему. Не успел сказать тебе. — Что? — спросил Гробовщик. — Что я люблю тебя, — вдруг признался Себастьян. — Не как простого любовника. Как… как того, кто стал для меня всем. Даже когда ты бил меня. Даже когда ненавидел меня. Даже когда ты сжигал поле. Даже когда ты был слеп и безумен. Я люблю тебя, Адриан. Больше всего на свете. Гробовщик замер. Его рука под пальцами Себастьяна дрожала мелкой дрожью. — Ты не должен, — сказал он. — Я знаю, — ответил Себастьян. — Но я всё равно люблю тебя. И ничего не могу с этим сделать. Гробовщик повернул к нему лицо. Слепое, бледное, с глазами, которые смотрели в пустоту. Но в этой пустоте было что-то тепло, которое не требует зрения. — Ближе, — сказал он. Себастьян подвинулся. Их плечи теперь касались плотно. Гробовщик поднял руку, провёл ладонью по его щеке, неуверенно, учась видеть пальцами. Ощупал скулы, губы, шрам на подбородке, который Себастьян получил в своей самой первой битве. — Ты красив, — сказал Гробовщик. — Я помню. Я помню твоё лицо. Красные глаза. Усмешку. Я запомню его навсегда. И я вижу твоё лицо сейчас. Также чётко, как видел раньше. Себастьян закрыл глаза. Слёзы, горячие и солёные, потекли по его щекам, и он не вытирал их. Гробовщик чувствовал их. Как влага текла по щекам и по его рукам. Он слабо вытирал чужие слёзы пальцами. — Я хочу, чтобы ты видел меня, Адриан. По-настоящему. Я хочу, чтобы ты смотрел на меня. — Я больше не смогу, — ответил Гробовщик. — Прости. — А я не умею прощать, — сказал Себастьян. — Я умею только любить. И ненавидеть. И сейчас я выбрал любовь. Он наклонился и поцеловал Адриана. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но в нём чувствовались боль, прощение и надежда. Гробовщик вздрогнул. Его рука легла на затылок Себастьяна, прижала его голову к своему плечу. — Дурак, — сказал он. — Ты всегда был дураком. — Ты мне это уже говорил, — ответил Себастьян, уткнувшись носом в его шею. Пахло гарью, кровью и чем-то ещё: старым деревом, драконьей чешуёй, тем особенным запахом, который был только у Гробовщика. — Скажу ещё раз, — сказал он. — Дурак. Безумный, красивый, любящий дурак. Они сидели так, обнявшись, на холодном камне, под воющим ветром, и время для них остановилось. Не было войны, не было смерти, не было яда и слепоты. Были только они. Двое. Старый король и молодой бастард. Враги и любовники. Всё вместе. — Я не могу остаться с тобой, — сказал наконец Себастьян, отстраняясь. — Сиэль нуждается во мне. А ты… ты нужен королевству. — Я знаю, — ответил Гробовщик. — Я не прошу тебя выбирать. Я прошу только одного — пиши мне. Рассказывай, что здесь происходит. Как ты. Как Сиэль. Как… как живёшь. — А ты будешь читать? — спросил Себастьян. — Слепой? — Мне будут читать, — ответил Гробовщик. — Фрэнсис. Или Отелло. Или кто-то, кому я доверяю. А в конце… в конце я попрошу их сжечь письма. Чтобы никто не прочитал их после меня. — А если я не хочу, чтобы их сжигали? — спросил Себастьян. — Тогда я сохраню их для тебя, — ответил Гробовщик. — Когда я умру, ты получишь всё. Мои дневники. Мои письма. Мои… мои признания. Всё, что я не успел сказать при жизни. — Не говори о смерти, — сказал Себастьян. — Пожалуйста. Не сегодня. — Хорошо, — согласился Гробовщик. — Не сегодня. Они помолчали. Ветер стих, и море внизу успокоилось. Звёзды высыпали на небе: бледные, холодные, но красивые. — Иди, — сказал Гробовщик. — Иди спать. Ты нужен Сиэлю живым. — А ты? — спросил Себастьян. — Я посижу здесь, — ответил он. — Посмотрю на море. В последний раз. — Не в последний, — сказал Себастьян. — Я приду завтра. И послезавтра. И каждый день, пока ты здесь. Гробовщик не ответил. Только рука его, лежавшая на колене, дрогнула. И на губах, сухих, потрескавшихся, появилась тень улыбки. Себастьян медленно, с трудом поднялся. Ноги дрожали, рёбра болели, но он не обращал внимания. Он сделал шаг, второй, третий. Остановился. — Адриан, — сказал он. — Что? — Я рад, что ты жив. — Я тоже рад, что ты жив, Себастьян, — ответил Гробовщик. — Ступай. Себастьян ушёл. Его шаги, хрустящие по камню, затихли вдали. Гробовщик остался сидеть на стене, слепой, больной, одинокий. Но в груди у него, там, где была только пустота, теперь теплилось что-то тёплое. Маленькое, хрупкое, почти неживое. Но живучее. Надежда. Он не видел моря. Но чувствовал его дыхание. Не видел звёзд. Но знал, что они есть. Не видел лица Себастьяна. Но помнил его наизусть. И этого, чёрт возьми, было достаточно. Ветер снова завыл, и Адриан закрыл глаза. И в темноте перед ним встало лицо бастарда: красные глаза, усмешка, чёрные волосы. Таким он запомнил его навсегда. — Спи спокойно, — прошептал Гробовщик в пустоту. — Я буду сторожить твой сон. Но Себастьян уже не слышал. Он шёл по тёмным коридорам Драконьего Камня, опираясь на стену, и плакал. Не от боли, а от облегчения. От того, что всё ещё не кончено, но подходит к этому. Что у них есть время. Что, может быть, однажды… Он не закончил мысль. Не хотел загадывать. Просто шёл. Сквозь боль, сквозь тьму, сквозь запах смерти. Шёл к жизни. К новой войне. К новым потерям. Но сегодня только к кровати, чтобы упасть на неё и провалиться в сон без сновидений. Потому что завтра наступит новый день. И в этом новом дне нужно будет выжить. Ради Сиэля. Ради Адриана. Ради себя. А пока тишина. И слёзы. И холодный камень под ногами. И далёкий, едва слышный шёпот короля, который сидит на стене и смотрит в море невидящими глазами: — Я люблю тебя, Себастьян. Ты знаешь? Я никогда не говорил этого вслух. Но я люблю тебя. И всегда любил. С того самого дня, как ты появился из тумана с моим внуком на руках. Ветер унёс эти слова в пропасть. И никто их не услышал. Кроме, может быть, звёзд.