Глава 30. Исповедь

Свечи горели ровным, тёплым светом, отражаясь в тёмных стёклах окон. Комната, знакомая до последней трещины на потолке, до выщербины на каминной полке, встречала его привычной тишиной. Гробовщик стоял посреди спальни и медленно, устало раздевался. Он снял корону, лёгкий серебряный обруч, который всё равно давил на виски, напоминая о власти, о долге, о том, что он пока ещё король. Корона легла на бархатную подушку, и Гробовщик почувствовал, как голова стала легче. Белый плащ с чёрной каймой упал на спинку кресла, и воздух коснулся плеч. Сюртук, расшитый серебром, он снял последним, оставшись в тонкой белой рубашке, которая просвечивала, открывая широкую грудь, покрытую шрамами. Он расстёгивал пуговицы, и пальцы его дрожали не от волнения, от усталости. День был долгим. Слишком долгим для слепого старика. В коридоре послышались шаги. Гробовщик замер, прислушиваясь. — Я занят, — сказал он, не оборачиваясь. — Оставьте меня. Я позову, если понадобится. Шаги не стихли. Дверь открылась и тут же закрылась с тихим, но отчётливым щелчком защёлки. Гробовщик почувствовал, как в комнате стало теснее, как воздух нагрелся, как запах, его запах, запах бастарда, ударил в ноздри. — А ты говорил, что чувствуешь меня, — раздался знакомый голос, насмешливый, чуть хриплый, с той интонацией, от которой у Гробовщика всегда ёкало сердце. Он обернулся. Неуверенно, слепо, но точно в сторону звука. И увидел его. Размытый силуэт, тёмные волосы, блестящие в свете свечей, глаза, которые, как он знал, сейчас смотрят на него с той странной, тёплой тоской. — Ты… — выдохнул он. — Я не думал, что ты пойдёшь за мной. Ты должен был танцевать. Веселиться. — Я и танцевал, — Себастьян шагнул глубже в комнату. — А потом увидел, как ты уходишь. Один. Слепой. Ты думаешь, я мог остаться? Гробовщик ничего не ответил. Расстёгнутая рубашка сползла с плеча, открывая старые шрамы. Он знал, что выглядит жалко. Знал, что Себастьян видит его таким больным, почти развалившимся. Но почему-то впервые не хотел прятаться. Себастьян медленно обвёл взглядом комнату. Камин, где они сидели на полу, прижавшись друг к другу, и смотрели на огонь, пока за окнами выл ветер. Широкое окно, у которого они стояли по ночам, глядя на звёзды, и он учил Адриана называть созвездия: тот всегда путал их, и они смеялись. Кровать, огромная, под балдахином, с чёрным шёлковым бельём. На этой кровати они занимались любовью: жарко, исступлённо, забывая о возрасте, о ранах, о том, кто из них король, а кто бастард. А после спали в обнимку, и Адриан всегда бормотал во сне что-то неразборчивое, а Себастьян гладил его по голове и думал, что это, наверное, и есть счастье. Он перевёл взгляд на Адриан. Тот стоял неподвижно, и его выцветшие глаза смотрели в пустоту. Но всё его тело было напряжено. Он ждал. Себастьян сглотнул. В горле пересохло. — Ты так и будешь стоять? — спросил Гробовщик, и вдруг его лицо разгладилось, и он рассмеялся так заливисто, молодо, почти по-мальчишески. — Неужели ты настолько изголодался, что пришёл в мою спальню, как кот, который хочет молока? Себастьян не ожидал этого. Сначала растерялся, а потом улыбнулся широко, искренне, впервые за многие дни. — А если и так? — спросил он, делая шаг вперёд. — Тогда иди сюда, — сказал Гробовщик, раскрывая объятия. — Я не кусаюсь. Ну, почти. Себастьян подошёл. Встал вплотную, чувствуя тепло, исходящее от любимого мужчины. Знакомый запах ударил в нос: дым, драконья чешуя, вино и что-то ещё, что было только у Адриана. Он положил руки ему на талию, скользнул ладонями под расстёгнутую рубашку. Кожа под пальцами была горячей, сухой, в рубцах от старых ран. Он гладил спину Гробовщика медленно, нежно, трепетно и чувствовал, как под его ладонями расслабляются напряжённые мышцы. Гробовщик выдохнул шумно, с хрипотцой, и его голова опустилась на плечо Себастьяну. Он таял. Прямо в его руках, как свеча под огнём. Себастьян целовал его шею лёгкими, почти невесомыми поцелуями, от которых мужчина вздрагивал и прижимался ближе. Губы скользили по ключице, по шраму, который остался после той самой битвы, когда Гробовщик чуть не умер от руки наёмника. Себастьян помнил этот день. Помнил, как они отбивались от них, как Адриан подарил ему кинжал, как они спали в том шатре. Помнил, как он целовал его раны, как шептал слова утешения, как боялся, что тот умрёт. — Я скучал, — прошептал он, и его губы коснулись уха Гробовщика. — Я так скучал, что не мог спать. Не мог есть. Всё время думал о тебе. — Я знаю, — ответил Гробовщик, и его голос был глухим, чужим. — Я тоже скучал. Каждую ночь. Каждый час. Себастьян отстранился. Посмотрел в бледное, измождённое, с пустыми глазами лицо. И вдруг его захлестнуло такой нежностью, что он едва не задохнулся. Он потянулся к родным губам и поцеловал его глубоко, страстно, так, как целуют только тех, кого боятся потерять. Гробовщик ответил неловко, но жадно, и на миг время остановилось. А потом Себастьян резко отстранился. Уткнулся носом в изгиб плеча, в то место, где шея переходит в ключицу, и замер. Прижал Гробовщика к себе сильнее, почти до боли, и его плечи дрогнули. Гробовщик сначала недоумевал. Его руки, поднятые было к лицу Себастьяна, замерли в воздухе. Потом опустились на его спину, погладили, успокоили. — Ты хочешь рассказать правду, — сказал он. Утверждение. Почти приказ. Себастьян поднял голову. В его красных глазах блестели слёзы. — Я думал, ты сам понял, — прошептал он. — Я думал, ты понял ещё тогда, когда я оскорбил тебя. Когда ты ударил меня. Помнишь? — Помню, — ответил Гробовщик. — Ты сказал, что у Старков и Таргариенов есть тайны, которые они не могут рассказать. Ты говорил о себе. О том, кто ты. — И ты догадался? — Догадался, — признался Гробовщик. — Но я хочу услышать это от тебя. Я не поверю, пока ты сам не расскажешь мне всё. Себастьян закусил губу, едва сдерживая слёзы. Ему было страшно. Страшно признаваться, страшно видеть Адриана, пока он слушает это признание. Страшно осознавать и принимать реальность. Принимать свой грех. Принимать то, кто они друг для друга на самом деле. Гробовщик взял его за руку, крепко, так, чтобы не убежал. Он подвёл Себастьяна к камину, и они вместе опустились на ковёр. Они сидели и смотрели в огонь. Так же, как когда-то давно, в первые недели их любви. Только тогда Гробовщик видел, как пляшет огонь в красных глазах бастарда. Теперь он слышал только треск дров и чувствовал тепло на лице. Но этого было достаточно. Себастьян сидел рядом, их плечи соприкасались. Он молчал уже несколько минут, собираясь с мыслями, и Гробовщик не торопил его. Он ждал. Он всегда умел ждать. — Я сын Мейкара Таргариена и Маргари Старк, — сказал наконец Себастьян, и голос его был ровным, почти безжизненным. — Твоего старшего сына и той самой девочки, которую он изнасиловал в Винтерфелле на юбилее лорда Старка. Гробовщик вздрогнул. Не от неожиданности, он догадывался. От подтверждения. От того, что услышал это вслух. — Я знал это с детства, — продолжал Себастьян. — Тётя Алиса рассказала мне, когда мне было пять лет. Она единственная во всём Винтерфелле, кто любит меня. Остальные… — он замолчал, сглотнул. — Остальные ненавидели. Винили за смерть матери. Говорили, что я — ребёнок изнасилования, что во мне течёт кровь насильника, что я проклят. Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором встали картины прошлого.

***

Маленький Себастьян, худой, бледный, растрёпанный, с глазами, которые всегда смотрели в пол, стоял во внутреннем дворе, прижимая к разбитой губе руки. Над ним нависали трое кузенов, старше его на несколько лет. Их лица были злыми, жестокими. — Бастард, — сказал старший, толкая его в грудь. — Твоя мать умерла, потому что не хотела смотреть на тебя. Она выбросилась с башни, чтобы не видеть твою рожу. — Неправда, — прошептал Себастьян, но его голос дрожал. — Она умерла при родах. Тётя Алиса сказала. — Тётя Алиса жалеет тебя, — усмехнулся второй кузен. — Она единственная, кто не видит, какое ты ничтожество. Они избивали его долго. Себастьян не плакал, он научился не плакать уже в три года. Он только закрывал голову руками и терпел. Кулаки, пинки, насмешки. Когда они ушли, он поднялся с земли, вытер кровь с разбитой губы и побрёл к своим покоям: маленькой комнатке в дальней башне, где никто не жил, кроме него. Там, под рубашкой, на его теле уже было множество шрамов. От ударов палкой, от камней, от битого стекла, которым его однажды пырнули в плечо. Шрамы росли вместе с ним, и к двенадцати годам их было столько, что он перестал считать. Кузены снова избили его. В этот раз особенно сильно: сломали нос, разбили губу, выбили зуб. Кровь текла по лицу, заливала глаза, и он почти ничего не видел, когда брёл к комнате, где жила тётя Алиса. Она ждала его. Она всегда ждала, когда слышала шум во дворе. Алиса Старк была немного старше своей сестры Маргари, и в её лице, всё ещё угадывались черты той, кого он никогда не знал. Те же тёмные волосы, те же глаза, тот же разрез губ. Но в глазах Алисы всегда была боль, такая глубокая, что Себастьян, даже будучи ребёнком, понимал: она смотрит не на него. Она смотрит сквозь него на ту, кого потеряла. — Садись, — сказала она, и её голос был мягким, но в нём дрожал страх. Себастьян сел на табурет у окна. Алиса взяла тряпицу, смочила её в тёплой воде и начала осторожно вытирать кровь с его лица. Пальцы её дрожали, и она морщилась, как будто ей самой было больно. — Они снова, — прошептала она. — Когда это кончится? — Никогда, — ответил Себастьян, и его голос был спокойным, слишком спокойным для ребёнка. Алиса замерла. Посмотрела на него, на разбитую губу, на распухший нос, на синяк под глазом. И вдруг её лицо исказилось, и слёзы потекли по щекам. — Маргари, — прошептала она. — Прости меня. Прости… Она прижала его к себе, и Себастьян почувствовал, как её тело сотрясают рыдания. Он не понимал, почему она плачет, почему зовёт его чужим женским именем, почему смотрит на него так, будто он — призрак. Он только сидел, прижавшись к её груди, и ждал, когда она успокоится. Алиса вытерла слёзы, отстранилась. Посмотрела на него долгим взглядом. — Ты так похож на неё, — сказала она. — Те же глаза. То же выражение лица. Она тоже никогда не плакала. Даже когда… даже когда он… Она замолчала, не договорив. Себастьян знал, о ком она говорит. О нём. О том, кто был его отцом. О том, кого он никогда не видел, но чья тень преследовала его всю жизнь. — Расскажи мне о ней, — попросил он, и его голос был тихим, почти неслышным. Алиса смотрела на него долго, очень долго. Потом покачала головой. — Не сейчас, — сказала она. — Ты ещё слишком мал. Она взяла его за руку, подвела к зеркалу, висевшему на стене. Себастьян увидел своё отражение: разбитое лицо, заплывший глаз, кровь, которая всё ещё сочилась из разбитой губы. И за своей спиной Алису, которая стояла, положив руки ему на плечи, и плакала. — Ты –это всё, что у меня осталось, — прошептала она. — Всё, что осталось от неё. Себастьян ничего не ответил. Он смотрел на себя в зеркало и думал о том, что его мать умерла, рожая его. Что её тело разорвало изнутри. Что она истекала кровью на холодной постели, и никто не мог ей помочь. И что он, Себастьян, был причиной её смерти. И что он никогда не сможет это исправить. Ему было тринадцать, когда он впервые нашёл книги о Таргариенах. В библиотеке Винтерфелла было холодно, и пахло пылью и старым пергаментом. Себастьян сидел в дальнем углу, прижавшись спиной к тёплой печи, и перелистывал страницы. Книги были старыми, с выцветшими иллюстрациями, на которых драконы сражались с рыцарями, а короли в золотых коронах пировали в огромных залах. Но не это привлекло его внимание. Он читал о Мейкаре Таргариене — старшем сыне принца, который был красив, как бог, и жесток, как демон. О том, как он пытал слуг ради забавы, как насиловал женщин, как убивал животных и заставлял детей смотреть. О том, как его смерть стала облегчением для всех, кто знал его. Себастьян смотрел на страницу, и перед глазами вставала картина. Он видел её — Маргари Старк, девочку с тёмными волосами и красными глазами. Он видел, как Мейкар зажимает ей рот рукой, как она царапает его лицо, как он бьёт её, чтобы она не сопротивлялась. Он слышал её крики, глухие, подавленные, и чувствовал, как его тело холодеет от ужаса. Он видел, как кровь течёт по её ногам тонкой струйкой, потом ручьём, потом потоком. Как она лежит на полу, свернувшись клубком, и плачет, и молит о смерти. Как никто не приходит на помощь. Как все делают вид, что ничего не случилось. А потом роды. Он не знал, как это происходит. Он только представлял. Её тело, разрываемое изнутри, её крики, которые никто не слышит. Кровь повсюду, на простынях, на руках повитухи, на полу. Её глаза пустые, мёртвые, смотрящие в потолок. И ребёнок, он сам, кричащий, красный, покрытый её кровью. Себастьян закрыл книгу. Руки его дрожали, и он не мог дышать. Он сидел в углу библиотеки, сжимая пергамент, и чувствовал, как его тошнит. Тошнит от правды. Тошнит от того, что он — сын насильника. Тошнит от того, что его мать умерла, потому что он родился. Тошнит от того, что он никогда не сможет это изменить. Он думал о доме Таргариенов — о великой династии, которая правила Семью Королевствами, о драконах, о славе, о могуществе. И о том, что этот дом построен на крови, костях и чужих страданиях. На телах тех, кто был слишком слаб, чтобы защитить себя. На его матери. Он не знал, что делать с этой правдой. Не знал, как жить с ней. Он только знал, что не может рассказать никому. Ни тёте Алисе, которая плакала, глядя на него. Ни кузенам, которые называли его бастардом. Никому. Он остался в библиотеке до темноты. А когда стемнело, вышел во двор, поднял лицо к небу и посмотрел на звёзды. Они были холодными, далёкими, равнодушными. Как и всё в этом мире. Как и его отец. Как и те, кто знал правду, но молчал. Он дал себе слово. Он никогда не станет таким, как они. Он никогда не будет насиловать, убивать, мучить. Он будет другим. Он будет лучше. Но даже тогда, в тринадцать лет, он знал, что это обещание — ложь. Потому что кровь Таргариенов текла в его жилах. И её нельзя было остановить.

***

— Я учился выживать, как мог, — сказал Себастьян, открывая глаза. — Стал сильным. Быстрым. Научился драться. Научился убивать. Но ненависть во мне не утихала, она росла. Я хотел отомстить. Всем. Кузенам, которые меня мучили. Дяде Мартину, который смотрел на мои побои и отворачивался. Тому, кто изнасиловал мою мать. Твоему сыну. Мейкару. — Мейкар мёртв, — вдруг тихо, но слишком резко сказал Гробовщик. — Он умер через несколько лет после твоего рождения. Боги покарали его. — Боги или ты? — спросил Себастьян, медленно поворачивая на него голову. Гробовщик не ответил. — Дядя Мартин хотел отправить меня на Стену, — продолжил Себастьян. — Когда мне исполнилось шестнадцать, он сказал, что бастардам место в Ночном Дозоре. Что там я смогу искупить свой грех — сам факт моего рождения. — Но Алиса воспротивилась? — Алиса придумала другой план, — Себастьян усмехнулся. — Сначала она прятала меня. Дала мне денег, чтобы я сбежал. Я подрабатывал в разных деревнях, у разных лордов, делал любую работу. Так продолжалось пять лет, а затем… Он замолчал на секунду. — Пошли слухи, что пропали наследники Таргариенов. Два маленьких мальчика. И слухи, что награда за них будет огромной. Алиса — умная женщина. Она знала, что из этого можно получить выгоду. И она наняла людей — меня и ещё нескольких. Мы должны были найти и спасти наследников. Приехать в Красный замок, предъявить их тебе или Виктории, получить награду. Место при дворе, деньги, почёт. А потом… потом я должен был потребовать от тебя справедливости. — Какой? — спросил Гробовщик. — Компенсации за мою мать. Земель. Фамилии. Признания того, что дом Старков и дом Таргариенов в долгу передо мной. Я должен был стать лордом, Себастьян Старком, или Таргариеном, или кем-то ещё. Я должен был потребовать у тебя то, что ты и твой сын отняли у моей матери. Её честь. Её жизнь. Её право на счастье. Гробовщик молчал. Его лицо было белым, как бумага. — И сначала я следовал этому плану, — сказал Себастьян, и его голос вдруг стал тихим, почти нежным. — Я искал мальчиков. Нашёл их. Спас Сиэля, Висэль был уже мёртв. Приехал в Красный замок. Предъявил Виктории. Получил место у Сиэля. Работу, деньги, некое уважение, место при дворе. Он замолчал. В камине треснуло полено, и искры взлетели вверх. — А потом я влюбился, — сказал он. — Влюбился в тебя. Не в короля, не в безумца, не в того, кто дал мне кров и защиту. В тебя. Безумного, жестокого, такого невозможно прекрасного. В твои зелёные глаза, в твои волосы, в твои шрамы. В то, как ты смеёшься по утрам. В то, как ты молчишь по ночам. В то, как ты гладишь меня по голове, когда думаешь, что я сплю. Голос его дрогнул. — Я влюбился, и уже не мог признаться. Не мог сказать: «Я твой внук. Я сын твоего первенца, который изнасиловал мою мать». Потому что ты бы возненавидел меня. Или себя. Или нас обоих. Я не мог потерять тебя. Я предпочёл жить во лжи, чем потерять любовь. Гробовщик слушал. Его накрывало: страх, вина, боль. — А Красный Бог? — спросил он, и голос его был глухим, чужим. — Он вернул тебя. Он дал тебе силу. Как он связан с тобой? Себастьян вздрогнул. Его лицо, ещё минуту назад спокойное, вдруг исказилось — не болью, нет. Страхом. Настоящим, ледяным страхом, который он не мог скрыть. — Я не знаю, — ответил он, и его голос сорвался. — Я не знаю, зачем я ему. Я никогда не служил ему. Никогда не молился. Я даже не верил в него. Он замолчал, и в его глазах, устремлённых в пустоту, отразилось что-то далёкое, страшное. — Я не рассказывал, как меня убили, да? — сказал он. — Нож в сердце. Я помню этот момент. Холод. Темноту. И голос. Он позвал меня. Не по имени. Просто — «иди». И я пошёл. Не потому, что хотел. Потому что не мог не пойти. Там ничего нет, Адри. После смерти ничего нет и никогда не было. Он провёл рукой по лицу, сбрасывая наваждение. — А потом я открыл глаза. И увидел Сиэля. И всех остальных. И понял, что жив. А на поле… Он сказал, что дал мне силу, чтобы я воспользовался ей. Я не знал, как, но у меня получилось. И зажглись тысячи огней. Я не знаю, что это было. Знаю только, что с того дня я боюсь. Боюсь, что я ему зачем-то нужен. И что однажды он придёт и потребует плату. Он посмотрел на Гробовщика. В его глазах был безумный страх перед высшими силами. — Я никогда не служил ему, — повторил он. — Я не знаю ни одной молитвы. Я даже не знаю, как он выглядит. Но он выбрал меня. И мне страшно. Потому что я не знаю, зачем. — Откуда же тогда валирийский? — спросил Адриан. — Ты говоришь, что не служишь Красному богу. Что не знаешь, зачем он тебя выбрал. Но ты знаешь язык драконов. Язык Таргариенов. Язык, который не учат на Севере. Откуда? Себастьян опустил голову. Его плечи напряглись, и на губах заиграла виноватая, почти детская усмешка. — Учил, — сказал он. — На Драконьем Камне. Уже после того, как спас Сиэля. — Зачем? — Ради интереса, — Себастьян пожал плечами. — И чтобы понимать врагов. И тайные разговоры. Ты знаешь валирийский, Фрэнсис знает. Мало ли. Думаете, что никто не поймёт. Адриан устало вздохнул и покачал головой. — Ну ты и дурак, Себастьян… Полный дурак. А сразу не мог сказать? Себастьян закусил губу и виновато опустил взгляд. Гробовщик молчал. Он смотрел на бастарда, и в его голове крутились обрывки мыслей о смерти, о воскрешении, о богах, которые играют с людьми, как с пешками. А затем пришло осознание. Себастьян заигрался во лжи. Не той лжи, что рождается из корысти или ненависти, нет. Он врал потому, что привык. Потому что так было проще. Потому что правда всегда приносила ему только боль. С самого детства, с тех пор как кузены били его за то, что он бастард, с тех пор как мать умерла, не успев сказать ему ни слова. Ложь стала его броней, его щитом, его единственным убежищем. «Он врёт не чтобы навредить, — понял Гробовщик. — Он врёт, чтобы выжить. Чтобы не быть раненым. Чтобы не показывать слабость. Это его способ защиты». И в этом знании было что-то горькое, почти невыносимое. Потому что Адриан узнал себя. Он сам много лет врал себе, Фрэнсис, Сиэлю. Врал, что справится с потерей. Врал, что не сойдёт с ума. Врал, что однажды отпустит прошлое. И эта ложь тоже была его броней. Только теперь, глядя на Себастьяна, он видел, как это выглядит со стороны: жалко, одиноко, безнадёжно. — Ты даже себе врёшь, — тихо сказал Гробовщик. — Что ты не заслуживаешь любви. Что тебя все бросят. Что правда разрушит всё. Но ты ошибаешься. Себастьян поднял голову, и в его глазах мелькнули удивление, страх, надежда. — Откуда ты знаешь? — Потому что я такой же, — ответил Гробовщик. — И я устал врать. Может, и тебе пора перестать. Ты боишься. Боишься того, что не можешь контролировать. Как и все мы. Как и я. — Я боюсь, — кивнул Себастьян. — Много чего. Боюсь, что однажды он позовёт меня снова, и я не смогу отказаться. Боюсь, что ты не справишься со всем этим и оставишь меня. Не сможешь… вот так дальше. Это страшно, Адри. Когда и правда и ложь могут уничтожить тебя. И выхода нет. В комнате повисла тишина. Только потрескивал камин, да за окном шумел ветер. Адриан вдруг понял, что всё это реальность. Не сон, не бред, не кошмар, от которого можно проснуться. Напротив него сидит его внук. Сын Мейкара, которого он ненавидел и боялся. Сын Маргари, которую он не защитил. И он любит этого внука. Любит той самой любовью, которая не должна существовать между дедом и внуком. Между мужчиной и мужчиной. Между королём и бастардом. И этот парень любит его в ответ. «Боги, — подумал Гробовщик, — что я наделал? Что мы все наделали?» Он закрыл глаза, и перед его мысленным взором пронеслась вся его жизнь. Клодия — её смех, её руки, её смерть. Мейкар — его жестокая улыбка, его чёрные дела, которые он, отец, предпочитал не замечать. Маргари — девочка с испуганными глазами, которую он мог бы спасти, если бы спросил, если бы вмешался. Висэль — кукла, которую он создал из мертвеца, думая, что это милосердие. Сиэль — мальчик, который выжил и возненавидел его. И Себастьян — бастард, который спас его внука, который спал в его постели, который сейчас сидел напротив и смотрел на него с болью и надеждой. «Я не должен был, — подумал он. — Не должен был впускать его. Не должен был привязываться. Не должен был… любить». Но он любил. И это чувство было сильнее стыда, сильнее вины, сильнее всех законов божеских и человеческих. Он открыл глаза и посмотрел на Себастьяна. Тот сидел, опустив голову, и его плечи дрожали не от холода, от напряжения. Адриан вдруг понял, что этот бастард, этот наглый, дерзкий мальчишка, который никогда не просил пощады, сейчас боится. Боится, что его отвергнут. Боится, что его проклянут. Боится, что его разлюбят. «Как же мы похожи», — подумал Гробовщик. — «Оба боимся потерять друг друга. Оба не знаем, как жить с этой правдой». — Себастьян, — сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым. — Посмотри на меня. Бастард поднял голову. В его глазах стояли слёзы, но он не плакал. Он ждал. Ждал приговора. — Я не знаю, что нам делать, — сказал Гробовщик. — Я не знаю, как жить с тем, что ты — мой внук. Я не знаю, как смотреть в глаза Сиэлю. Я не знаю, что скажут лорды, если узнают. Я не знаю, что скажут боги. Но я знаю одно: я люблю тебя. И это чувство не уйдёт, даже если мы разорвём все связи, даже если я отправлю тебя на край света, даже если мы никогда больше не увидимся. Оно останется. И будет жечь меня изнутри до самой смерти. Он замолчал, но вскоре продолжил, боясь недоговорить. — Я не знаю, зачем Красному Богу ты, — продолжил он. — Может быть, он готовит тебя к чему-то. Может быть, он просто играет с нами, как с пешками. Может быть, он хочет, чтобы ты сжёг этот мир дотла. Или чтобы ты его спас. Я не знаю. Я знаю только, что, если он придёт за тобой, я буду рядом. Я буду сражаться с ним. Или умру, пытаясь защитить тебя. Потому что ты — моя кровь. Ты — моя плоть. Ты — моя боль. И ты — моя надежда. Себастьян смотрел на него, и его губы дрожали. — А как же Сиэль? — спросил он. — Как же мир? Как же все эти лорды, которые только и ждут, чтобы сожрать нас? — Сиэль узнает, — ответил Гробовщик. — Когда придёт время. Не сейчас. Сейчас он слишком слаб, слишком зол, слишком напуган. Но он должен узнать. Потому что он — твой брат. Потому что вы оба — мои внуки. Потому что, если мы будем врать друг другу и дальше, мы никогда не станем семьёй. — А если он возненавидит нас? — спросил Себастьян. — Тогда мы будем жить с этим, — ответил Гробовщик. — Как живём со всем остальным. Он протянул руку, и Себастьян взял её. Пальцы их переплелись. — Что теперь? — спросил бастард. — Теперь мы будем жить, — сказал Гробовщик. — День за днём. Час за часом. Минута за минутой. А когда придёт время, мы встретим его вместе. Что бы это ни было. Они сидели у камина, держась за руки, и огонь бросал тени на их лица. И в этой тишине, в этом полумраке, было что-то, что можно было принять за покой. Или за его подобие. А за окнами шумел ветер, и где-то далеко, в другой части замка, Сиэль, наверное, не спал. И думал о своём. О войне или о мире. Он пока не знал правды. И, может быть, это было к лучшему. Пока что. Но однажды он узнает. И тогда всё рухнет. Или, может быть, наоборот встанет на свои места. Гробовщик не знал. Он знал только, что сейчас, в эту минуту, он не один. И что он будет бороться за этого человека, за своего внука, за своего любовника, за своё проклятие и своё спасение до последнего вздоха. Он закрыл глаза.