Глава 31. Почему?

Воспоминание пришло не сразу. Оно выползло из темноты, как змея, медленно, тягуче, неумолимо. Гробовщик сидел у камина, и его слепые глаза смотрели на огонь, но видели не его. Они видели другое. Винтерфелл. Ночь. Холодные коридоры, пахнущие хвоей и старой древесиной. И себя — молодого, двадцатишестилетнего, с Клодией, с детьми на руках, с жизнью, которая ещё не рассыпалась в прах.

***

Юбилей лорда Эйрона Старка закончился поздно ночью. Пир был долгим, шумным, с песнями и плясками, с вином, которое лилось рекой. Северяне пили много, но держались крепко, только Клодия, которая всегда предпочитала дорнское красное, слегка пошатывалась, и Адриан, который пил за компанию с хозяином, тоже был навеселе. Они шли по тёмным коридорам Винтерфелла, и их шаги гулко отдавались в пустоте. Факелы горели не везде, старый замок экономил свет по ночам, и тени плясали на стенах, делая коридоры похожими на лабиринт, где каждый поворот мог привести в прошлое или в будущее. Клодия несла на руках спящего Винсента. Мальчику было шесть, и он устал ещё до полуночи, уснув за столом на коленях у матери. Его синие волосы разметались по плечу Клодии, и он что-то бормотал во сне, наверное, видел драконов. Его маленькие пальцы судорожно сжимали край её платья, даже во сне не желая отпускать мать. Клодия была прекрасна в этот вечер. Даже после трёх родов, даже после бессонных ночей и тяжёлых дней, она выглядела великолепно. У неё была та редкая, нестареющая красота, которая даётся немногим женщинам. Её синие волосы были убраны в сложную причёску с мелкими косами, но несколько прядей выбились и падали на лицо, обрамляя высокие скулы и точеный подбородок. Глаза её блестели от вина и смеха, и в них не было ни морщинки, ни тени усталости. Платье на ней было тёмно-синим, с вышивкой в виде драконьих крыльев по подолу и рукавам, и оно подчёркивало её тонкую талию и покатые плечи. Даже на каблуках, которые она носила, чтобы казаться выше, она двигалась плавно, грациозно, как кошка. Только лёгкая походка выдавала, что она выпила больше обычного. Адриан нёс Фрэнсис. Ей было восемь, и она была слишком большой, чтобы её носили, но она устала ещё больше брата и теперь висела на отце, как тряпичная кукла, прижавшись носом к его шее. Её светлые волосы, такие же серебряные, как у отца, пахли мёдом и хвоей, и Адриан вдыхал этот запах, и ему казалось, что он пьян не от вина, а от этого запаха, от тепла дочери, от близости жены. Сам Адриан был молод, всего двадцать шесть лет, и в нём ещё не было той тяжести, которая потом согнула его плечи. Его белые волосы, цвета старого серебра, спадали до лопаток, и они были мягкими, блестящими, без единой сединки. Он не собирал их в хвост или причёску, распущенные, они падали на плечи и спину, и в свете факелов казалось, что за ним струится лунный свет. Его лицо, с чёткими скулами и прямым носом, было расслабленным, почти сонным, и на губах блуждала та вялая, ленивая улыбка, которая появлялась у него только в минуты полного покоя. Он был одет в чёрный камзол с серебряной вышивкой драконов, свернувшихся кольцами, и высокие сапоги для верховой езды. На поясе висел меч, но он не касался его, оружие было просто частью наряда, напоминанием о том, кто он. — Ты слышала, что сказал лорд Гловер? — спросил Адриан, и его голос был сонным, ленивым. Он чуть запнулся на слове «Гловер» и тут же усмехнулся собственной неловкости. — О медведях? — Клодия повернула к нему голову, и в её глазах заплясали чертики. Она тоже говорила медленно, чуть растягивая слова, и это делало её голос особенно мягким. — Он пьян. Медведи не живут в замках. — А драконы живут, — ответил Адриан, и его улыбка стала шире. — Я сам видел. Один дракон живёт в Красном замке. Он пьёт вино и танцует на балах хуже, чем лорд Гловер. — Ты про себя? — Клодия рассмеялась, и её смех, тихий, с хрипотцой, разнёсся по коридору, отражаясь от каменных стен. — Я про тебя, — парировал Адриан, и они оба засмеялись, тихо, чтобы не разбудить детей. Винсент заворочался во сне, и Клодия прижала его крепче, погладила по голове. Мальчик затих, только губы его шевельнулись, шепча что-то неразборчивое. Фрэнсис тоже заворочалась, ей было неудобно висеть на отце, и она попыталась перехватить его шею поудобнее, больно потянув пряди волос. — Тяжёлая, — сказал Адриан, но в его голосе не было жалобы. — Растёт не по дням, а по часам. — Скоро она сама будет носить тебя, — усмехнулась Клодия. — Представляешь? Ты старый, немощный, а она молодая и сильная. — Я никогда не буду старым и немощным, — возразил Адриан. — Я умру молодым и красивым. Как и подобает дракону. — Ты умрёшь в своей постели, окружённый внуками, — ответила Клодия, и в её голосе вдруг прозвучала странная, почти пророческая нотка. — И я буду рядом. Я всегда буду рядом. Адриан посмотрел на неё. В полумраке коридора её лицо казалось светящимся, и он вдруг почувствовал такую острую, такую невыносимую нежность, что у него перехватило дыхание. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя больше всего на свете. Больше, чем драконов. Больше, чем трон. Больше, чем жизнь. Клодия смотрела на него, и в её глазах блестела нежность и та же любовь. — Глупый, — прошептала она. — Ты всегда говоришь глупости. — Это не глупости, — ответил он. — Это правда. Они шли дальше, и коридоры Винтерфелла смыкались за ними, и тени плясали на стенах, и где-то далеко, в другой части замка, горели свечи и звучала музыка. А они шли, молодые, красивые, пьяные, с детьми на руках, и не знали, что этот вечер станет началом конца. Они зашли в покои, которые им выделили, просторные, с камином, в котором уже горел огонь, и широкой кроватью, застеленной медвежьими шкурами. Комната пахла деревом, дымом и чем-то сладковатым, может быть, сушёными травами, которые развесили над камином. Стены были каменными, голыми, только на одной висел старый гобелен с изображением волка, бегущего по снегу. Слуги ждали у дверей, но Клодия махнула рукой. — Мы сами. Идите. Слуги поклонились и исчезли тихо, как тени. Адриан закрыл дверь, и в комнате стало тихо. Только потрескивали дрова в камине, да дети дышали ровно и глубоко. Где-то далеко, в другой части замка, ещё играла музыка, но здесь, в этой комнате, время словно остановилось. — Я переодену Винсента, — сказала Клодия, укладывая сына на кровать. — А ты займись Фрэнсис. — Есть, моя королева, — усмехнулся Адриан, и в его голосе была та лёгкость, которая появлялась только в минуты полного покоя. Он опустил Фрэнсис на край кровати, и она, не просыпаясь, повалилась на бок, раскинув руки. Её светлые волосы разметались по медвежьей шкуре, и она что-то пробормотала во сне, что-то неразборчивое, похожее на «не хочу». Клодия тем временем осторожно расстегнула камзол Винсента. Мальчик спал крепко, но, когда мать потянула за рукав, он поморщился, заворочался и открыл глаза. Мутные, сонные, синие, такого редкого оттенка, они смотрели на Клодию с недоумением. — Мама? — прошептал он, и его голос был хриплым со сна. — Тише, мой маленький дракон, — сказала Клодия, поглаживая его по голове. — Мы просто переодеваемся. Спи дальше. Винсент посмотрел на отца, который уже стягивал с Фрэнсис её праздничное платье, и вдруг его лицо исказилось. — Папа, мне страшно, — сказал он, и в его голосе появилась та детская, беспомощная нотка, от которой у Адриана всегда сжималось сердце. Адриан рассмеялся негромко, тепло, и его смех разлился по комнате, как мёд по тёплому хлебу. — Чего ты боишься, маленький дракон? — спросил он, оставляя Фрэнсис на попечение Клодии и подходя к сыну. — Вокруг столько воинов, что никто не посмеет даже приблизиться к замку. Даже волки. — Северные волки, — прошептал Винсент, и его глаза расширились. — И одичалые. Лорд Гловер рассказывал, что они иногда перелезают через Стену и крадут детей. Крадут прямо из постелей, пока те спят. — Лорд Гловер был пьян, — мягко сказала Клодия, застёгивая на Фрэнсис пуговицы ночнушки. Её пальцы, длинные и тонкие, двигались быстро, привычно. — Волки не заходят в замок. А одичалые живут за Стеной. Они не могут перелезть через неё. — А если перелезут? — настаивал Винсент, и его нижняя губа дрогнула. — Тогда мы их сожжём, — сказал Адриан, садясь на край кровати рядом с сыном. Кровать прогнулась под его весом, и Фрэнсис, лежавшая на другом конце, заворчала во сне, но не проснулась. — У нас есть драконы. А у них только копья и топоры. Кто, ты думаешь, победит? Винсент подумал. Его брови сошлись на переносице, и он нахмурился так серьёзно, как будто решал судьбу королевства. Потом улыбнулся, и его лицо, бледное, с синими глазами, стало спокойнее. — Спой мне песню, папа, — попросил он. — Ту, на валирийском. Мама говорит, что она помогает уснуть. Адриан посмотрел на Клодию. Та улыбнулась той мягкой, тёплой улыбкой, которую она показывала только семье. В свете камина её кожа казалась золотистой, а волосы — расплавленным серебром. — Спой, — сказала она, садясь на край кровати рядом с Фрэнсис. — Я тоже люблю эту песню. Адриан лёг на кровать рядом с детьми. Фрэнсис спала, свернувшись калачиком, и он обнял её одной рукой, притянул к себе. Она была тёплой, мягкой. Другой рукой он притянул к себе Винсента, и мальчик прижался к нему, положив голову на плечо. Его маленькие пальцы вцепились в рубашку отца, как будто боялись, что он исчезнет. — Закрывай глаза, — сказал Адриан, и его голос стал ниже, почти шёпотом. — И слушай. Он начал петь. Голос его был низким, чуть хриплым от усталости и вина, но в нём была та глубина, которая заставляла забыть обо всём на свете. Песня была старой, древней, сложенной ещё до Завоевания, и слова её были тягучими, как мёд, и грустными, как осенний ветер. Винсент уснул почти сразу. Его дыхание стало ровным, глубоким, и пальцы, вцепившиеся в рубашку отца, разжались. Фрэнсис даже не шевелилась, она спала так крепко, что, казалось, не слышала ничего. Но Клодия слышала. Она сидела на краю кровати, обхватив колени руками, и слушала. В её глазах блестели слёзы, не от грусти, от какой-то странной, щемящей нежности. Адриан допел последнюю строфу и замолчал. Глаза его закрывались, и он уже почти заснул, когда почувствовал, как тёплая ладонь коснулась его щеки. — Ты хорошо поёшь, — прошептала Клодия. — Даже когда пьян. — Я не пьян, — пробормотал Адриан, не открывая глаз. — Я просто… счастлив. Она наклонилась, поцеловала его в лоб, и её губы были мягкими, сухими, пахнущими вином. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я знаю, — ответил он, и его губы изогнулись в улыбке. — Я тоже. Они посидели так ещё немного, глядя на огонь, на детей, на тени, которые плясали на стенах. Адриан уже почти заснул, когда Клодия коснулась его плеча. — Вставай, — тихо сказала она. — Детей нужно укрыть. Он встал, натянул на детей толстые, шерстяные одеяла, пахнущие хвоей, поправил подушки. Фрэнсис заворочалась, что-то пробормотала во сне, но не проснулась. Винсент спал крепко, прижавшись к сестре, и его волосы разметались по подушке. Клодия уже сняла платье. Оно лежало на кресле и в свете огня казалось живым, дышащим. Она стояла у камина в тонкой сорочке, и её синие волосы блестели от лунных лучей. Сорочка была белой, почти прозрачной, и сквозь неё угадывались очертания её тела: узкие плечи, тонкая талия, округлые бёдра, упругая грудь. — Красивая, — сказал Адриан, подходя к ней. Его голос был сонным, хриплым, но в нём звучала та тёплая, ленивая нежность, которая появлялась у него только с ней. — Даже после стольких лет. — После стольких лет ты всё ещё говоришь глупости, — ответила Клодия, но в её голосе не было злости. Только мягкая, шутливая усталость. Они стояли у камина, и огонь бросал тени на их лица, делая их моложе, красивее, почти нереальными. Адриан обнял жену, прижал к себе. Она была тёплой, мягкой, и пахла так же, как в день их свадьбы цветами и вином. Её волосы щекотали его лицо, и он уткнулся носом в её макушку, вдыхая этот запах. — Ты счастлива? — спросил он. — Да, — ответила Клодия, и её голос был тихим, почти неслышным. — Очень. Он поцеловал её. Сначала в губы, нежно, медленно, как будто пробуя на вкус. Клодия ответила, и её губы были сухими и тёплыми. Потом Адриан отстранился, посмотрел на неё, на её лицо, освещённое огнём, на её глаза, глубокие, в которых отражались языки пламени. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответила она, и её губы изогнулись в улыбке. — Ты говоришь это пятнадцатый раз за вечер. Он не ответил. Он начал целовать её шею медленно, лениво, проводя губами по тонкой коже, чувствуя, как бьётся под ними пульс. Клодия выдохнула шумно, с хрипотцой, и её голова откинулась назад, открывая ему доступ. Адриан целовал её ключицы, плечи, спускаясь всё ниже, и его руки скользили по её спине, поглаживая, сжимая. — Адриан… — прошептала она, и в её голосе звучала не просьба остановиться, а приглашение продолжать. Он опустился на колени. Ковёр под ним был мягким, и он чувствовал его ворс сквозь тонкие штаны. Он поцеловал её спину там, где сорочка просвечивала позвонки. Один, второй, третий. Его губы скользили по позвоночнику, и каждый поцелуй был лёгким, почти невесомым, но Клодия вздрагивала, и её пальцы сжимали его плечи. — Ты… — начала она, но голос её сорвался. — Что? — спросил Адриан, не поднимая головы. — Я пристаю? — Да, — выдохнула она. — Пристаёшь. Перед детьми. — Дети спят, — ответил он, и его голос был сонным, довольным. — Они ничего не видят. — А если проснутся? — Тогда увидят, как их отец любит их мать, — сказал Адриан, поднимая голову. В его глазах в свете камина, горел тот самый огонь, который она знала так хорошо. — Это не страшно. Клодия шутливо шлёпнула его по плечу, но её рука задержалась на нём дольше, чем нужно. — Ты невыносим, — сказала она, но в её голосе не было злости. — А ты ещё недавно говорила, что хочешь четвёртого ребёнка, — напомнил Адриан, вставая с колен. Он обнял её, прижал к себе, и его дыхание щекотало её ухо. — Помнишь? В тот вечер, когда мы смотрели на звёзды. — Я была пьяна, — ответила Клодия, но её щёки порозовели. — Ты не была пьяна, — возразил Адриан. — Ты была честна. Они стояли у камина, обнявшись, и огонь бросал тени на их лица, и время текло сквозь них, как вода сквозь пальцы. А потом дверь открылась. Никто не постучал. Дверь просто открылась резко, с громким скрипом, и на пороге появился Мейкар. Его лицо, красивое, с правильными чертами, было расслабленным, и на губах играла самодовольная, почти наглая улыбка. Его одежда была в беспорядке: камзол расстёгнут, рубашка выбилась из штанов, на сапогах грязь. Он был пьян, но не так, как его родители, его пьянство было злым, опасным. — Ты поздно, — сказала Клодия, и её голос был ровным, но в глазах мелькнула тревога. — Где ты был? Мейкар усмехнулся. Его глаза скользнули по матери, по отцу, по спящим детям. — Позабавился с одной северной волчицей, — ответил он и, не дожидаясь ответа, вышел, закрыв за собой дверь. Клодия и Адриан переглянулись. В комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием камина и ровным дыханием детей. — Он опять, — прошептала Клодия. — Опять с животными. Ты видел его лицо? Он был доволен. Как будто… как будто он получил то, что хотел. — Он просто молод, — ответил Адриан, и его голос был усталым. — Он перебесится. — А если нет? — спросила Клодия, и её голос дрогнул. — Если он перейдёт с животных на людей? Ты знаешь, что говорят слуги. Он мучает их. Бьёт. Насилует. Я боюсь, Адриан. Боюсь, что однажды… — Не надо, — перебил он, прижимая её к себе. — Мы не позволим этому случиться. Я поговорю с ним. Завтра. Строго. — Ты всегда говоришь «завтра» и «строго», — прошептала Клодия. — А завтра не наступает. И строго тоже. Она замолчала, и Адриан чувствовал, как её тело дрожит. Он гладил её по спине, шептал слова утешения, но в его собственной груди росла тревога, глухая, тяжёлая, как предчувствие беды. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Я обещаю. Клодия ничего не ответила. Она только прижалась к нему крепче, и они стояли так, глядя на огонь, и время текло сквозь них, как вода сквозь пальцы.

***

Гробовщик резко очнулся. Он сидел в кресле у камина, и его слепые глаза смотрели в пустоту. Но он не видел её. Он видел Винтерфелл. Видел Клодию. Видел Мейкара, который улыбался своей самодовольной улыбкой. «Позабавился с одной северной волчицей». Сердце Гробовщика пропустило удар. А потом забилось так часто, что он почувствовал, как кровь приливает к вискам. Северная волчица. Он думал, что речь о животном. О собаке, о волке, о ком-то, кто не был человеком. Он думал, что Мейкар просто издевается над ними, говорит загадками. Но теперь, спустя столько лет, правда открылась. Жестокая, страшная, невыносимая. — Это была не волчица, — прошептал он, и голос его сорвался. — Это была Маргари. Дочь лорда Старка. Девочка. Ребёнок. Он вспомнил её лицо. Юное, бледное, с огромными красными глазами. Она была на пиру, сидела за столом рядом с отцом и улыбалась, когда кто-то шутил. Ей было тринадцать. Тринадцать. И Мейкару было тринадцать. Но он уже был насильником и убийцей. Гробовщик закрыл лицо руками, и его плечи затряслись. Он не плакал. Но внутри него, где-то глубоко, что-то рвалось на части. Он не остановил его. Он не понял. Он не захотел понять. — Я должен был догадаться, — прошептал он. — Я должен был спросить. Должен был… должен был… Он не договорил. Слова застряли в горле, и он сидел, сжавшись в комок, и чувствовал, как мир рушится вокруг него. Потому что правда, которую он узнал, была страшнее лжи. Потому что он был виноват. Виноват в том, что не защитил девочку. Виноват в том, что его сын вырос чудовищем. Виноват в том, что Себастьян, его внук, его любовник, носит в себе эту боль уже столько лет. Он не помнил, как долго сидел так сжавшись, закрыв лицо руками, чувствуя, как мир рушится вокруг него. Воспоминания всё ещё жгли, и перед глазами, слепыми, мутными, стояло лицо Маргари — юной, испуганной, с огромными красными глазами. И лицо Мейкара — самодовольное, с наглой улыбкой, с зелёными глазами, такими же, как у него. Гробовщик не слышал, как Себастьян что-то сказал ему, как прижался. Только почувствовал, как тёплые руки легли на его плечи, как бастард прижался к его коленям. И тогда он не выдержал. Его плечи затряслись, и из горла вырвался тот звук, который он не издавал много лет: не плач, не стон, что-то среднее, глухое, звериное. Себастьян не говорил ни слова. Он только обнял его, прижался щекой к его груди, и его руки гладили спину любимого медленно, успокаивающе. Они сидели так долго, и время текло сквозь них, как вода сквозь пальцы. Камин догорал, и угли шипели, и тени плясали на стенах, и в этой тишине были боль, стыд, любовь и прощение. Наконец Гробовщик затих. Его дыхание выровнялось, и руки, сжимавшие лицо, опустились на колени. Он чувствовал тепло Себастьяна, его тело, прижавшееся к нему, его дыхание, его запах. И это тепло было единственным, что удерживало его в этом мире. — Как умер мой отец? — спросил Себастьян, и его голос был тихим, почти шёпотом. Гробовщик долго молчал. Он смотрел в потолок, на трещины, которые когда-то видел, но теперь только угадывал. В его голове крутились обрывки воспоминаний. Мейкар, молодой, красивый, с улыбкой, которая обещала смерть. Мейкар, который мучил животных, насиловал слуг, убивал ради забавы. Мейкар, его старший сын, его наследник, его проклятие. — Он был жестоким ублюдком, — сказал Гробовщик, и в его голосе звучала не ненависть, а горечь, старая, выжженная, как пепел после пожара. — Ты знаешь это. Я знаю. Все знали. Он насиловал, убивал, пытал животных. Ему было всё равно. Он получал удовольствие от боли, чужой боли. Это было его единственное удовольствие. Себастьян молчал. Его рука, лежащая на колене Гробовщика, сжалась, но он не перебивал. — Он был нашим старшим сыном, — продолжал Гробовщик, и его голос стал глуше, как будто он говорил сам с собой. — Наследником престола. Клодия… она не могла вынести этой мысли. Что этот монстр сядет на Железный трон. Что он будет править после нас с ней. Что он будет… — он замолчал, и его пальцы дрожали. — Она хотела убить его. Не раз говорила мне об этом. Но она не решалась. Он был её сыном. Она носила его под сердцем. Она любила его несмотря ни на что. — А ты? — спросил Себастьян, и в его голосе не было осуждения, только тихая, спокойная боль. — А я… — Гробовщик выдохнул, и его дыхание было тяжёлым. — А я был её мужем и делал всё, что захочет моя жена. Я взял всё в свои руки. Я убил его. Сам. Своими руками. Себастьян замер. Его рука, лежащая на колене Гробовщика, перестала дрожать. Он поднял голову, и его глаза, красные от слёз, смотрели на мужчину. — Как? — спросил он. — Охота, — ответил Гробовщик, и его губы изогнулись в горькой усмешке. — Мы поехали на охоту вдвоём. Он был немного пьян, как всегда. Всего один удар мечом, он даже не сопротивлялся. Потом я привёз его тело домой. Слуги видели рану, догадывались о правде, но не говорили вслух. Все вздохнули с облегчением. Себастьян смотрел на него долгим взглядом. Потом его лицо исказилось не от боли, не от гнева, а от чего-то другого, что нельзя было назвать. — Жаль, — сказал он, и его голос был тихим, почти неслышным. — Жаль, что я не увидел, как сдох этот ублюдок. Гробовщик ничего не ответил. Он только покачал головой, и его рука, дрожащая, легла на волосы Себастьяна, погладила их. — Клодия так и не смогла смириться, — сказал он, и его голос стал мягче, почти неслышным. — Она говорила, что боги покарают нас. Что мы убили собственного сына, и это не останется безнаказанным. Я не верил. Я думал, что это просто боль. Просто страх. — А теперь? — спросил Себастьян. Гробовщик долго молчал. Он смотрел в потолок, на тени, которые плясали на стенах, и его слепые глаза видели то, что не видели другие. — А теперь я знаю, что она была права, — сказал он. — Боги покарали нас. Клодию убили. Трон у неё отняли. Я сошёл с ума. Ослеп. Потерял всё. А ты… ты родился от насилия. Ты носишь в себе кровь насильника. И ты любишь меня. Разве это не кара? Я полюбил свою кровь, не зная об этом. Себастьян смотрел на него. Долго. Пристально. Будто что-то высматривая. — Я не верю в богов, — сказал Себастьян. — Я верю в тебя. И в себя. И в то, что мы можем быть лучше, чем те, кто был до нас. Гробовщик ничего не ответил. Он только притянул его к себе, обнял, и они сидели так, на ковре, у догорающего камина, и время текло сквозь них, и мир за окнами замка шумел, и где-то далеко ревели драконы. Но здесь, в этой комнате, были только они. — Прости меня, — прошептал Гробовщик. — За всё. За Мейкара. За Маргари. За то, что я не остановил его. За то, что я… — Тише, — перебил Себастьян, и его голос был твёрдым, как сталь. — Не надо. Не сейчас. Он поцеловал его в лоб, в щёку, в губы, нежно, почти целомудренно. И Гробовщик закрыл глаза, и его сердце, которое колотилось, как бешеное, постепенно успокаивалось. Они сидели на ковре, обнявшись, и догорающие угли бросали тени на их лица. И в этой тишине, в этом полумраке, было что-то, что можно было принять за покой. Или за его подобие. Тишина была не та, что бывает перед бурей, и не та, что наступает после ссоры. Другая. Тягучая, тёплая, как мёд, который стекает с ложки. Камин догорал, и угли шипели, и в их красном свете тени на стенах казались живыми. Гробовщик сидел, прижавшись к Себастьяну, и его голова лежала на плече бастарда. Он чувствовал его дыхание, и его сердце, которое билось медленно, устало. — Что теперь? — спросил Гробовщик, и его голос был глухим, чужим. — Что ты хочешь? Чего ты хочешь от меня? Себастьян долго молчал. Он смотрел на огонь, на угли, которые дышали жаром, и в его глазах отражались языки пламени. — Ничего, — ответил он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Мне ничего не нужно. Ни трона, ни власти, ни золота. Я не хочу быть лордом. Не хочу быть наследником. Я хочу только… чтобы ты не оставлял меня. Чтобы ты не разлюбил меня после того, что узнал. Потому что ты — всё, что у меня есть. Всё, что у меня когда-либо было. Гробовщик поднял голову. Его слепые глаза смотрели в пустоту, но он словно видел лицо Себастьяна и его глаза, всё ещё полные слёз. — Я не разлюблю тебя, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я не могу. Ты — моя кровь. Моя плоть. Моё наказание. Моё искупление. Я люблю тебя. И я прощаю тебя. За всё. За ложь. За то, что скрывал. За то, что боялся. Прощаю. Себастьян смотрел на него, и его губы дрожали. — Ты не должен меня прощать, — прошептал он. — Я… я обманывал тебя. Я знал, кто ты. Знал, кто я. И всё равно… всё равно приходил к тебе. Спал с тобой. Любил тебя. — И я любил тебя, — ответил Гробовщик. — И люблю. И буду любить. Даже если это грех. Даже если это безумие. Даже если это разрушит нас обоих. Он протянул руку, и его пальцы, дрожащие, нашли лицо Себастьяна. Погладили щеку, губы, подбородок. — Ты — мой, — сказал он. — И я — твой. Навсегда. Себастьян наклонился и поцеловал его. Не жадно, не отчаянно, как раньше. Медленно, нежно, как целуют то, что боятся сломать. Его губы скользили по губам Гробовщика, по его щекам, по закрытым векам, по шраму, который шёл через всё лицо. Он целовал его так, будто хотел запомнить каждую морщинку, каждую неровность, каждый миллиметр его кожи. Гробовщик отвечал неловко, но искренне. Его руки, поднятые было к лицу Себастьяна, опустились на его плечи, сжали их, притянули ближе. Они целовались долго, и в этом поцелуе не было страсти, была только боль, и нежность, и прощение, и надежда, и отчаяние. Себастьян помог ему подняться. Адриан был тяжелым, и его ноги дрожали, но он держался, опираясь на бастарда. Они медленно, шаг за шагом, пересекли комнату и опустились на кровать. Шёлк простыней был холодным, но тело Гробовщика было горячим, и Себастьян прижался к нему, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с его сердцем. Он снял с себя рубашку, и та упала на пол бесшумно, как вздох. Потом помог Гробовщику снять его собственную тонкую, белую, почти прозрачную, которая скользнула с плеч, как второй слой кожи. Тело мужчины открылось перед ним, не такое, каким он запомнил его в те ночи, когда они сгорали в исступлении. Другое. Израненное. Шрамы, старые и новые, покрывали его грудь, плечи, спину. Белые полосы от ударов мечом, рваные следы от когтей дракона, круглые отметины от стрел, которые когда-то пробивали броню. И тот страшный шрам на спине, где когда-то были сломаны позвонки, и кости срослись неровно, вызывая порой мучительную боль. Себастьян смотрел на него, и в его груди разливалась такая нежность, что у него перехватило дыхание. Он опустился на колени, взял руку Гробовщика, прижался губами к его сухим, горячим пальцам с жёсткой кожей на подушечках. Потом перевернул ладонь и поцеловал в центр, туда, где бился пульс, слабый, но живой. — Ты красивое чудовище, — прошептал он, и его голос был хриплым от слёз. — Я просто чудовище, — ответил Гробовщик, и его губы изогнулись в горькой усмешке. — Нет, — сказал Себастьян. — Ты — моё чудовище. Он начал целовать его шрамы. Медленно, благоговейно, как целуют святыню. Его губы скользили по ключицам там, где кожа была тонкой, почти прозрачной, и под ней проступали синие прожилки вен. Он целовал ямку на шее, где билась кровь, и Гробовщик вздрагивал, и его пальцы сжимали простыни. Потом грудь, широкую, покрытую седыми волосами, и шрам, который тянулся от плеча до нижнего ребра. Себастьян провёл языком по этому шраму, чувствуя неровную, стянутую кожу, и Гробовщик выдохнул шумно, с хрипотцой. — Тебе больно? — спросил Себастьян, поднимая голову. — Нет, — ответил Гробовщик. — Не останавливайся. Себастьян целовал его рёбра, каждое, одно за другим, и живот, мягкий, плоский, и линию волос, которая спускалась ниже. Он чувствовал, как под его губами напрягаются мышцы, как тело выгибается навстречу, как его дыхание становится всё чаще, всё прерывистее. — Я люблю тебя, — прошептал Себастьян, и его губы коснулись внутренней стороны бедра. — Я люблю каждую часть тебя. Даже ту, которую ты ненавидишь. Гробовщик не ответил. Он только откинул голову на подушку, и его слепые глаза смотрели в потолок, и в них не было ничего — только пустота и доверие. Они любили друг друга медленно, почти печально. Не было той исступлённой жадности, которая была раньше. Не было криков, не было стонов. Только тихое дыхание, только шёпот, только прикосновения лёгкие, как ветер, и тяжёлые, как горе. Себастьян вошёл в него плавно, и Гробовщик выгнулся навстречу, и его пальцы вцепились в плечи бастарда, оставляя красные полосы. — Тише, — прошептал Себастьян, и его лоб коснулся лба Гробовщика. — Я здесь. Я с тобой. Они двигались в такт, и их тела сливались в одно, и время остановилось. Себастьян чувствовал, как сердце любимого бьётся под его ладонью, как его дыхание смешивается с его дыханием, как его пальцы гладят его спину там, где были шрамы, которые он никогда не показывал никому. — Не останавливайся, — прошептал Адриан, и его голос был глухим, чужим. — Пожалуйста. — Не остановлюсь, — ответил Себастьян. Он целовал его шею, его плечи, его губы, и его движения становились глубже, ритмичнее, и Гробовщик стонал тихо, сдавленно, как будто боялся, что кто-то услышит. Себастьян чувствовал, как его тело напрягается, как мышцы сокращаются, как внутри него разгорается огонь, который они оба пытались потушить много лет. А потом Гробовщик кончил, без крика, без стона, просто выдохнув, и его тело обмякло, и он прижался к Себастьяну, и его пальцы гладили его по голове, путаясь в тёмных волосах. Себастьян кончил следом, уткнувшись лицом в его плечо, и его тело сотрясала дрожь, и он не мог остановиться. Они лежали в темноте, и дыхание их смешивалось, и пот остывал на коже. Себастьян прижался к груди Адриана, и его голова лежала на его плече, и его рука обнимала его за талию. Гробовщик гладил его по волосам медленно и устало, и в его глазах был покой. — Ты останешься? — спросил Гробовщик, и его голос был сонным, глухим. — Навсегда, — ответил Себастьян. — Ты же знаешь. Я верен до гроба. Гробовщик усмехнулся, и в этой усмешке было что-то от того молодого человека, который когда-то смеялся на портрете. — До гроба, — повторил он. — Это долго. — Недостаточно долго, — ответил Себастьян. Они замолчали. За окном шумел ветер, и где-то далеко, в другой части замка, затихал бал. А они лежали в обнимку, и их сердца бились в унисон, и время текло сквозь них, как вода сквозь пальцы. И в этой тишине, в этом полумраке, было что-то, что можно было принять за счастье. Или за его подобие.