Глава 19. Ненависть.

      Когда Сакура выбежала из морга, не оглядываясь. Шизуне, чьи руки профессионально дрогнули от увиденного, первой бросилась к Какаши. Он сидел у стены, тяжело дыша. Из ран текла кровь, заливая маску, а дыхание вырывалось из груди с хрипом — удары Сакуры повредили ребра. — Какаши-сан, не двигайтесь! — воскликнула Шизуне, активируя лечебную чакру.       Ямато и Югао тоже шагнули к нему. Ямато протянул руку, чтобы поддержать командира, а в глазах Югао, несмотря на её собственную боль, промелькнуло профессиональное беспокойство за товарища. — Сэмпай, обопритесь на меня, — глухо произнес Ямато.       Но прежде чем их пальцы коснулись его плеч, Какаши резко, из последних сил, оттолкнул их руки. Это движение стоило ему чудовищной боли, он поморщился, и из уголка его рта потекла тонкая струйка крови. — Не надо... — прохрипел он. Голос его был сухим, как пепел. — Не трогайте меня.       Он поднял на них взгляд своего единственного открытого глаза. В нем не было ни гнева на Сакуру, ни желания вылечиться. Там была только бесконечная, черная усталость человека, который в очередной раз пережил тех, кого должен был защищать. Он считал, что эта боль — единственное, что связывает его с реальностью и погибшим Рэем. Какаши медленно, цепляясь за стену, поднялся на ноги. Его пошатывало, он едва держался, но когда Ямато снова попытался помочь, Хатаке выставил ладонь в запрещающем жесте. — Это приказ... — выдохнул он.       Сложив одну единственную печать, он исчез в слабом вихре листьев. Техника перемещения далась ему с огромным трудом — он был истощен физически и морально. В морге воцарилась гнетущая тишина. Цунаде тяжело вздохнула, глядя на пятна крови на кафеле. — Оставьте его, — негромко сказала Хокаге. — Сейчас он сам — свой самый страшный враг. Ему нужно время, чтобы это вынести... если он вообще сможет.       Югао посмотрела на белую простыню, на которой лежал Рэй, а затем на место, где только что был Какаши. Она понимала: сегодня этот отряд умер окончательно.       Какаши не пошел в госпиталь и не вернулся в свою пустую квартиру. Его тело, избитое и изломанное ударами Сакуры, едва слушалось, но инстинкты вели его в единственное место, где он чувствовал себя вправе находиться — к Мемориальному камню.       Хатаке буквально рухнул на колени перед черным монументом, не заботясь о том, что его жилет пропитан кровью, а каждый вдох отзывается острой болью в сломанных ребрах. Здесь, среди имен тех, кого он потерял — Обито, Рин, Минато, — теперь незримо добавилось еще одно. Рэй.       Какаши прислонился горячим лбом к холодному камню. Он не пытался лечить себя чакрой. Ему казалось правильным, что его тело горит от боли, которую причинила Сакура. Это была физическая проекция того ада, что творился у него в душе. Он снова не успел. Снова его «гениальность» оказалась бесполезной против хаоса и смерти. — Прости... — прошептал он, и это слово потонуло в шелесте листвы. — Снова я тот, кто выжил.       Дождь смывал кровь с его лица, перемешивая её с редкими, скупыми слезами, которые он позволял себе только здесь, перед мертвыми. Какаши смотрел на высеченные имена, пока мир вокруг него не начал расплываться.       Какаши не остался у Мемориального камня до утра. Когда тьма окончательно поглотила деревню, он, шатаясь и придерживаясь за стволы деревьев, заставил себя подняться. Его тело требовало покоя, но разум искал изоляции. Он не воспользовался техниками перемещения — на них просто не осталось чакры. Опираясь на стены домов в пустынных переулках, Какаши добрался до своего дома. Каждый подъем по лестнице на верхний этаж отзывался вспышками боли в глазах, но он упрямо шел вверх.       Щелкнул замок. В квартире стояла мертвая тишина и пахло пылью. Он не зажигал свет. В этом полумраке всё казалось привычно холодным. Какаши, не снимая пропитанного кровью и дождем жилета, сполз по двери на пол. Он сидел в прихожей, прислонившись затылком к твердому дереву. В голове эхом отдавался крик Сакуры:        «Почему ты здесь, а он — там?!».       Этот вопрос резал острее любого куная. Он посмотрел на свои руки — но это была не его кровь. Какаши медленно стянул маску. Лицо горело от ссадин, челюсть опухла, но он не подошел к зеркалу. Ему было противно видеть свое отражение. Он просто сидел в темноте, глядя на узкую полоску лунного света, пробившуюся сквозь занавески. В какой-то момент он потянулся к полке, где лежала пачка сигарет, которую Рэй оставил у него в гостях еще несколько месяцев назад. Какаши покрутил её в пальцах, поднес к лицу, пытаясь уловить тот самый едкий запах табака, который его так раздражал раньше. Сейчас он отдал бы всё, чтобы комната наполнилась этим дымом и знакомым насмешливым голосом. Он не закурил. Он просто сжал пачку в кулаке и закрыл глаза, проваливаясь в тяжелое, лихорадочное забытье прямо там, на полу у двери.

***

      Дождь над Конохой в день похорон был серым и вязким. На сером камне надгробия высекли еще одно имя. Югао стояла, не шевелясь на её лице уже не было слез, но её пальцы так сильно сжимали рукоять катаны, что костяшки побелели. Она чувствовала не просто скорбь, а оглушающую пустоту. Она посмотрела на Какаши. Хатаке стоял поодаль, опустив голову, и его фигура казалась надломленной. Югао знала, что должна чувствовать солидарность, но внутри неё клокотала холодная, острая ярость.       «Ты же гений», — крутилось у неё в голове. — «Ты же легенда. Как ты мог?»        Она понимала, что винить командира в хаосе боя несправедливо, но смерть Рэя была слишком высокой ценой за чужую ошибку. Ямато стоял рядом с ней, и его лицо, обычно лишенное ярких эмоций, сейчас казалось серым от горя. Он был тем, кто всегда создавал защиту из дерева, кто возводил стены. Но в тот день его стихия оказалась бессильна. Для него, человека, созданного в лаборатории и обретшего семью в этом отряде, Рэй был чем-то вроде непутевого, но бесконечно дорогого брата. Ямато посмотрел на Сакуру, которая стояла чуть поодаль, и его сердце сжалось еще сильнее.       Когда толпа начала расходиться, Ямато подошел к Югао и коснулся её плеча. Его рука была тяжелой и теплой. — Он не хотел бы, чтобы мы застыли здесь, Югао, — тихо сказал он. Его голос дрогнул, чего он никогда не позволял себе на миссиях. — Нам нужно... идти. За него.       Югао ничего не ответила. Она лишь в последний раз взглянула на имя «Рэй Мацури».       На похоронах Рэя Какаши не стоял в первом ряду. Он не подошел к камню, чтобы положить цветы, и не произнес ни слова соболезнования. Он стоял на самом краю кладбища, почти полностью скрытый тенью старой сосны, похожий на призрака, который случайно забрел на чужое горе.       Его лицо скрывала маска, а протектор был сдвинут низко, но те, кто знал его, видели, как сильно дрожат его руки. Когда он видел издалека розовые волосы Сакуры, его охватывал почти животный страх. Это не был страх перед её физической силой или новым ударом — он боялся своего присутствия рядом с ней.       Для него Сакура сейчас была воплощением чистоты и той самой искренней любви, которую он, по своей неосторожности, разрушил.       Он чувствовал себя прокаженным. Его слова утешения казались ему ложью, его извинения — издевкой. Как мог убийца (а именно так он себя называл в эти минуты) утешать ту, чье сердце он вырвал своими руками.       Даже когда Югао и Ямато прошли мимо него, бросив полные тяжелого сочувствия взгляды, Какаши не шелохнулся. Он смотрел на Сакуру издалека, видя, как её плечи сотрясаются от рыданий, и это зрелище жгло его сильнее, чем Чидори. Он ушел еще до того, как похороны закончились. Тихо, как тень, скользнул прочь, оставив после себя лишь примятую траву. Он считал, что единственное доброе дело, которое он еще может сделать для Сакуры — это навсегда исчезнуть из её жизни, чтобы не напоминать ей о том дне.        Сакура не шевелилась. Она всё еще стояла у серых плит, когда голоса последних уходящих стали лишь далёким эхом. — Сакура, пойдём... нельзя здесь вечно стоять, — тихо прошептала Ино, коснувшись её плеча, но рука Сакуры осталась холодной, как мрамор.       Сай, как всегда бесшумно, подошёл к ней. Ино нервно сжимала пальцы. Глядя на то тощее плечо Сая, она чувствовала нарастающую панику. В голове крутились его прошлые «утешения» в духе: «Не плачь, Сакура-тян, биологически смерть — это просто разложение тканей, это неизбежно».        Она уже приготовилась закрыть ему рот ладонью или отвесить подзатыльник прежде, чем он успеет ляпнуть что-то в своём стиле про «книги по психологии» или «бесполезность слёз».       Сай сделал шаг вперед, поравнявшись с Сакурой. Он посмотрел на надгробие Рэя, затем на дрожащие плечи девушки. Ино затаила дыхание, ожидая катастрофы.       Но Сай молчал.       Он не стал улыбаться своей фальшивой, нарисованной улыбкой. Он не стал цитировать справочники. Вместо этого он медленно протянул руку и на мгновение крепко сжал плечо Сакуры. Его взгляд был тяжелым и непривычно серьезным — в нём не было ни капли насмешки. — Рэй был... ярким, — негромко произнес Сай. Голос его слегка дрогнул, что было для него почти невозможным. — Мир без него стал блеклым, Сакура. Словно из картины убрали самый важный цвет.       Ино облегченно выдохнула, почувствовав, как к горлу подступил комок. Сай не пытался быть умным. Он действительно сочувствовал.       Наруто что-то говорил о силе духа, Хината сочувственно шмыгала носом, прижимая ладонь к груди. Но Сакура пропускала всё это мимо ушей. Слова казались ей бессмысленным шумом, пустым шелестом листвы. В её мире больше не было звуков — только четыре надгробия, выстроившиеся в роковой ряд. Отец — Кенджи Мацури. Рядом его жена — Айла Мацури. Чуть поодаль — тётка Асами. И он. Рэй Мацури.       Он лежал рядом с отцом, как и подобает наследнику. Вот только наследовать больше было некому. Сакура смотрела на высеченную фамилию и чувствовала, как внутри всё выгорает дотла. Род Мацури, древний и гордый, официально прекратил своё существование сегодня, здесь, под этим серым небом.       Она помнила, как Ино в шутку называла его «Мистер Секс», как он дерзко ухмылялся, как Сай подкалывал его своим специфическим юмором... А теперь осталась только тишина. Слёзы, которые она сдерживала всё это время, наконец хлынули из глаз, обжигая щеки. Сакура не вытирала их. Она любила его. Любила так сильно и отчаянно, что сейчас ей казалось — её собственное сердце закопали там, в сырой земле, вместе с ним. — Прости меня, Рэй... — едва слышно сорвалось с её губ.       Она осталась одна на всем кладбище, последняя хранительница памяти о человеке, который значил для неё больше, чем вся эта деревня.

***

      Со смертью Рэя прямых наследников не осталось, и по законам Конохи всё имущество рода Мацури официально перешло во владение деревни. Двухэтажный дом в старом районе и квартира. Несмотря на всю глубину их чувств, юридически Сакура и Рэй были друг другу никем. У них не было ни брачного союза, ни общих детей. Для администрации Хокаге она была лишь «близкой подругой», не имеющей прав ни на что.        Дом Мацури почти сразу выставили на торги, и он был выкуплен кем-то неизвестным в рекордно короткие сроки. С квартирой Рэя, где они провели столько счастливых часов, поступили так же — её изъяли в фонд деревни.       Сакуре дали всего пару часов, чтобы забрать то немногое, что принадлежало ей. Она ходила по комнатам, которые еще хранили запах его парфюма, и сердце её сжималось. Она забрала свою одежду, несколько книг, но самым ценным для неё стали комнатные цветы, которые когда-то вырастила тётя Асами. Сакура бережно прижимала к себе горшки, понимая, что это последние живые существа, связывавшие её с этой семьей. Когда она заперла дверь квартиры в последний раз, ключ в замке повернулся с тяжелым, окончательным звуком. У неё отобрали не только любимого человека, но и само место, которое она привыкла называть домом.       Сакура медленно переступила порог своей квартиры. Здесь всё было прежним — привычным, тихим и до ужаса пустым. Она поставила коробки на пол, и звук эхом отозвался в стенах, которые больше не казались ей убежищем.       Первым делом она подошла к окну. Руки подрагивали, когда она расставляла на подоконнике цветы тёти Асами. Зелёные листья выглядели болезненно яркими на фоне серого неба за стеклом. Теперь это была её единственная обязанность.       Затем она достала её. Фотографию, которую вынесла из квартиры Рэя, прижимая к груди, как самое дорогое сокровище. Это был старый снимок времён его службы в АНБУ. На нём ещё молодая команда в полном обмундировании, с фарфоровыми масками, сдвинутыми набок. В центре стоял он — Рэй. Он чуть наклонил голову, а на лице сияла та самая открытая, дерзкая улыбка, от которой у Сакуры всегда перехватывало дыхание. Рядом с ним стояли Югао и Ямато, а чуть поодаль, сохраняя привычную невозмутимость даже в форме оперативника, — Какаши. Сакура впилась взглядом в его лицо. В ту же секунду внутри неё всё перевернулось. Горе, которое до этого было тягучим и тихим, вдруг вспыхнуло яростным, ослепляющим пламенем. Её скрутило от физической боли. Пальцы так сильно сжали края фотографии, что бумага начала поддаваться. Злость была такой плотной, что Сакуре стало трудно дышать. Она не выдержала этого взгляда с фотографии. Резким движением, словно обжегшись, она выдвинула ящик стола и швырнула туда снимок лицом вниз. Сакура опустилась на пол прямо там, где стояла, прижав колени к груди. В комнате снова стало тихо, только цветы на подоконнике безмолвно тянулись к холодному свету.       Первую ночь после смерти Рэя Сакура не помнила — та просто стерлась из памяти, превратившись в бесконечный серый туман. Она так и не сомкнула глаз, просидев до самого рассвета на крыше госпиталя. Оттуда, с высоты, Коноха казалась игрушечной и безразличной, а холодный ветер трепал её волосы, но она не чувствовала холода. Она смотрела в пустоту, туда, где за горизонтом исчезла жизнь, которую она знала. Сейчас, вернувшись в свою квартиру после похорон, Сакура чувствовала себя физически раздавленной. Тишина в комнате давила на барабанные перепонки. Она легла на кровать, не раздеваясь, прямо поверх покрывала, и закрыла глаза.       Но забвение не приносило покоя. Как только она проваливалась в тяжелый, липкий сон, подсознание подбрасывало ей обрывки воспоминаний: сияющую улыбку Рэя, звук его шаркающих шагов в коридоре, его смех. И тут же всё заливала чернота. — Рэй! — выкрикивала она, резко вскакивая на постели.       Голос срывался на хрип, лицо было мокрым от слёз, которые не останавливались даже во сне. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. В комнате по-прежнему было темно и пусто. Никакого Рэя. Только глухой стук собственного пульса в ушах. Она снова ложилась, пытаясь обмануть себя, но через пятнадцать минут всё повторялось. Сон стал её врагом. Каждая попытка уснуть превращалась в пытку, где она снова и снова теряла его в лабиринтах кошмаров. В конце концов она просто села на кровати и уставилась на силуэты цветов тети Асами на подоконнике. Спать было слишком больно.       Сакура выбрала самый опасный путь борьбы с горем — попытку стереть его через изнеможение. Она решила нагрузить себя так, чтобы на мысли о Рэе не оставалось ни единой секунды, ни единого грамма энергии. Её день превратился в бесконечный цикл боли и работы. Утром она выходила на полигон с седьмой командой. Наруто и Ямато с тревогой переглядывались, видя, как она разносит тренировочные манекены в щепки. Её удары стали быстрее, жестче, злее. Она не жалела себя, тренируясь до тех пор, пока костяшки пальцев не начинали кровоточить, а дыхание не превращалось в рваные хрипы. Ямато пытался остановить её, предлагал сделать перерыв, но она лишь одаривала его тем самым ледяным взглядом и продолжала избивать мишени. Как только заканчивалась тренировка, Сакура, не заходя домой, бежала в госпиталь. Она брала двойные, тройные смены, заменяя коллег и вызываясь на самые тяжелые операции. Она часами стояла над операционным столом, вливая чакру в раненых, пока у неё самой не начинали дрожать колени от истощения. Аппетит исчез полностью. Она могла часами не вспоминать о еде. Если Ино приносила ей онигири или горячий чай, Сакура оставляла их на краю стола, где они благополучно остывали и засыхали. Она просто не замечала чувства голода — пустота в желудке была ничем по сравнению с той дырой, что зияла у неё в груди. Она превратилась в тень самой себя: бледная, с темными кругами под глазами, сосредоточенная только на одном — не давать себе остановиться. Потому что в ту секунду, когда она останавливалась, из темноты снова выплывала сияющая улыбка Рэя с той фотографии в столе, и боль скручивала её с новой, невыносимой силой. Сакура превратила свою жизнь в механический бег с препятствиями, где единственным финишем было полное забытье. Она выстроила вокруг себя глухую стену, сквозь которую не мог пробиться ни один человек.       Стоило Ино или Наруто подойти к ней с осторожным «Сакура, может, присядешь?», как она либо обрывала их резким, сухим «У меня много дел», либо просто уходила в другой конец коридора, не оборачиваясь. Её взгляд стал колючим и закрытым; она не давала возможности начать разговор, пресекая любые попытки сочувствия в зародыше. Она боялась, что если позволит кому-то произнести имя Рэя вслух, её стена рухнет, и боль раздавит её окончательно.       Её расчет был прост и страшен: довести тело до такого состояния, когда мозг просто отключается. В госпитале она работала до глубокой ночи. Когда пальцы переставали слушаться от нехватки чакры, а в глазах начинало темнеть, она добиралась до своей квартиры на автопилоте. Сакура не раздевалась, не умывалась и даже не доползала до кровати. Часто она просто сползала по стенке прямо в прихожей или падала лицом в подушку, как только переступала порог спальни. Это был не сон — это был обморок. Глубокое, черное беспамятство без единого образа. Тело, выжатое до последней капли, отключало сознание прежде, чем оно успевало запустить механизм воспоминаний. В этом «провале» не было Рэя, не было кладбища, не было ненависти к Какаши. Была только милосердная тьма. Она просыпалась через два-три часа от того, что всё тело затекло и болело, но это была физическая боль, которую она могла контролировать. И, едва открыв глаза, Сакура тут же вскакивала и снова бежала на полигон или в операционную, боясь дать себе хотя бы минуту на раздумья. Она бежала от своего горя, надеясь, что если она будет двигаться достаточно быстро, оно её не догонит.       Организм Сакуры, доведенный до крайней степени истощения, начал объявлять ей войну. Дни без еды превратились в недели, и она сама не заметила, как превратилась в прозрачную тень. Чувство голода, которое поначалу было острым, со временем притупилось, сменившись постоянной тошнотой и липкой слабостью. В один из редких вечеров, когда она всё же оказалась дома, Сакура поняла: если она не съест хоть что-то, её ноги просто откажутся идти в госпиталь на следующую смену. Руки дрожали, когда она наливала себе простой пустой бульон. Но стоило ей сделать первый глоток, как всё тело содрогнулось от отвращения. Желудок, привыкший к пустоте за долгое время траура, сжался, словно в него плеснули ядом. Еда казалась на вкус как пепел, смешанный с горечью. Она попыталась заставить себя, проглотила ещё ложку, но через минуту её скрутило от резких спазмов. Сакура едва успела добежать до раковины — всё, что она с таким трудом впихнула в себя, вышло обратно вместе с желчью. Желудок просто забыл, как переваривать пищу. Он отторгал всё живое, точно так же, как её душа отторгала реальность, в которой больше нет Рэя.       Сакура опустилась на холодный кафельный пол, вытирая рот дрожащей рукой. Её знобило. Она смотрела на тарелку с остывшим бульоном и чувствовала полное бессилие. Тело больше не подчинялось её приказам, оно медленно умирало вслед за её сердцем. Она прижалась лбом к холодной стене, чувствуя, как внутри всё горит от голода и одновременно леденеет от ужаса. Даже такая базовая вещь, как еда, теперь была для неё недоступна.       Сакура понимала, что её тело достигает предела. Без еды мышцы слабели, а концентрация чакры становилась нестабильной. Но так как обычная пища больше не задерживалась внутри, вызывая лишь мучительные спазмы и рвоту, она решилась на крайнюю меру. В один из вечеров, стоя перед зеркалом в пустой ванной и глядя на свои впавшие щеки, она достала из аптечки упаковку солдатских пилюль. Эти концентрированные шарики из питательных веществ и стимуляторов предназначались для изнурительных миссий, когда у шиноби нет времени на сон и еду. Они были тяжелыми для организма, но давали искусственный прилив сил. Сакура проглотила первую пилюлю. На этот раз желудок не отозвался рвотой — химический состав таблетки усваивался иначе. Через несколько минут по венам разлилось обманчивое тепло. Дрожь в руках утихла, а туман в голове на время рассеялся. Она начала принимать их постоянно. Одна пилюля вместо завтрака, другая — посреди смены в госпитале, третья — перед изнуряющей тренировкой с Ямато, Саем и Наруто. Она знала, как медик, что это путь в никуда. Пилюли давали энергию взаймы, высасывая последние резервы из её органов, но ей было всё равно. Ей нужно было это состояние «боевого робота», чтобы не чувствовать ни голода, ни любви, ни тоски.       Окружающие стали замечать нездоровый блеск в её глазах и пугающую гиперактивность. Сакура двигалась слишком резко, говорила слишком быстро, а её кожа приобрела сероватый оттенок. Она жила на топливе, которое медленно сжигало её изнутри, лишь бы не дать себе остановиться и снова услышать в тишине голос Рэя.       Вскоре стандартные солдатские пилюли перестали на неё действовать. Организм, привыкший к постоянному химическому подстегиванию, требовал всё больших доз, но привычный состав уже не давал того спасительного онемения. Сакура чувствовала себя как наркоманка: её мучила «ломка», мысли путались, а реальность с образом Рэя на кладбище снова начала прорываться сквозь заслоны. Ей нужно было что-то посильнее. Гораздо сильнее. Используя свой доступ к лабораториям госпиталя и знания лучшего медицинского ниндзя, Сакура начала тайно разрабатывать собственный состав. Она запиралась в кабинете под предлогом срочных исследований ядов. В свои новые пилюли она добавляла запрещенные стимуляторы и компоненты, которые вызывали не просто прилив чакры, а состояние глубокого, почти наркотического транса. Эти таблетки были черными, с резким металлическим запахом. Она знала, что делает яд. Знала, что каждая такая доза выжигает её каналы чакры и разрушает печень. Но когда первая самодельная пилюля растворилась у неё на языке, Сакура едва не застонала от наслаждения: мир снова стал плоским, эмоции выключились, а в голове воцарилась блаженная, мертвая тишина. Теперь она жила от дозы до дозы. Она прятала маленькие пузырьки в подкладке своей сумки, в ящиках рабочего стола и даже в тайниках дома. Сакура стала мастером маскировки: она научилась использовать медицинское ниндзюцу, чтобы наводить легкий румянец на свои бледные щеки, скрывая следы интоксикации. Она ела эти черные шарики тайком, запивая водой в туалетах госпиталя или на полигоне, пока никто не видит.

***

      Сакура зашла в кабинет Шизуне, когда той не было на месте. На столе, среди груды бумаг, лежал серый файл с печатью «Секретно». Имя на обложке заставило её сердце пропустить удар: «Рэй Мацури». Дрожащими руками она открыла папку. Перед глазами поплыли строчки, написанные почерком Ямато. Это был подробный поминутный разбор той роковой миссии.       Сакура впивалась глазами в текст, восстанавливая картину боя. Отряд столкнулся с бессмертным из Акацуки — Хиданом. Рэй взял основной удар на себя, пытаясь вымотать противника. В отчете говорилось, что Какаши использовал Чидори, чтобы нанести решающий удар. Но следующая строчка заставила Сакуру забыть, как дышать. «В момент нанесения удара объект Хидан использовал технику проклятия, связав свою жизненную силу с телом Рэя Мацури. Чидори, направленное в сердце врага, прошло сквозь него и поразило Мацури. Смерть наступила мгновенно».       Сакура выронила папку, и листы рассыпались по полу. Она видела это так ясно, словно стояла там: яркая вспышка молнии в руке Какаши и Рэй, чье сердце разрывается от техники. Какаши убил его. Своей рукой.       Но в самом конце отчета был приписан еще один факт, который стал для Сакуры финальным ударом:       «После инцидента противник скрылся. Тело Хидана не было уничтожено, жизненные показатели сохранялись. Миссия признана частично успешной».       Это означало самое жуткое: Рэй был мертв, убит своим же командиром, а человек, из-за которого всё это произошло — этот монстр из Акацуки, — всё ещё был жив. Рэй пожертвовал собой, Какаши нанес удар, но Хидан просто ушел.       Гнев, подпитываемый наркотическим действием её черных пилюль, вспыхнул с новой силой. Сакура стояла посреди кабинета, сжимая кулаки так, что ногти вонзились в ладони до крови. В голове пульсировала только одна мысль: Какаши убил Рэя ради того, чтобы просто «ранить» врага, который всё еще дышит.       Сакура застыла над рассыпанными листами, не в силах пошевелиться. В кабинете Шизуне было оглушительно тихо, только часы на стене отсчитывали секунды, которые теперь казались вечностью. Она перечитывала строчки отчёта снова и снова, надеясь, что это ошибка, плохая шутка или ложные сведения. Но сухие факты не менялись. Она этого не знала. Всё это время она думала, что Рэй погиб от рук врага. Она представляла, как он героически пал в честном бою с Акацуки. Но правда оказалась куда более уродливой и болезненной. Рэй умер не только из-за иидиотского плана их командира— он умер от молнии Какаши. От техники человека, которому он доверял, за которым шёл в бой.       Слов не было. Горло сдавило спазмом, а в груди разлился такой холод, что даже действие её самодельных пилюль начало сдавать позиции перед этим первобытным ужасом. Она не могла закричать, не могла заплакать. Она просто смотрела на имя «Хатаке Какаши» в графе исполнителя удара. Гнев, который раньше был просто глухой обидой, трансформировался в нечто монолитное и чёрное. Это была уже не просто злость — это была лютая, ледяная ненависть. Какаши не просто не спас его, а сам занёс топор. И при этом позволил Хидану уйти.       Сакура медленно, механически собрала листы обратно в папку и положила её на стол точно так же, как она лежала до её прихода. Её движения были пугающе точными. Она вышла из кабинета, прикрыв за собой дверь. В её глазах больше не было слёз. Там осталась только одна цель. Она знала, где Какаши обычно проводит вечера, и теперь она не собиралась молчать.       Сакура шла по улицам Конохи, не замечая прохожих. В кармане пальцы до боли сжимали флакон с черными пилюлями — единственным, что удерживало её от того, чтобы не рухнуть прямо на мостовую. Сначала она направилась к дому Какаши. Она била в его дверь долго, настойчиво, почти до исступления, но ей никто не открыл. Гулкая тишина в подъезде только распаляла её ярость.       «Прячется», — мелькнуло в голове, хотя она понимала, что он мог быть где угодно.       Развернувшись, она почти бегом       направилась к кафе на окраине торгового квартала. Это было «их» место. Раньше здесь всегда пахло жареным мясом и смехом, здесь Рэй заказывал двойную порцию саке для Генмы и подмигивал Сакуре, пока никто не видел. Она знала: если Хатаке нет дома, он будет там. Или там будет кто-то, кто знает, где этот «палач» скрывается.       Когда Сакура рывком открыла дверь кафе, колокольчик над входом надрывно звякнул. Шум разговоров на мгновение стих. Она увидела их сразу. За дальним столом, в полумраке, сидела компания. Какаши Хатаке, Генма Ширануи, Югао и Ямато. Они о чем-то тихо переговаривались, на столе стояли полупустые кружки. Лицо Югао было бледным — она тоже глубоко переживала потерю товарища по АНБУ.       Какаши сидел спиной к входу, но, почувствовав знакомую тяжелую чакру, медленно обернулся. Его единственный открытый глаз встретился с лихорадочным, пылающим взглядом Сакуры. В кафе повисла мертвая тишина. Ямато приподнялся, желая поприветствовать её, но, увидев выражение лица Сакуры — застывшую маску ненависти и безумия, — так и замер с полуоткрытым ртом. Она выглядела как человек, пришедший за расплатой. — Сакура? — тихо произнес Какаши, и в его голосе проскользнула тень вины, словно он уже всё понял.       Сакура сделала шаг к столу, и воздух в помещении, казалось, наэлектризовался. Она больше не сдерживалась. Черные пилюли в её крови в сочетании с чудовищной правдой сорвали все предохранители. — Значит, сидишь здесь? — её голос поначалу был тихим, вибрирующим от ярости, но с каждым словом он набирал силу, превращаясь в крик. — Пьёшь? Общаешься? Как будто ничего не произошло?!       Ямато попытался вмешаться, протянув руку: — Сакура, успокойся, это общественное место... — Замолчи, Капитан Ямато! — рявкнула она, даже не взглянув на него. Её глаза были прикованы к Какаши, который сидел неподвижно, опустив взгляд. — Я видела отчёт. Я видела всё, Хатаке!       Она ударила ладонями по столу так, что посуда подскочила, а Генма едва успел поймать свою кружку. — Твой «гениальный» план... Разделиться в лесу против неизвестного противника из Акацуки? Это и есть стратегия Копирующего ниндзя?! — она орала так, что посетители за соседними столами начали в ужасе оглядываться. — Ты пришёл не вовремя! Ты опоздал! Ты даже не удосужился дождаться полного доклада о способностях врага!       Сакура подалась вперёд, почти касаясь лицом его маски. Её трясло, зрачки были сужены до точек. — Ты просто ворвался и нанёс удар. Ты хотел выглядеть героем? Хотел закончить всё одним приёмом? Ты ударил Чидори прямо в сердце Рэя! Своей собственной рукой! Ты убил его, потому что тебе было плевать на детали, тебе нужен был быстрый результат!       Югао отвела глаза, её пальцы на столе дрожали. Она знала, что в словах Сакуры есть доля страшной правды. — Ты пронзил его молнией, Какаши... — голос Сакуры на мгновение сорвался на хриплый всхлип, но она тут же снова перешла на крик. — И ради чего? Ради того, чтобы этот ублюдок Хидан просто ушёл?! Рэй гниёт в земле из-за твоей ошибки, из-за твоего высокомерия, а его убийца гуляет на свободе! Ты не командир, ты — палач собственного отряда!       Какаши продолжал молчать, и это молчание бесило её ещё больше. Его глаз был полон такой глубокой, невыносимой печали, что Сакуре захотелось ударить его, лишь бы стереть это выражение «мнимого» сочувствия.       Сакура больше не была собой. Она продолжала орать, и её голос, сорванный и хриплый, заполнял всё пространство кафе. — Твой план был дерьмом, Какаши! Ты просто мудак, который любит только себя и свой статус «гения»! Ты распоряжаешься жизнями людей, как фигурами на доске, лишь бы потешить своё эго! Ты — эгоист, Хатаке!       Какаши, не проронив ни слова, медленно встал. Возможно, он хотел уйти, чтобы не устраивать сцену, или просто не мог больше выносить этот яд, летящий в лицо. Но Сакура не собиралась его отпускать.       Когда он попытался сделать шаг в сторону, она с нечеловеческой скоростью вцепилась в его жилет. Она рванула его на себя с такой силой, что они оба потеряли равновесие. С оглушительным звоном и треском их тела пробили панорамное окно, выходившее на деревянную террасу. Осколки стекла разлетелись во все стороны, сверкая в свете, словно ледяной дождь. Они рухнули на доски террасы. Сакура мгновенно оказалась сверху. Ослеплённая ненавистью, она обхватила его горло руками, впиваясь пальцами в кожу сквозь маску. Она душила его, вкладывая в этот захват всю свою боль, всю чакру, всю ярость за Рэя. Генма, оправившись от шока, выскочил на террасу. Он подбежал к ним и попытался схватить Сакуру за плечи, чтобы оттащить. — Успокойся, мелкая, ты же его реально сейчас задушишь! — крикнул он, пытаясь разжать её пальцы.       Но Сакура, не оборачиваясь, резко выбросила руку назад. Удар пришёлся Генме точно в челюсть. Раздался глухой хруст, и опытный шиноби, не ожидавший такой силы от «малышки Сакуры», отлетел на несколько метров, едва удержавшись на ногах. Она даже не взглянула на него. Её взгляд был прикован только к Какаши, чей единственный глаз начал затуманиваться от нехватки кислорода, но он по-прежнему не сопротивлялся, принимая эту расправу как должное.       Тишина, воцарившаяся на террасе после удара в Генму, была нарушена тяжелым, размеренным хрустом. Кто-то шел прямо по осколкам разбитого стекла, и этот звук был пугающе спокойным на фоне безумия Сакуры.       Из полумрака кафе вышел Ибики Морино. Его массивная фигура заслонила свет, а лицо, иссеченное шрамами, не выражало ничего, кроме холодной решимости. Он не спешил, глядя сверху вниз на то, как Сакура, обезумевшая от горя и действия своих черных пилюль, продолжает сжимать горло Какаши. Ибики медленно склонился над ней. Его тень накрыла их обоих. — Достаточно, — голос главы отдела пыток и допросов прозвучал как удар хлыста.       Сакура даже не успела среагировать, когда огромная ладонь Ибики стальным захватом перехватила её запястье, отрывая её руки от шеи Хатаке. Другой рукой он жестко прижал её к доскам террасы, лишая возможности двигаться. — Сакура Харуно, ты арестована, — сухо произнес он, игнорируя её яростное рычание. — Обвинения: Нападение на джонинов Конохи и нанесение значительного ущерба имуществу деревни.       Какаши, жадно хватая ртом воздух, приподнялся на локтях, пытаясь что-то сказать, возможно, заступиться, но Ибики пресек это одним взглядом. — Она перешла черту, Какаши. И ты это знаешь.       Ибики рывком поднял Сакуру на ноги. Она пыталась вырваться, её зрачки были расширены, а изо рта вырывались бессвязные проклятия, но силы были неравны. Морино профессионально заломил ей руки за спину, и на её запястьях защелкнулись тяжелые стальные наручники, блокирующие каналы чакры. Генма, потирая окровавленную челюсть, подошел ближе, сплюнув кровь на землю. Югао и Ямато стояли поодаль, глядя на Сакуру с ужасом и бесконечной жалостью. Она больше не была талантливым медиком. Сейчас она была преступницей, которую уводили в сторону следственного изолятора АНБУ. Когда Ибики повел её прочь, Сакура в последний раз обернулась. Она посмотрела на Какаши не с раскаянием, а с такой ледяной пустотой, что Хатаке невольно отвел взгляд.