Глава 20. Пыль и пепел.

      В изоляторе АНБУ царил холодный, стерильный полумрак. Сакуру привели в камеру с голыми стенами, где каждый звук отзывался гулким эхом. Она сидела на жесткой скамье, вцепившись пальцами в подол своей одежды. Внутри всё сжималось от страха: она лихорадочно думала о флаконе с черными пилюлями, спрятанном в потайном кармане.       «Только бы не обыскали, только бы не нашли», — пульсировало в голове. Без них она знала, что реальность раздавит её окончательно. Но, к её удивлению и облегчению, процедуру обыска проводить не стали — возможно, из уважения к её прошлому. Прошло несколько мучительных часов в ожидании. Сакура мерилась шагами по камере, пока за дверью не послышались тяжелые шаги. Её вывели в кабинет для допросов, где за столом, под тусклым светом лампы, уже сидел Ибики Морино. Перед ним лежала стопка бумаг. Он долго молчал, глядя на неё своим тяжелым, пронизывающим взглядом, а затем начал зачитывать акт. — Сакура Харуно, по факту твоего нападения и нарушения порядка в деревне вынесено следующее решение, — его голос был сухим и официальным.       Он начал перечислять пункты, которые звучали для неё как приговор: Штраф в размере суммы лечения, предназначенная для покрытия медицинских расходов Хатаке Какаши и Генмы Ширану. Полная компенсация за разбитое имущество кафе и террасы. Отстранение от любых миссий, тренировок с командой и работы в госпитале на неопределённый срок. Ее диплом медика временно аннулирован. Визит к Цунаде-саме возможен только по её личному, официальному вызову.       Ибики отложил бумаги и посмотрел ей прямо в глаза. — Ты больше не шиноби, Сакура. Ты — гражданское лицо под надзором. Иди домой.       Сакура вышла из здания АНБУ в предрассветные сумерки.       «Лечение Хатаке Какаши».       Эта строчка вызывала у неё приступ тошноты, который не могли заглушить даже пилюли. Она понимала, почему должна платить Генме — он действительно попал под горячую руку, просто пытаясь её остановить. Она не спорила с компенсацией для кафе — разбитая терраса и стёкла были делом её рук. Но Хатаке... — Неужели у этого «гения» нет своих денег? — зло прошептала она в пустоту. — Копирующий ниндзя, герой войны, бывший капитан АНБУ...       Внутри неё всё кипело от несправедливости. Платить человеку, который убил Рэя, за то, что она пыталась выразить свою боль, казалось верхом цинизма.       Сакура прикинула свои финансы. Она всегда была бережливой — работа в госпитале и высокоранговые миссии позволяли ей откладывать значительные суммы. Накоплений должно было хватить, чтобы покрыть все штрафы разом. После выплат у неё останется ещё немного — этого хватит на пару месяцев скромной жизни. Но что потом?       Без миссий, без доступа в госпиталь, без тренировок — она становилась изгоем. Её основной источник дохода был перекрыт на неопределённый срок. — Пара месяцев тишины, — подвела она горький итог, открывая дверь своей пустой квартиры. — А потом я стану просто нищей с коллекцией увядающих цветов и пачкой самодельных наркотиков.

***

      Слухи в Конохе распространялись быстрее лесного пожара. Вскоре вся деревня знала: Сакура Харуно, надежда госпиталя и ученица Пятой ходится под домашним арестом после позорного инцидента в кафе. Её имя шепотом произносили в коридорах больницы, а на полигонах обсуждали её срыв. Сакура заперлась в своей квартире, отрезав себя от мира. Она задернула шторы, погрузив комнаты в вечный полумрак, где единственным светлым пятном оставались цветы тети Асами на подоконнике.       Первым пришел Наруто. Он долго стучал, звал её, обещал, что «всё наладится» и что он «поговорит с бабулей Цунаде». Сакура сидела на полу прямо за дверью, прижав колени к груди, и слушала его голос, пока он не охрип и не ушел.       Потом приходили Ино и Хината. Ино кричала, что принесла ей нормальной еды и что Сакура ведет себя как дура. Хината тихо плакала по ту сторону двери, умоляя просто подать знак, что она жива. Сакура не шелохнулась.       Заглядывали Югао и Ямато. Они стояли на лестничной клетке долго и молчаливо. Югао, потерявшая в свое время Хаятэ, понимала эту боль лучше других, но даже её молчаливое сочувствие было Сакуре не нужно.       Они все знали, что могут войти силой. Любой из них мог взломать замок или просто перемахнуть через балкон, но никто этого не сделал. Видимо, они решили, что Сакуре нужно пространство, чтобы «перегореть» и принять решение самостоятельно. Они не хотели давить на нее, надеясь, что она сама откроет дверь, когда будет готова. Но готовность не приходила. Вместо неё пришла звенящая, мертвая тишина. Через несколько дней визиты прекратились. Друзья, измученные её молчанием, оставили попытки достучаться.       Сакура осталась наедине с собой. В этой абсолютной тишине она чувствовала, как время замедляется. Дни сливались в одну серую полосу. Она больше не плакала — слез не осталось, только сухая, выжигающая нутро пустота и ожидание момента, когда действие очередной дозы закончится и реальность снова ударит её под дых. На её лбу едва заметно теплился ромб будущей печати Бьякуго. Сосуд был ещё совсем мал, почти пуст — до истинного мастерства Цунаде ей предстояли годы накопления чакры.       «Если я всё равно заперта здесь, если у меня больше нет ни госпиталя, ни миссий... почему бы не посвятить это время медитации?» — подумала она.       Это казалось логичным. Единственный способ не сойти с ума — занять себя чем-то дисциплинирующим. Сакура села на холодный пол в центре комнаты, сложила печати и закрыла глаза. Она попыталась направить крохотный, едва ощутимый ручеек чакры в одну точку на лбу. В идеале это должно было быть похоже на спокойное течение реки, наполняющее резервуар. Но всё пошло не так. Как только она попыталась сосредоточиться, её собственная чакра отозвалась хаосом. Самодельные черные пилюли, которыми она пичкала себя последние недели, превратили её энергетические каналы в выжженную пустыню. Вместо ровного потока она чувствовала лишь рваные, грязные вспышки. Искусственная, «наркотическая» энергия пилюль конфликтовала с чистой чакрой, необходимой для Бьякуго. В голове начало пульсировать, перед глазами поплыли багровые пятна. Концентрация рассыпалась, как карточный домик. Каждая попытка удержать фокус отзывалась острой болью в висках — организм, привыкший к химическому кайфу, отказывался подчиняться воле. Сакура открыла глаза, тяжело дыша. Её трясло. Чистое искусство Бьякуго требовало идеального баланса и покоя, а внутри неё бушевал шторм из ненависти и яда. — К черту... — прохрипела она, обхватывая голову руками.       Она поняла, что не может созидать, пока разрушает себя изнутри. Бьякуго было техникой жизни, а Сакура сейчас пахла смертью. Она резко поднялась и бросила эту затею. Медитация безжалостно обнажала её душевную пустоту, с которой она была не готова встретиться лицом к лицу.       Сакура часами сидела в темноте, теперь её единственный занятием были мысли о Хидане. Она прокручивала в голове каждую строчку из отчёта Ямато, представляя этого безумца, который смеялся, пока Чидори Хатаке прошивало тело Рэя. Ненависть к Какаши была горькой, но ненависть к Хидану была острой, как скальпель. Она знала: пока этот ублюдок дышит, Рэй не обретёт покой. Под домашним арестом, лишенная протектора и права голоса, она чувствовала себя загнанным зверем. Но именно эта изоляция дала ей время. Сакура начала детально, с медицинской точностью планировать месть. Она перебирала в уме составы ядов, которые могли бы подействовать на «бессмертного», и способы обездвижить того, кто не боится боли. Она не просто хотела его убить — она хотела, чтобы он страдал вечность.       В один из дней тишину прервал стук. На этот раз Сакура открыла. На пороге стояла Югао — бледная, с глубокими тенями под глазами. Она была единственной, чью боль Сакура признавала равной своей. — Ты что-нибудь знаешь о них? — голос Сакуры был сухим, надтреснутым. — Об Акацуки. Где они сейчас?       Югао лишь медленно качнула головой, и этот жест отозвался в сердце Сакуры свинцовой тяжестью. — После того боя они исчезли, Сакура. Скрылись так, будто их никогда не было. Разведка АНБУ ищет след, но пока — ничего. Югао запнулась, глядя на пустой взгляд подруги, и добавила то, что окончательно добило Сакуру: — Приказ Хокаге однозначен: охоту на них возобновят только в том случае, если они снова пересекут границу Страны Огня. Сейчас все силы брошены на восстановление и защиту границ. Мы не можем преследовать их вслепую по другим странам.       Сакура почувствовала, как земля уходит из-под ног. Отчаяние накрыло её ледяной волной. Это означало, что Хидан может годами безнаказанно бродить где-то там, за пределами досягаемости, а Коноха будет просто «ждать».       Она закрыла дверь перед лицом Югао, даже не попрощавшись. В её голове созрело окончательное, безумное решение: если Коноха не собирается идти за убийцей, значит, за ним пойдёт она.       Сакура понимала: в нынешнем состоянии она не дойдёт даже до границ Страны Огня. Изувеченные пилюлями каналы чакры, истощение и официальный статус преступницы делали её месть невозможной. Чтобы добраться до Хидана, ей нужно было вернуть себе право держать в руках скальпель и кунай. Она должна была снять арест. Любой ценой. Это означало, что ей придётся пойти на то, что вызывало у неё физическое отвращение — на поклон к тем, кого она теперь ненавидела. Ей нужно было убедить Цунаде, что она «исправилась», что приступы ярости позади, а её преданность деревне непоколебима.       Сакура подошла к зеркалу. Вид был ужасающим: впалые щеки, лихорадочный блеск в глазах, серый цвет лица. — Если я хочу выйти отсюда, я должна выглядеть как прежняя Сакура, — прошептала она своему отражению.       Первым делом она решительно вытряхнула остатки черных пилюль из флакона в ладонь. Сердце заныло от мысли, что ей придется отказаться от этого онемения, но план мести перевешивал наркотическую зависимость. Она оставила себе всего две — на самый крайний случай — а остальные смыла. Следующие три дня она посвятила «маскировке». Сакура заставляла себя есть через силу, крошечными порциями, чтобы желудок начал принимать пищу. Она использовала остатки чакры, чтобы залечить синяки под глазами и придать коже живой оттенок. Она расчесала спутавшиеся волосы и впервые за долгое время надела чистую форму чунина.       Ей нужно было дождаться того самого «личного вызова» от Хокаге. Сакура знала характер Цунаде: учительница не оставит её гнить в четырех стенах вечно, она обязательно захочет лично проверить, во что превратилась её лучшая ученица. Она села у окна и стала ждать, тренируя на лице спокойную, покорную маску. Внутри всё еще бушевал пожар, но снаружи Сакура Харуно должна была выглядеть исцелившейся. Она выплатит штрафы, она извинится перед Хатаке, если потребуется. Она сыграет роль «хорошей девочки» ровно столько, сколько нужно, чтобы ей вернули протектор.       А потом она исчезнет. И Хидан узнает, что такое настоящий ад.

***

      Какаши сидел на краю больничной койки, прижимая к горлу холодный компресс. Каждый вдох отдавался резью в гортани, а перед глазами всё ещё стояло лицо Сакуры — искажённое яростью, неузнаваемое, чужое. В тот момент, когда её пальцы сомкнулись на его шее, Хатаке даже не пытался защищаться. Он не использовал ни техники замены, ни силы: внутри него жило горькое убеждение, что если его смерть принесёт ей хоть каплю облегчения, он готов её принять. Он был готов умереть там, на обломках террасы, под её крики о Рэе.       После того как Ибики разнял их и увёл Сакуру в изолятор, Какаши доставили в госпиталь. Дежурные медики работали быстро: фиксировали глубокие гематомы на шее, проверяли состояние голосовых связок и целостность хрящей. Ущерб был серьёзным — Сакура била и душила как профессиональный убийца, вкладывая в удары чакру. Когда в палату вошёл администратор с бланками для оценки ущерба здоровью и расчётом штрафных выплат. Его голос, ставший из-за травмы сиплым и тихим, прозвучал решительно: — Отмените выплаты на моё имя. — Но, Какаши-сан, это официальная процедура, — возразил медик, указывая на протоколы. — Нападение на джонина, тяжёлые травмы... Сумма штрафа установлена согласно кодексу. — Мне не нужны её деньги, — отрезал Какаши, и его взгляд стал холодным. — Запишите в отчёте: претензий не имею, от компенсации за лечение отказываюсь полностью.       Он понимал, что штрафы за разгромленное кафе и выплату Генме отменить не в его власти — Ибики уже запустил бюрократическую машину. Но мысль о том, чтобы брать деньги с Сакуры, которую он сам лишил будущего и любимого человека, казалась ему омерзительной. Хатаке остался один в палате, глядя в окно на ночную Коноху. Он знал, что Сакура сейчас в камере, и знал, что эти деньги — меньшее из того, что он потерял в её глазах. Он добровольно отказался от компенсации, надеясь, что хотя бы это не станет лишним поводом для её ненависти, хотя в глубине души понимал: его прощение ей не нужно.       После выписки из госпиталя Какаши сразу же был вызван в резиденцию Хокаге. В кабинете Цунаде стояла тяжелая, гнетущая атмосфера. Пятая Хокаге не сводила взгляда с багровых следов на шее Хатаке, и в её глазах читалась смесь ярости и глубокой скорби. Она официально подтвердила то, что Какаши и так уже знал: Сакура изолирована в своей квартире под домашним арестом, лишена всех привилегий и отрезана от работы. Но самое главное условие Цунаде озвучила лично, глядя Какаши прямо в глаза. — Какаши, я знаю, что ты чувствуешь вину. Знаю, что хочешь объясниться или помочь, — начала Цунаде, её голос был непривычно сухим. — Но сейчас ты для неё — главный триггер. Каждая секунда твоего присутствия рядом лишь подливает масла в огонь её ненависти и разрушает её психику ещё сильнее. Она сделала паузу, сжав кулаки на столе. — Мой приказ: не приближайся к ней. Никаких «случайных» встреч на улице, никаких попыток заговорить через дверь. Ты не должен входить в её зону видимости, пока я лично не решу, что она готова к диалогу. Это не только ради её безопасности, но и ради твоей. Если она увидит тебя сейчас, она пойдет до конца. Ты меня понял?       Какаши стоял перед ней, опустив голову. Маска скрывала его лицо, но поникшие плечи выдавали его состояние. Он понимал, что Пятая права. Его попытки «помочь» сейчас выглядели бы как издевательство над её горем. Он сам стал воплощением её кошмара, тем, кто забрал у неё Рэя. — Я всё понял, Цунаде-сама, — негромко ответил он. — Я не подойду к ней.       Он вышел из резиденции, чувствуя себя призраком в собственной деревне. Хатаке знал, что теперь его долг — защищать её спокойствие, даже если для этого ему придется полностью исчезнуть из её жизни. Он понимал: тишина — это единственное, что он еще может ей дать.       Какаши шел к своей квартире, стараясь выбирать безлюдные переулки. Каждый шаг отдавался глухой болью в теле, но еще сильнее болело где-то внутри.       Когда особняк Мацури после похорон выставили на продажу как «имущество без наследников», Какаши сделал то, чего сам от себя не ожидал. Он выкупил его. Вложил почти все свои сбережения, накопленные за годы опасных миссий в АНБУ и на посту джонина.       Он сам не мог внятно объяснить себе этот поступок. Его собственный родовой дом, оставшийся от Белого Клыка, давно пришел в упадок и фактически развалился — Какаши годами предпочитал жить в маленькой, безликой съемной квартире, где ничто не напоминало о прошлом. Но позволить дому Рэя отойти какому-нибудь чужаку, который перекрасит стены и выбросит остатки чужой жизни на помойку, он не смог.       После покупки Хатаке так ни разу и не переступил порог двухэтажного особняка. Он не заходил внутрь, не открывал ставни и не проверял сохранность вещей. Он просто забрал ключи в администрации Конохи, пришел домой и молча кинул их в дальний ящик стола, завалив старыми отчетами. Ключи лежали там, в темноте, как немой упрек. Какаши понимал: он купил этот дом не для себя. Он купил его, чтобы сохранить кусок разбитого мира Сакуры, даже если она никогда об этом не узнает. Огромный пустой дом стоял памятником его вине, а ключи от него жгли ему руки даже через дерево ящика.       Вечерами, сидя в своей пустой квартире, Какаши подолгу смотрел на свои руки. Те самые руки, которые когда-то держали книгу, а теперь были запятнаны кровью человека, которого он должен был защищать. Но больше, чем собственная вина, его грызла мысль о том, кто остался безнаказанным. Хидан.       Хатаке закрывал глаза и снова видел эту безумную ухмылку и кровавую косу. Мысль о том, что этот монстр сейчас где-то бродит, смеется или совершает свои жуткие ритуалы, не давала ему покоя. Какаши поклялся себе, что эта миссия не закончена. Для него это стало личным. Он был обязан Рэю — и Сакуре — довести дело до конца. — Где же ты сейчас... — едва слышно произносил он, изучая разложенные на столе карты сопредельных государств.       Основная проблема заключалась в том, что Акацуки мастерски заметали следы. Как только они пересекли границу Страны Огня, их след простыл. Какаши знал, что по законам шиноби он не может самовольно покинуть деревню и отправиться в погоню в другую страну — это грозило бы международным скандалом и объявлением его нукенином. Но бездействие убивало его изнутри. Он анализировал каждое донесение разведки, каждый слух о «людях в черных плащах с красными облаками». Он поклялся: как только Хидан совершит малейшую ошибку или его след проявится хотя бы в паре километров от границы, Какаши будет первым, кто его встретит. В этот раз он не будет следовать плану. В этот раз он не позволит врагу использовать чужую жизнь как щит.       Какаши ждал. Он копил информацию и точил кунаи, зная, что рано или поздно судьба снова сведет их. И тогда он сделает всё, чтобы имя Рэя Мацури было последним, что Хидан вспомнит перед вечным забвением.

***

      Какаши Хатаке собирал снаряжение. Его движения были механическими, отточенными. На кровати лежали подсумки с кунаями, свитки и плотный плащ для долгих переходов.       Официально он отправлялся на рутинную миссию ранга B: сопровождение торгового каравана к границам Страны Ветра. Скучная, не требующая особых усилий работа. Но Цунаде, подписывая приказ, долго смотрела на него своим тяжелым взглядом, понимая, что Какаши не вернётся сразу после выполнения задания.       Хатаке проверил остроту клинка. Сталь холодно блеснула в свете лампы. Эта миссия была идеальным прикрытием. Оказавшись у границ, он планировал выйти из-под официального надзора Конохи и углубиться в «ничейные» земли, следуя по обрывкам информации о людях в черных плащах.       Его цель не была секретом для него самого. Хидан.       Он знал, что идёт против прямого приказа не искать конфликта вне страны, но вина за смерть Рэя жгла сильнее, чем страх перед трибуналом. Он обязан был найти его раньше, чем это сделает Сакура — или раньше, чем она окончательно погубит себя в своём отчаянии.       Он взял со стола ключи от особняка Мацури, мгновение подержал их в кулаке, чувствуя холод металла, и бросил обратно в ящик. С собой он брал только оружие и ярость, спрятанную глубоко под маской. Какаши затушил свет. В комнате воцарилась тьма. Завтра он покинет деревню, оставив Сакуру под замком её собственного горя. Он не мог просить прощения, но он мог принести ей голову того, кто превратил их жизнь в этот кошмар.       Они оба были пленниками одной и той же боли, разделенные стенами своих квартир, но связанные одной целью — кровью, которая должна была пролиться в конце этого пути.

***

      Небо над Конохой захлебывалось в багряных тонах. Закат был тяжелым, словно воздух пропитали медью и кровью. Сакура сидела на самом краю крыши своего дома, свесив ноги в пустоту. В одной руке она сжимала зажигалку, в другой — тлеющую сигарету. Дым, горький и едкий, тонкой нитью уходил ввысь, растворяясь в сумерках.       Она смотрела на горизонт невидящим, остекленевшим взглядом. Внутри нее, в самом центре груди, жила ледяная уверенность: где-то там, за пределами защитного барьера деревни, пульсирует чужая, ненавистная жизнь. Сакура не медитировала — она выжидала. Каждая клеточка ее тела, отравленная химией и горем, была натянута, как тетива лука. Она знала, что ее арест — лишь временная преграда. Она была похожа на затаившуюся стихию, которая копит силы для единственного, сокрушительного удара.       В это же самое время, в сотнях километров от Конохи, по выжженной каменистой пустоши шел человек в темном плаще. Какаши Хатаке не оборачивался назад. Ветер бросал ему в лицо песок и пыль, но он не замечал этого, как не замечал и усталости, накопившейся за недели бессонного пути.       В его сумке лежали карты, исчерканные пометками о передвижениях Акацуки, а в голове — лишь одна траектория. Какаши двигался по следу из слухов и призраков, выискивая малейшее упоминание о человеке с трехлезвийной косой. Его движения были расчетливыми и смертоносными. Он был охотником, который поклялся искупить свою вину кровью врага.       Сакура затянулась в последний раз и бросила окурок вниз, наблюдая за его падением. Они были разделены границами и странами, но связаны одной невидимой нитью — ненавистью к тому, кто еще не знал, что его время истекло.