Часть ll. Глава 21. Сезон охоты.

      Какаши Хатаке сидел на толстой ветке старой сосны, чей ствол был покрыт глубокими трещинами, похожими на шрамы. Он привычно опирался спиной о кору, но на этот раз в его руках не было книги. Взгляд единственного видимого глаза был прикован к горизонту, где за лесом тянулась пыльная дорога. Прошло семь месяцев с того дня, как он официально покинул Коноху для своей миссии — сопровождения торгового каравана на границу со страной Ветра. Для деревни это была рутинная задача ранга B, но для самого Какаши это было лишь прикрытие. Все это время он вел двойную игру. Его целью были Акацуки, а точнее — один конкретный человек, чье имя заставляло его челюсти сжиматься до боли.       Хидан.       Следы были повсюду и нигде одновременно. Сожженные алтари Джашина, слухи о безумном потрошителе и внезапные исчезновения шиноби в приграничных районах. Какаши методично собирал эти крохи, выстраивая карту перемещений бессмертного фанатика. Он сухо докладывал Хокаге о сохранности грузов и пройденном маршруте. Ни слова о личных поисках в официальных бумагах. Короткий визит в оружейную и аптеку. Какаши сразу брал следующий заказ на сопровождение или разведку в том же направлении. Цунаде, казалось, видела его насквозь, но молчала, давая ему эту иллюзию свободы. Сейчас, сидя на ветке, Какаши чувствовал, как усталость копится под кожей, но жажда мести была сильнее. Семь месяцев назад.       Ветер в Стране Ветра не просто гнал песок — он выл, словно оплакивал тех, чьи тела так и не были преданы земле. Какаши Хатаке поправил протектор, сползающий на левый глаз. Шаринган под тканью зудел, откликаясь на фантомную боль. Миссия по сопровождению каравана до границы была официально завершена час назад. Торговцы, кланяясь и рассыпаясь в благодарностях, скрылись за барханами, оставив Копирующего ниндзя наедине с пустыней. Но Хатаке не спешил домой. Его истинная цель лежала в нескольких милях к востоку — между скал, который на картах значился лишь как точка обмена. Именно там оборвалась жизнь Рэя Мацури. Рэй был не просто сокомандником, он был тем, кто понимал Какаши без слов, тем, с кем можно было молчать у костра, не чувствуя тяжести одиночества. Какаши сорвался на бег, он двигался по каменистому плато, развивая скорость, предельную для человеческого тела. Ветер хлестал по лицу, песок забивался в складки одежды, но Хатаке не замечал этого. Когда он достиг точки обмена, он затормозил так резко, что подошвы прочертили глубокие борозды в сухой земле. Перед ним предстала сцена тихой катастрофы. Какаши рывком поднял протектор. Шаринган вспыхнул багровым, вращаясь и впитывая каждую деталь. Он начал с центра — места, где земля была буквально перепахана. Какаши опустился на четвереньки, не заботясь о чистоте своего джонинского жилета. Его руки в перчатках сантиметр за сантиметром ощупывали камни. — Здесь… — прошептал он, обнаружив глубокую зазубрину в скале.       Это был след от косы Хидана. Какаши приложил к нему ладонь, пытаясь через «Чувство земли» уловить хоть малейший резонанс чакры. Ничего. Только холод камня. Затем он начал расширять круги поиска. Он облазил каждый валун в радиусе пятисот метров. Он забирался в узкие расщелины, куда едва мог протиснуться взрослый мужчина, надеясь найти хотя бы обрывок бинта или выбитый протектор. Он просеивал песок сквозь пальцы, выискивая чешуйки металла или засохшие капли крови, которые могли бы указать направление отхода Акацуки. Его Шаринган бешено вращался, анализируя траекторию брызг крови, которые уже успели выцвести под палящим солнцем. — Вы ушли на север? Или это ложный след? — он метался между камнями, как раненый зверь.       Он вскрывал тайники под камнями, проверял дно пересохшего ручья неподалеку, даже использовал технику призыва, но обоняние Паккуна здесь было бессильно — время и ветер завершили работу. К полуночи его пальцы были стерты в кровь от постоянного перебирания камней. Он облазил всё плато трижды. Он знал теперь каждый скол на этих скалах, каждую трещину, но так и не нашел главного — зацепки. Акацуки ушли, словно растворились в воздухе, не оставив ни одной ниточки. Какаши сидел посреди этого мертвого места, тяжело дыша. Его левый глаз кровоточил от перенапряжения, а рука всё еще сжимала горсть земли, в которой он так надеялся найти ответ. Пустота места битвы была страшнее самой битвы.

***

      Какаши стоял в кабинете Хокаге. Вид у него был безупречный — привычно расслабленная поза, рука в кармане, скучающий взгляд единственного глаза. — Миссия по сопровождению каравана выполнена в полном объеме, Госпожа Пятая, — он положил свиток на стол. — Происшествий в пути не зафиксировано. Торговцы доставлены до границы в целости.       Цунаде взяла отчет, но не стала его открывать. Она внимательно смотрела на него, замечая и мелкую пыль в складках его жилета, которую не вытравить даже тщательной чисткой, и едва заметную дрожь пальцев, и ту глухую, невыносимую тоску, что затаилась в глубине его зрачка. — Ты задержался на обратном пути, Какаши, — негромко произнесла она, откладывая свиток. — Песчаная буря, — коротко ответил он, даже не моргнув. — Пришлось переждать.       Цунаде вздохнула. Она могла бы надавить. Могла бы отчитать его за самодеятельность и опасные поиски в одиночку. Но она лишь кивнула, видя, как за этой маской безразличия человек медленно выгорает дотла. — Свободен. Иди отдохни… это приказ.       Какаши поклонился и вышел. Когда дверь закрылась, Цунаде подошла к окну, глядя на Лик Хокаге. Она знала, что он не нашел их. И знала, что он не остановится, пока не найдет. О поисках никто не знал. Но она понимала всё. И ее молчание было единственным милосердием, которое она могла ему предложить.       Какаши вошел в квартиру, не зажигая света. Сил едва хватило на то, чтобы провернуть ключ в замке. Левый глаз не просто болел — он горел, словно в глазницу залили расплавленный свинец. Из-под протектора снова медленно стекала тонкая струйка крови. Шаринган, который он использовал слишком долго и отчаянно на месте битвы, требовал расплаты за перенапряжение. Хатаке прислонился лбом к холодной стене коридора, тяжело дыша. Он снова и снова прокручивал момент их короткой стычки, пытаясь зацепиться за детали.       Протектор. Металлическая пластина на шее этого безумца.       С трудом оттолкнувшись от стены, он прошел к столу и, игнорируя пульсирующую боль в виске, достал из шкафа старый, покрытый пылью справочник по малым деревням. Пальцы, исцарапанные камнями, подрагивали, когда он перелистывал страницы. Кровь из-под повязки капнула на бумагу, но он не обратил внимания. Наконец, он нашел. Три вертикальные волнистые линии, перечеркнутые глубоким шрамом отступника. — Югакурэ но Сато, — прошептал он в пустоту комнаты. — Деревня Скрытых Горячих Источников.       Память тут же услужливо подсказала обрывки информации из отчетов: эта деревня давно перестала быть военным объектом. Она превратилась в мирный туристический курорт, выбрав путь пацифизма и процветания за счет горячих ключей. Это казалось горькой иронией — именно в месте, которое отреклось от насилия, родился тот, кто несет лишь смерть. Но теперь у Какаши была зацепка. У него была отправная точка, от которой он сможет начать свой путь к мести за Рэя. Смыв засохшую кровь с лица и встав под ледяные струи душа, он почти не чувствовал температуры воды. Тело ломило от усталости, а сознание медленно туманилось. Кое-как добравшись до кровати, Какаши рухнул на нее прямо поверх покрывала. Сон накрыл его мгновенно — тяжелый, безликий сон человека, который наконец нашел след своего врага.       Утро в Конохе выдалось холодным и туманным. Какаши проснулся рано, едва забрезжил рассвет. Боль в глазу утихла, оставив после себя лишь неприятную тяжесть, но решимость, пришедшая ночью, только окрепла. Он затянул протектор, скрывая Шаринган, и направился к резиденции Хокаге. В кабинете Цунаде стоял привычный запах крепкого кофе и старых свитков. Пятая подняла взгляд от документов, когда Хатаке вошел. Она выглядела усталой — видимо, провела за столом всю ночь. — Какаши? Я думала, ты будешь отсыпаться как минимум до полудня, — она прищурилась, изучая его лицо. — Я готов к работе, Госпожа Пятая, — его голос звучал ровно, как обычно. — Есть что-то срочное?       Он не надеялся на чудо. Югакурэ была тихим местом, где шиноби Конохи появлялись редко. Какаши был готов просить любую миссию в ту сторону, даже самую незначительную, чтобы легально оказаться поблизости. Но судьба в этот раз решила подыграть ему. — Есть миссия ранга C, почти пустяковая, — она скептически хмыкнула. — Владелец одного из отелей в Деревне Горячих Источников просит сопроводить ценный груз: партию элитного чая и фарфора. Путь спокойный, патрулировать там особо нечего.       Какаши на мгновение задержал дыхание. Ему повезло. Невероятно, почти пугающе повезло — получить официальный пропуск именно туда, куда вели следы Хидана. — Югакурэ... — он изобразил задумчивость, словно припоминая маршрут. — Что ж, прогулка до курорта звучит как отличный отпуск. Я возьмусь.       Цунаде пристально посмотрела на него. Она видела его насквозь — видела и серую пыль на его ботинках, которую он не успел отчистить, и ту стальную решимость, что скрывалась за расслабленной позой. — Держи, — она протянула ему свиток. — И постарайся хотя бы этот фарфор не перебить, Какаши. — Постараюсь, — коротко бросил он, уже разворачиваясь к выходу.       Через десять минут его фигура растворилась в зелени леса за воротами Конохи. Простая миссия по перевозке чая началась, но в кармане жилета Какаши лежал не только свиток с заданием, но и старая вырезка из книги о деревне, где родился его враг.

***

И закрывая глаза я новый рисую шрам

Когда я чувствую боль, мне легче

Не верят моим словам разбитые зеркала

Я в их осколках останусь навечно

      Югакурэ встретила Какаши обволакивающим теплом и запахом серы от горячих источников. Это место действительно мало напоминало деревню шиноби: вместо тренировочных площадок — аккуратные дорожки для прогулок, вместо лязга кунаев — мерный плеск воды в купальнях. Его наниматель, плотный мужчина по имени Тэцуо, оказался невероятно словоохотливым. Пока повозка медленно тянулась по мощеным улицам, он не умолкал ни на минуту, жестикулируя так активно, что Какаши всерьез опасался за сохранность элитного фарфора. — А я вам говорю, господин ниндзя, здесь лучший отдых на всем континенте! — разливался соловьем Тэцуо. — Вы посмотрите на эти лица: никакой злобы, никакой спешки. В Югакурэ люди живут до ста лет, потому что забыли, что такое война!       Какаши шел рядом, засунув руки в карманы и делая вид, что лениво разглядывает витрины лавок. На самом деле его взгляд цеплялся за каждую мелочь, ища следы прошлого. — Видно, вы очень любите эту деревню, — вставил Какаши, улучив момент. — Давно здесь живете? Должно быть, знаете каждого в лицо. — О, я здесь уже третий год! — гордо ответил Тэцуо. — Держу лучший чайный склад. Я знаю всех владельцев гостиниц, всех поставщиков... спрашивайте о ком угодно, я вам всю подноготную выложу!       Какаши чуть прищурился. — Я слышал, когда-то здесь всё же были свои шиноби. Неужели никого не осталось? Может, помните кого-то из молодых... выделяющихся? Был такой парень резкий, с необычным оружием. Хидан.       Тэцуо на секунду задумался, потирая подбородок, а сердце Какаши невольно пропустило удар. Но купец лишь разочарованно развел руками. — Эх, разочарую я вас. Я ведь сам из Страны Огня приехал, когда здесь курорт расцвел. Хидан? Нет, имя совсем не знакомое. У нас тут всё больше Сато, Танаки... А чтобы кто-то с оружием — так это нонсенс для наших мест! Мы же мирные люди.       Какаши кивнул, сохраняя на лице вежливую маску. Информационный голод нанимателя был его главной чертой, но толку от него оказалось немного. Тэцуо был частью новой, «туристической» Югакурэ, которая старательно вытравливала из памяти своё темное прошлое. Завершив разгрузку у склада, Какаши попрощался с общительным торговцем. Миссия была официально выполнена, но город всё еще хранил свою тайну. Хатаке понимал: чтобы найти след Хидана, ему нужно найти кого-то, кто помнит эти земли еще до того, как они покрылись глянцем отелей. Какаши оставил Тэцуо у склада и направился вглубь поселения, туда, куда не заглядывали праздные туристы. На самой окраине, где фасады домов были серыми от сырости и времени, он нашел старый бар. Вывеска на нем едва держалась на одной петле, а внутри пахло дешевым сакэ и застоявшимся дымом. Он провел там несколько часов, заказывая напиток за напитком и вслушиваясь в разговоры. Но на его осторожные вопросы о прошлом деревни и именах шиноби завсегдатаи лишь качали головами. Никто не знал никакого Хидана. Имя тонуло в забвении, словно его намеренно вычеркнули из истории этого «мирного рая». Какаши уже начал чувствовать холодное отчаяние. Неужели след оборвался здесь, в этом прокуренном кабаке? Он сидел у стойки, уставившись в свою чашку, когда на соседний табурет тяжело опустился мужчина. Его лицо было изрезано глубокими морщинами, а руки — мозолистыми и грубыми, совсем не похожими на руки официантов из отелей. — Зря ищешь, парень, — хрипло произнес незнакомец, жестом прося бармена повторить заказ. — В этой деревне теперь принято улыбаться и делать вид, что крови никогда не было. Но я помню. Я ведь когда-то тоже носил протектор этой деревни… когда мы еще были воинами, а не прислугой.       Какаши не шевельнулся, но всё его внимание сосредоточилось на соседе. Он начал неторопливо поддерживать разговор, подливая старику сакэ. Они говорили о былых временах, о том, как Югакурэ превращалась в курорт. — Не все были согласны с тем, что мы должны сложить мечи, — старик горько усмехнулся. — Правительство решило, что мир выгоднее войны, и просто… отменило нас. Но гнев никуда не делся. Он копился внутри.       Старик еще долго крутил в руках пустую чашку, прежде чем снова заговорить. Он видел, что этот «турист» с прикрытым глазом — не просто любопытный прохожий. — Знаешь, — хрипло произнес он, — у меня был старый друг, Такеши. Мы вместе служили в патруле, когда деревня еще была деревней. Так вот он вроде как знал ту семью, мальчишки этого… Хидана. Видел, как тот рос, как начал сходить с ума от этих своих молитв.       Какаши не перебивал, боясь спугнуть удачу. Старик вытащил из кармана обрывок газеты и огрызок карандаша. — Такеши сейчас живет на самой окраине, у подножия северных скал. Там старые хижины, которые еще не снесли под застройку отелей. Если тебе так уж приспичило копаться в этой грязи, сходи к нему. Скажи, что от Гинзо. Он единственный, кто не боится вспоминать, потому что ему уже нечего терять.       Он небрежно нацарапал адрес и подтолкнул бумажку к Какаши. — Но будь осторожен, сынок. Там, где прошел этот парень со своей косой, до сих пор пахнет смертью. Даже спустя столько лет.       Какаши взял листок, коротко кивнул в знак благодарности и оставил на стойке несколько лишних монет за выпивку. Выйдя из бара, он вдохнул влажный воздух. У него был адрес. Было имя. Теперь он мог узнать о враге то, чего не было ни в одном секретном архиве Конохи. Он шёл минуя ярко освещенные витрины курортной зоны. Там, в тени гор, его ждал последний свидетель того, как мальчик из мирной деревни превратился в бессмертного палача Акацуки.       Вечернее солнце уже скрывалось за острыми пиками северных скал, когда Какаши добрался до окраины. Здесь не было неоновых вывесок и шума фонтанов. В воздухе стоял запах сырой земли и остывающего камня. Нужный дом оказался небольшим, покосившимся строением с аккуратным участком.Такеши, седой мужчина с крепкими, узловатыми руками, копался в огороде, подвязывая кусты. Увидев гостя, он не удивился — лишь выпрямился, вытирая руки о поношенный фартук. — От Гинзо, значит? — коротко спросил он, окинув взглядом жилет шиноби. — Заходи. В огороде такие вещи не обсуждают.       Они прошли в тесную кухню, освещенную тусклой лампой. Пахло сушеными травами и старым деревом. Жена Такеши, молчаливая женщина с грустными глазами, поставила перед ними простую еду — рис и горячий чай — и, не проронив ни слова, удалилась в глубину дома. Какаши не стал ходить вокруг да около. — Я ищу информацию о Хидане. Гинзо сказал, вы знали его семью.       Такеши тяжело вздохнул, обхватив ладонями чашку чая. — Знал… — прохрипел он. — Жили они совсем рядом, через улицу. Дом до сих пор стоит заброшенный, никто не хочет в него заселяться. Дурная слава.       Он замолчал, словно собираясь с мыслями, а затем продолжил: — Семья для всех была странной. Мать его была помешана на вере, настоящая фанатичка. Ещё у Хидана была сестренка, маленькая совсем такая, лет пять ей было. Светлая девчушка. Она заболела — какая-то лихорадка, которую легко мог вылечить любой сельский медик. Но мать… она запретила врачам подходить. Сказала, что бог сам решит её судьбу. Таскала её по своим сектам, заставляла молиться сутками, пока девочка не сгорела за неделю.       Какаши сжал пальцы под столом. Он представил эту картину: безумные молитвы над умирающим ребенком. — Мать не выдержала, когда девочка умерла. Покончила с собой в ту же ночь, — Такеши отвел взгляд. — Хидан остался один. Совсем один в этом пустом доме.       Такеши замолчал, глядя на дрожащее пламя свечи. Его голос стал тише, приобретая горечь человека, который видел трагедию, но не смог её предотвратить. — Все помнят только резню, — хрипло продолжил старик. — Но я помню его другим. Он ведь бегал по соседям, стучал в каждую дверь, когда сестренка начала угасать. Мать тогда уже совсем рассудком тронулась, шептала про кару небесную, а Хидан… он был в отчаянии. Он просил, умолял помочь, позвать врача втайне от матери или дать лекарство.       Такеши тяжело вздохнул и сжал кулаки. — И все отворачивались. Кто-то боялся гнева его матери, кто-то не хотел связываться со «странной» семейкой. А когда деревня начала перестраиваться под курорт, всем и вовсе стало не до чужих проблем. На него смотрели как на пустое место. Он видел, как на глазах гибнет единственное существо, которое он любил, и видел, как мать медленно погружается в безумие, пока наконец не оборвала свою жизнь. Какаши слушал, и перед его глазами вставала картина: маленький мальчик, оставшийся в полной тишине и пустоте дома, пропитанного запахом смерти и бессилия. — Я видел, как этот парень становился монстром, — Такеши поднял взгляд на Какаши. — С каждым днем в нем умирало что-то человеческое. Он часами сидел на пороге, глядя на прохожих взглядом, от которого кровь стыла в жилах. А потом он нашел этих… последователей Джашина. Они дали его ярости имя и цель. Тот вечер, когда всё случилось, стал последней каплей. Деревня официально провозгласила себя "селением, забывшее войны". Все праздновали, гремела музыка, светились фонарики. А в доме Хидана было темно. Он просто вышел из тени. Первыми погибли те самые соседи, которые когда-то закрыли перед ним дверь, когда он просил за сестру. Он вырезал с какой-то жуткой благодарностью своему новому богу за то, что тот разрешил ему ненавидеть.       Такеши замолчал, и в комнате стало слышно, как тикают часы. — В ту ночь он перестал быть человеком. И, честно говоря, я не знаю, был ли у него шанс остаться им в таком месте, как наше.       Какаши кивнул. Картина была полной. — Спасибо за правду, Такеши-сан, — произнес Какаши, поднимаясь из-за стола.       Он вышел на улицу. Какаши чувствовал странную смесь холодной решимости и тяжести. Он направился к заброшенному дому — туда, где когда-то маленький мальчик безуспешно звал на помощь. Найти Дом Хидана не составило труда. Он возвышался над старыми кварталами — мрачное, тяжелое здание, которое казалось чужеродным на фоне новых светлых отелей. Занавешенные плотными шторами окна не пропускали свет. Никто в Югакурэ не решался снести его или войти внутрь: в деревне шепотом говорили, что если разрушить стены этого дома, Хидан почувствует это и вернется, чтобы закончить начатое. К удивлению Какаши, парадная дверь оказалась открытой, словно дом всё еще ждал своего хозяина. Внутри стоял тяжелый запах пыли и воска. Первое, что бросилось в глаза Копирующему ниндзя — обилие зеркал. Они были повсюду, но большинство из них были либо разбиты вдребезги, либо завешаны черной тканью. По углам стояли оплывшие огарки сотен свечей, напоминающие о безумных ритуалах, что проводились здесь когда-то. Какаши медленно прошел в глубину дома. В маленькой комнате время замерло, на стене всё еще висел детский рисунок. На нем детской рукой были изображены трое: мама, брат и сама девочка. Внизу неровными буквами была выведена надпись: «Я люблю маму и братика Хидана». Этот листок был единственным ярким пятном в проклятом доме. Следующая была комната матери. Это место больше напоминало келью оккультиста. Полки были забиты книгами по запрещенным ритуалам, а пол уставлен свечами. Какаши почувствовал здесь остатки тяжелой, темной энергии — именно здесь фанатизм окончательно подменил веру. На верху по всей видимости была комната Хидана: Здесь было на удивление пусто. Лишь пара сменных вещей и старая одежда шиноби. Когда Какаши переступил порог комнаты, он рывком поднял протектор. В душной, застоявшейся темноте вспыхнул багровый свет шарингана. Три томоэ начали стремительное вращение, выхватывая из пустоты то, что недоступно обычному человеческому глазу. Хатаке не просто осматривал мебель — он буквально «просеивал» пространство. Шаринган позволял ему видеть остаточные эманации чакры, которые, подобно невидимой пыли, оседают на вещах, к которым человек прикасался годами. Даже спустя столько лет в этом месте витал едва уловимый, тяжелый и холодный след. Какаши медленно вел взглядом по стенам и полу. В углу, за сломанным комодом, глаз зацепился за странное свечение. Там лежали старые бинты и плотная черная лента, которой, видимо, когда-то перевязывали рукоять оружия. Для обычного человека это был просто мусор, но в спектре шарингана эти вещи слабо мерцали грязным, тревожным оттенком — чакрой Хидана, впитавшейся в волокна ткани в моменты ярости или молитв. Он опустился на колено, не сводя багрового ока с находки. Нужно было действовать аккуратно: любая сильная посторонняя энергия могла стереть этот хрупкий след. Используя тончайшие манипуляции, он запечатал эти предметы в подготовленный свиток, стараясь сохранить каждый атом чужой энергии. Теперь у него был «отпечаток» души убийцы. Сделав это, Какаши резко опустил повязку. Глаз пульсировал от напряжения, по щеке снова покатилась горячая капля крови, но он был удовлетворен. Теперь, где бы Хидан ни находился, Шаринган узнает эту проклятую чакру из тысяч других.       Для миссии в Югакурэ этого было достаточно. Какаши в последний раз окинул взглядом руины чужого детства, поправил протектор и бесшумно покинул дом. Его ждал долгий путь обратно в Коноху. Он покинул Югакурэ, минуя центральные улицы. Его путь лежал через лесные тропы и каменистые перевалы. Какаши двигался в темпе, который выжал бы все силы из обычного шиноби, но он не чувствовал физической боли. В его голове, как заезженная пленка, прокручивались слова старика и тот детский рисунок на стене. Теперь образ Хидана перестал быть просто силуэтом в плаще Акацуки. Он стал живым, извращенным воплощением горя и одиночества, превращенного в безумие. Весь первый день пути Какаши не останавливался даже для того, чтобы попить. К вечеру второго дня на горизонте показались знакомые очертания ворот Конохи. Стражи на входе лишь коротко кивнули ему — вид Хатаке, запыленного, с осунувшимся лицом и неестественно прямым взглядом, не располагал к лишним вопросам. Он не пошел домой. Сначала — отчет. В кабинете Хокаге Цунаде, как обычно, была завалена бумагами. Когда дверь открылась и на пороге возник Какаши, она замерла, внимательно изучая его. — Ты вернулся раньше срока, — констатировала она, откладывая кисть. — Миссия с чаем выполнена? — Да. Груз доставлен, наниматель доволен, — Какаши положил на стол официальный отчет, написанный сухим, канцелярским языком. — Иди, Какаши, — наконец произнесла она. — Твой отчет принят.       Он коротко поклонился и вышел. Только оказавшись в своей квартире боль в левом глазу стала пульсирующей, невыносимой — казалось, раскаленная игла пронзает мозг насквозь. Шаринган, перегруженный долгими поисками остаточной чакры в доме Хидана, требовал платы. Мир перед глазами поплыл, звуки Конохи за окном превратились в глухой гул, и Какаши, не успев даже снять жилет, сполз по стене и провалился в тяжелое беспамятство. Он пришел в себя спустя несколько часов на холодном полу. Голова раскалывалась, но взгляд стал четче. Игнорируя слабость, он сложил печати. — Техника призыва!       В облаке дыма появился Паккун. Пес сразу навострил уши, оценив помятый вид хозяина. — Какаши, ты выглядишь так, будто тебя переехал караван, который ты сопровождал, — проворчал он, но в голосе слышалось беспокойство.       Вместо ответа Какаши достал свиток и распечатал те самые вещи из дома в Югакурэ. Комнату тут же наполнил едва уловимый, тяжелый запах старой крови, воска и чего-то едкого. Паккун подошел к вещам и глубоко втянул воздух. Его морда сморщилась. — Ну и дрянь... Запах застоявшийся, но след четкий. Это не просто пот, это чакра, пропитанная злобой. Я могу взять след, он ведет в сторону лесов Страны Огня. Паккун поднял глаза на Какаши. Он видел, как дрожат руки джонина и какой бледной стала его кожа под маской. — Слушай, Какаши. Ты на пределе. Тебе нужно поспать хотя бы сутки, иначе ты свалишься на полпути. Давай повременим? Этот тип никуда не денется с таким «ароматом».       Какаши медленно поднялся, опираясь на стол. Его единственный открытый глаз горел холодным, решительным огнем. — Нет времени, Паккун.       Он затянул подсумки, проверил запас кунаев и первым шагнул к окну. — Веди.       Паккун тяжело вздохнул, понимая, что спорить бесполезно, и выпрыгнул следом в ночную темноту. Охота на Хидана началась по-настоящему. Ночь превратилась в бесконечный марафон на грани обморока. Какаши двигался за Паккуном, как тень, подгоняемый лихорадочным желанием настигнуть врага. Пёс бежал быстро, прижав уши к голове, его нос постоянно дергался, улавливая молекулы той самой темной чакры, что сохранилась на вещах из Югакурэ. Лес сменялся пустошами, а воздух становился всё более сухим и колючим. Напряжение росло с каждым километром. Какаши чувствовал, как внутри всё сжимается: он был уверен, что они настигают цель. Его рука то и дело ложилась на рукоять куная, а Шаринган под повязкой пульсировал, готовый в любой момент открыться для последнего боя.Но постепенно пейзаж начал казаться пугающе знакомым. Скалы, выбеленные луной, кривые деревья, застывшие в безмолвном крике. Паккун резко затормозил, подняв столб пыли. Он стоял на краю того самого каменного плато. — Какаши... — голос пса звучал глухо и виновато. — След обрывается. Прямо здесь.       Хатаке замер, не веря своим ушам. Он огляделся. Это была та самая точка обмена. То самое место, где погиб Рэй. Паккун привел его по старому следу чакры — Хидан не возвращался сюда после битвы, просто энергия, которую Какаши собрал в его доме, была идентична той, что пропитала эти камни в день убийства. — Ищи еще! — хрипло приказал Какаши. Его голос сорвался. — Он не мог просто исчезнуть!       Паккун снова и снова кружил по плато, зарываясь носом в расщелины, скуля от напряжения. Но магии не случилось. — Нет ничего, Какаши. Только старая кровь. Ветер всё стер. Тот след из дома... он просто привел нас к началу.       Какаши стоял посреди пустого плато, тяжело дыша. Это был тупик. Он проделал весь этот путь, выжал из себя последние капли сил, надеясь на чудо, но кольцо замкнулось там, где всё началось. Дорога обратно в Коноху была похожа на затяжной кошмар. Какаши шел механически, его шатало от истощения. Когда он наконец вошел в ворота деревни, солнце стояло в зените, безжалостно обжигая его воспаленные глаза. Он шел по улицам Конохи, не видя никого вокруг. Люди расступались, чувствуя исходящую от него тяжелую ауру поражения и ярости. Он вернулся ни с чем. Живой, но опустошенный, он нес в свитке лишь запах мертвого прошлого.       Семь месяцев превратились в бесконечный, выматывающий цикл. Какаши стал похож на тень самого себя: его движения стали еще более скупыми, а взгляд — холодным и отрешенным. Он брал миссию за миссией, едва возвращаясь в Коноху, чтобы пополнить запасы и сдать отчеты. Но это была лишь ширма. Каждую свободную минуту, каждый переход между странами он тратил на сбор крупиц информации. Он проверял любые, даже самые абсурдные слухи о «бессмертном человеке» или «странных ритуалах». Он прочесывал злачные места в Стране Мороза, надеясь на случайный след, неделями выслеживал подозрительных торговцев, которые могли снабжать Акацуки провизией. Платил информаторам на черных рынках, но те лишь разводили руками или подсовывали ложные наводки, заставляя его тратить драгоценное время на пустышки.       Это была бесконечная беготня по кругу. Каждый раз, когда Паккун брал слабый след, он приводил либо к заброшенным кострищам, остывшим еще месяц назад, либо к мелким бандитам, подражающим стилю Акацуки. Хидан словно растворился в мировом хаосе, не оставляя после себя ничего, кроме кровавых воспоминаний в голове Хатаке. Ночные кошмары стали его постоянными спутниками. Стоило Какаши на мгновение закрыть глаза в коротких перерывах между миссиями, как он снова видел тесную комнату в Югакурэ, детский рисунок и слышал издевательский смех Хидана. Семь месяцев он жил на пределе возможностей, изнашивая свое тело и дух. Цунаде видела это. Она молча подписывала его новые приказы, видя, как лучший джонин деревни медленно превращается в цепного пса, идущего по ложному следу. Но за все эти семь месяцев он не нашел ничего. Ровным счетом ничего. Мир был слишком велик, а его враг слишком осторожен. Какаши возвращался в Коноху после очередной пустой вылазки, и каждый раз ворота деревни казались ему не защитой, а стенами клетки. Постоянная, изнуряющая боль в левом глазу стала для Какаши привычным фоном жизни, как шум дождя или биение сердца. Но в последние недели она превратилась в пульсирующее клеймо. Каждый раз, когда он использовал чакру, глазницу словно прошивало раскаленной проволокой, а зрение затягивало багровой пеленой.       В кабинете Хокаге повисла тяжелая тишина. Цунаде, сцепив пальцы в замок, смотрела на Хатаке с нескрываемым гневом и тревогой. Перед ней лежал очередной запрос Какаши на миссию в приграничные районы. — Хватит, Какаши, — отрезала она, отодвигая свиток. — Я не подпишу ни одной бумаги. Ты не в том состоянии, чтобы сражаться. Ты даже стоишь сейчас неровно, потому что тебя ведет в сторону от боли. — Госпожа Пятая, я в порядке, — Какаши привычно прищурил правый глаз, пытаясь изобразить свою фирменную расслабленную улыбку, но маска лишь подчеркнула его мертвенную бледность. — Просто немного не выспался. — Не лги мне! — Цунаде ударила кулаком по столу. — Твой Шаринган выжигает тебя изнутри. Семь месяцев ты носишься по миру как одержимый. Ты идешь в госпиталь. Сейчас же. Шизуне будет ждать тебя, я лично распоряжусь подготовить палату для обследования.       Какаши издал тихий смешок, хотя каждое движение челюсти отдавалось вспышкой боли в виске. — В госпиталь? Там слишком скучно, и Шизуне-сан заставит меня пить эти горькие отвары... Может, в следующий раз? Я лучше прогуляюсь и почитаю книгу на свежем воздухе.       Цунаде не ответила на шутку. Её взгляд был тяжелым, как гранит. Она знала, что за этим показным легкомыслием скрывается человек, который находится в шаге от полного истощения. — Это не просьба, Какаши. Это приказ Хокаге, — тихо и жестко произнесла она.       Хатаке замер. Он еще секунду смотрел в окно, на плывущие облака, а затем медленно опустил голову. Сопротивляться больше не было смысла. Его тело, казавшееся чужим и тяжелым, кричало о пощаде. Внутри, в той части сознания, которую он не открывал никому, Какаши признал: она права. Если он сейчас не остановится, он просто ослепнет или умрет раньше, чем найдет Хидана. Ему нужна была хотя бы неделя тишины. Всего одна неделя, чтобы восстановить силы и унять пожар в глазу. — Хорошо, — едва слышно произнес он, разворачиваясь к выходу. — Неделя отдыха. Но только одна.

***

      Какаши столкнулся с Ямато в коридоре резиденции, когда только-только покинул кабинет Хокаге. Они не общались очень давно, и эта пауза в семь месяцев сейчас казалась почти осязаемой. Ямато замер, и его взгляд, обычно профессионально-сдержанный, мгновенно наполнился неприкрытым сочувствием. Он смотрел на Какаши и видел не легендарного копирующего ниндзя, а тень человека. Изможденное лицо, потухший взгляд и эта болезненная худоба — Ямато слишком хорошо понимал, что это результат не только тяжелых миссий. Это чувство вины, как яд, медленно разъедало Какаши изнутри. Семь месяцев Хатаке пытался сбежать от самого себя, пропадая в опасных вылазках, лишь бы не оставаться в тишине, где голос погибшего сокомандника звучал особенно громко. Ямато стало по-человечески жалко семпая. Он видел, что тот находится на грани, за которой шиноби просто ломаются навсегда. — Какаши-семпай, — мягко произнес Ямато, делая шаг навстречу. — Я слышал, Цунаде-сама всё-таки заставила вас взять паузу. И это правильно.       Он на мгновение замолчал, подбирая слова, чтобы не задеть гордость старшего товарища. Ему отчаянно хотелось вытащить его из этого кокона самобичевания, хотя бы на один вечер. — Мы сегодня собираемся в «Якинину». Почти все наши будут там: Югао, Генма, Гай... Асума с Куренай тоже обещали подойти. Приходите и вы. Не как джонин, не как командир, а просто... к друзьям. Посидим, вспомним что-нибудь хорошее. Нам всем не хватает вас живого, Какаши.       Ямато смотрел на него с надеждой. Он хотел напомнить Какаши, что, несмотря на потерю Рэя, у него всё еще остались люди, которым он дорог. Какаши не стал спрашивать, кто еще там будет, не стал уточнять детали. Он просто смотрел на Ямато и видел в его глазах искреннюю тревогу за свою жизнь. Постоянная боль в глазу и тяжесть в груди на мгновение отступили перед этим простым человеческим жестом. Он понял, что бежать дальше некуда, да и сил на это больше нет. — Хорошо, Ямато, — негромко ответил Какаши, едва заметно кивнув. — Спасибо. Я загляну вечером.       Ямато облегченно выдохнул и слегка сжал плечо семпая, прежде чем пойти дальше. Какаши проводил его взглядом и медленно пошел к выходу из резиденции. Впервые за семь месяцев у него была миссия, не связанная с кровью и поиском убийцы — миссия просто побыть среди живых.       Вечер в кафе был в самом разгаре, когда дверь скрипнула и на пороге возник Какаши. Шум голосов, звон бокалов и смех на мгновение стихли, словно кто-то нажал на паузу. Какаши остановился, обводя взглядом собравшихся. За большим сдвинутым столом сидели все: Гай что-то бурно доказывал Генме, Асума выпускал колечко дыма, Куренай смеялась, а Югао и Ямато о чем-то тихо переговаривались. В теплом свете ламп они казались ему другими — какими-то слишком яркими, живыми, почти незнакомыми. За те семь месяцев, что он провел в пыли дорог, он будто разучился воспринимать мирную жизнь. Друзья казались ему изменившимися, хотя, скорее всего, это он сам отвык от тепла человеческого круга. За столом воцарилась неловкая тишина. Лица друзей вытянулись в изумлении. Они привыкли видеть его мельком — как тень, проскальзывающую по крышам, или как сухое имя в списках дежурств. Никто по-настоящему не верил, что Какаши придет. Первым опомнился Гай. Он вскочил, едва не опрокинув стул. — Какаши! Мой вечный соперник! — его голос прозвучал тише обычного, в нем не было привычного напора, только странная, надтреснутая радость.       Остальные переглянулись. Югао отвела взгляд, Генма замер с сенбоном во рту. Они явно не знали, как себя вести: стоит ли выражать соболезнования по поводу Рэя, нужно ли спрашивать о здоровье или лучше сделать вид, что ничего не случилось? Воздух в кафе стал густым от невысказанных слов и коллективного чувства вины за то, что они здесь празднуют жизнь, пока Какаши тонет в трауре. Но Ямато быстро сориентировался. Он отодвинул свободный стул рядом с собой. — Семпай, мы уже начали думать, что вы заблудились на «дороге жизни», — мягко пошутил он, подавая знак официанту.       Напряжение начало медленно спадать. Асума кивнул ему, как старому другу, Куренай тепло улыбнулась. Несмотря на первоначальный шок и неловкость, в их глазах читалась искренняя, неприкрытая радость. Для них его приход был знаком — возможно, самый сильный из них начал потихоньку возвращаться к свету. Какаши медленно прошел к столу и сел. Боль в глазу всё еще напоминала о себе, но здесь, в окружении своих, она впервые за долгое время показалась терпимой.       Какаши сидел за столом, и его взгляд, обострившийся за месяцы одиночных миссий, невольно подмечал каждую деталь. Югао изменилась сильнее всех. Она отрастила густую челку, которая раньше частично скрывала её вечно печальные глаза, а привычные распущенные волосы собрала в тугой высокий хвост. Но больше всего Какаши поразило не это. Югао сидела совсем близко к Ямато, почти плечом к плечу, и под столом, скрытая скатертью, её ладонь уверенно покоилась в руке Ямато. Это безмолвное единство двух людей, переживших общее горе, кольнуло Какаши где-то под ребрами. Генма же остался верен себе — он всё так же лениво жевал неизменный сенбон, прищурившись на дым сигареты Асумы, будто и не было этих семи месяцев тишины. В какой-то момент Какаши почувствовал, как за столом образовалась пустота. Место, где обычно сидел Рэй, жгло глаза своей чистотой. И рядом не было её. Сакура.       После похорон Рэя их отношения превратились в пепелище. Цунаде, видя, как девочку ломает от горя, запретила Какаши даже приближаться к ней. Для Сакуры он стал олицетворением её потери, триггером, который вызывал лишь вспышки неконтролируемой ярости и боли. Какаши знал, что она ненавидит его всем сердцем — за то, что он был там, за то, что выжил, за то, что не уберег. Он помнил, как её посадили под домашний арест, чтобы она не совершила необдуманных поступков в своем отчаянии. Слова уже были на кончике языка. Какаши почти разомкнул губы, чтобы спросить: «А как Сакура?», но в последний момент железным усилием воли заставил себя замолчать. Он вовремя перехватил предостерегающий взгляд Ямато. Тот смотрел на него так, будто читал мысли, и в этом взгляде была ясная просьба: «Не надо, семпай. Не здесь и не сейчас». Какаши понял — любой вопрос о Сакуре разрушит ту хрупкую атмосферу мира, которую друзья пытались создать для него в этот вечер. Он просто взял чашку с чаем и сделал глоток, глядя в темную поверхность жидкости. Промолчал.       Вечер продолжался, и гул голосов в кафе стал чуть громче. Какаши уже начал привыкать к ритму беседы, как вдруг входная дверь распахнулась с коротким, уверенным стуком. На пороге появилась Анко. По её хищной улыбке и горящему взгляду было ясно: её оповестили о возвращении Хатаке заранее, и она пришла сюда с конкретной целью. Она не стала размениваться на общие приветствия со всем столом. Окинув компанию быстрым взглядом, Анко уверенно направилась к Какаши и бесцеремонно втиснулась рядом с ним, заставив Генму немного потесниться. — Ну надо же, какие люди выползли на свет, — промурлыкала она, обдав его запахом пряного данго и саке. — Семь месяцев в бегах, Хатаке. Ты хоть помнишь, как выглядят живые женщины, а не только свитки с отчетами?       Какаши хотел было ответить в своем привычном ироничном стиле, но слова застряли в горле. Пока Гай и Асума отвлеклись на очередной спор, а Ямато разливал чай, Анко, сохраняя на лице маску беззаботной болтовни, медленно опустила руку под стол. Её ладонь уверенно легла ему между ног, выше колена, и властным, недвусмысленным жестом сжала ткань его брюк. Это было сделано так дерзко и скрытно, что со стороны казалось, будто она просто близко сидит. Но Какаши почувствовал, как по спине пробежал ток, а сердце, привыкшее к ритму боя, пропустило удар. Анко явно намекала, что за время его отсутствия её терпение лопнуло и «дружеских посиделок» ей сегодня будет мало. Она продолжала улыбаться друзьям и даже что-то ответила Югао, но её пальцы под столом продолжали медленно и дразняще двигаться, напоминая Какаши, что мирная жизнь — это не только тишина, но и страсть, о которой он почти забыл. Какаши замер, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, хотя единственный открытый глаз предательски сузился. Он понял, что спокойно допить чай ему сегодня вряд ли удастся.       Когда шум кафе остался позади, а прохладный ночной воздух немного протрезвил мысли, они оказались в квартире Какаши. Здесь царила тишина и полумрак, к которым Хатаке так привык за последние месяцы, но Анко бесцеремонно нарушила это одиночество. Она сбросила свой плащ прямо на пол и, по-хозяйски устроившись на диване, откупорила бутылку саке, которую ловко прихватила со стола в «Якинину». Сделав несколько глотков прямо из горлышка, она прищурилась, глядя на Какаши. В её глазах плясали опасные огоньки — смесь застарелой обиды за его долгое отсутствие и жгучего желания. — Ты слишком долго был мертвецом, Какаши, — хрипло произнесла она, отставляя бутылку в сторону. — Пора возвращать тебя в мир живых.       Она притянула его к себе за жилет и, когда он сел, уверенно перекинула ноги через его бедра, усаживаясь сверху. Анко прижалась к нему всем телом, чувствуя, как напряжены его мышцы. Её пальцы впились в его плечи, а губы, пахнущие терпким рисом и саке, накрыли его губы в требовательном, жадном поцелуе. Она целовала его так, словно хотела выжечь из него всю горечь последних семи месяцев, все воспоминания о Югакурэ и пыльных дорогах. Какаши почувствовал, как его собственное самообладание, которое он так долго выстраивал как крепость, начинает рушиться под её напором. Руки сами собой легли на её талию, притягивая ближе. В этот момент Какаши не искал близости или романтики. Ему нужно было нечто более примитивное и сильное — способ заглушить ту невыносимую пустоту, которая выжигала его изнутри последние семь месяцев. Когда Анко сорвала с них остатки одежды и её кожа коснулась его, Какаши почувствовал, как реальность наконец-то обретает плотность. Его руки, привыкшие к холодному металлу кунаев, теперь сжимали её тело, жадно ища тепла. Он касался её, чувствовал её дыхание на своей шее и ритм её сердца, и это было единственным, что помогало ему не думать. Ему нужно было просто забыться. Утонуть в этом моменте, в чужой страсти, в резких движениях, чтобы в голове не осталось ни одной мысли о долге, о смерти Рэя или о несправедливости мира. Анко, словно чувствуя его отчаяние, действовала уверенно и властно. Когда она отодвинув своё нижнее белье, опустилась сверху, Какаши закрыл глаза. В этот миг всё его существование сузилось до этой комнаты и этого ощущения. Боль в Шарингане, чувство вины, бесконечные поиски — всё это отступило, растворяясь в горячей, живой пульсации момента. На эту ночь Анко стала для него единственным якорем, удерживающим на плаву, и единственным лекарством, способным на время усыпить его личных демонов. Какаши рывком перевернул её, заставляя опереться на колени, и вошел сзади, одним резким движением обрывая остатки собственного самообладания. Они продолжали, и этот ритм был далек от нежности — он был яростным, почти отчаянным. Когда всё закончилось и тяжелое дыхание начало медленно выравниваться, Какаши остался лежать в темноте, глядя в потолок. Физическая усталость наконец-то принесла с собой некое подобие покоя — пустого и холодного, но лишенного той острой боли, что мучила его последние месяцы.       Когда Какаши открыл глаза, в комнате уже было светло. Первым делом он по привычке прислушался, но в квартире стояла идеальная, почти стерильная тишина. Постель рядом с ним была пуста и уже успела остыть. Анко ушла.       Она всегда так делала — исчезала на рассвете, пока он еще находился в глубоком, тяжелом сне. Какаши ловил себя на мысли, что ему это в ней нравится. Никаких неловких утренних разговоров, никаких выяснений отношений или попыток придать их связи какой-то лишний смысл. Она забирала с собой свою необузданную энергию, оставляя ему лишь помятые простыни и едва уловимый запах пряностей. Такой была их негласная договоренность: ночь принадлежала им обоим, но утро каждый встречал наедине с собой. Правда, случались исключения. Иногда, если ночью саке лилось слишком вольно и Анко перебирала лишнего, она оставалась дольше. В такие дни он просыпался от её ворчания на яркий свет или от того, что она бесцеремонно стягивала с него одеяло, требуя завтрак. В этом тоже было свое очарование, но сегодня был не тот случай. Сегодня она оставила его в покое, давая возможность насладиться первым днем заслуженного отпуска. Какаши сел на кровати и провел рукой по лицу. Боль, которая на время отступила в кафе и в объятиях Анко, вернулась с сокрушительной силой, стоило Какаши остаться одному в утренней тишине. Это был не просто зуд или жжение — казалось, что Шаринган превратился в раскаленный уголь, который медленно выжигает глазницу, пробираясь к самому мозгу. Он сидел на краю кровати, сжимая голову руками, и в этот момент к нему пришло горькое осознание. Все эти месяцы он двигался лишь на чистом адреналине, подпитываемом яростью и жаждой мести. Он игнорировал пределы своего тела, считая себя неуязвимым инструментом, пока этот инструмент не начал ломаться. Дав себе короткую «слабину» в виде вечера с друзьями и ночи с Анко, он сорвал предохранитель. Адреналин схлынул, оставив его один на один с чудовищным истощением. «Цунаде была права... — пронеслось в голове. — Сил больше нет».       Какаши поднялся, пошатываясь, как пьяный. Его мутило, а зрение в правом глазу начало двоиться. Он накинул жилет и вышел на улицу, двигаясь к госпиталю почти по инерции. Коноха вокруг него превратилась в размытое пятно звуков и красок. Он не видел лиц прохожих, не слышал приветствий — все его существование сузилось до следующего шага. Когда он наконец переступил порог госпиталя, Шизуне как раз стояла у регистратуры со стопкой медицинских карт. Увидев Хатаке, она побледнела: он был серым, с мертвенно-бледными губами, а из-под его повязки на щеку медленно стекала свежая, яркая струйка крови. — Какаши-сан! — вскрикнула она, бросая бумаги и бросаясь к нему. Он попытался что-то ответить, возможно, очередную шутку, но язык не слушался. Мир окончательно перевернулся, пол ушел из-под ног, и Какаши просто рухнул в темноту, прямо в руки подбежавших медиков. Его личная война была поставлена на паузу самой природой.       Когда сознание начало возвращаться, Какаши первым делом ощутил абсолютную, звенящую тишину. Тело казалось неестественно легким, почти невесомым, и на мгновение ему почудилось, что он всё-таки пересек черту и наконец-то встретился с Рэем. Но знакомый запах антисептиков и далекий шум больничного коридора вернули его в реальность.       Он был жив.       Боль в глазу, которая раньше казалась раскаленным клеймом, теперь сменилась тупой, сонной тяжестью. Левая сторона лица была плотно закрыта стерильной повязкой. Какаши лежал неподвижно, пока не почувствовал легкое прикосновение прохладных пальцев. Кто-то осторожно, почти невесомо начал снимать бинты. Затем пришло тепло. Мягкое, ровное сияние медицинской чакры коснулось века, проникая глубоко внутрь, успокаивая воспаленные нервы. Это было похоже на то, как если бы в разгар лесного пожара пролился тихий летний дождь. Какаши медленно открыл правый глаз и замер. Прямо перед ним, в свете лечебной техники, он увидел лицо Сакуры. Она сильно изменилась за эти месяцы: осунулась, стала пугающе худой, а в чертах лица появилась какая-то взрослая, суровая уверенность. Какаши невольно напрягся, ожидая чего угодно — холодного взгляда, крика, вспышки ненависти или того самого скандала, от которого его пыталась уберечь Цунаде. Ведь он был для неё тем, кто не уберег самое дорогое. Но Сакура даже не посмотрела ему в глаза. Её взгляд был прикован к его ране, сосредоточен исключительно на потоках чакры. На её лице не отразилось ни единой эмоции: ни гнева, ни жалости, ни тепла. Она молча делала свое дело, сосредоточенно и профессионально, словно перед ней лежал не ненавистный человек, а рядовой пациент, нуждающийся в помощи. Эта тишина была громче любого крика — она просто лечила его, игнорируя всё то, что стояло между ними. Какаши смотрел на неё, и в горле стоял комок. Сотни вопросов — «Как ты?», «Простишь ли когда-нибудь?», «Как ты справляешься с этой пустотой?» — бились в его сознании, но он не осмелился произнести ни слова. Он понимал, что сейчас любое его слово может разрушить этот хрупкий, почти профессиональный мир, который она выстроила вокруг себя, чтобы просто продолжать дышать. Он лишь молча наблюдал за тем, как её тонкие пальцы уверенно направляют потоки зеленой чакры в его измученный глаз. Тепло её магии было единственным, что сейчас связывало их, и Хатаке боялся спугнуть это ощущение. Сакура закончила процедуру так же размеренно, как и начала. Она аккуратно закрепила новую чистую повязку, проверив плотность прилегания бинта. Лишь когда инструменты были убраны в лоток, она, наконец, выпрямилась. Она по-прежнему не искала его взгляда, глядя куда-то в сторону окна. — Я зайду позже, — коротко и бесцветно бросила она.       Фраза прозвучала сухо, почти механически, лишенная всякой личной окраски. Это был голос медика, выполняющего протокол. Прежде чем Какаши успел хотя бы кивнуть, она развернулась и бесшумно вышла из палаты, оставив после себя лишь слабый запах лекарственных трав. Как только дверь закрылась, тяжесть в голове вернулась, но уже не острая, а убаюкивающая. Изнеможденный организм, получив порцию исцеляющей энергии, взял свое. Какаши закрыл глаз и снова провалился в глубокий, безмятежный сон — первый за долгое время сон без кошмаров о Хидане.