Глава 22. Кровосток.

Ты говоришь я демон — так и есть

Со мною не видать тебе удачи

Но так и мое дело зло и месть

Для демона не может быть иначе.

Чем я заслужил судьбу несчастного изгоя?!

Постоянно доставать себя вопросом: Кто Я?!!

Мысли, что я демон, часто выжить помогали.

Люди же повсюду так меня и называли.

      Девятилетний Хидан сидел на холодном полу в прихожей, стараясь дышать как можно тише. Из комнаты доносился монотонный, сухой шепот. Мать молилась. Она делала это часами, сутками, прерываясь лишь на короткий, тревожный сон. Перед ней не было красивого алтаря — только грубо выцарапанные знаки на стене и огарки дешевых свечей. С тех пор как отец, шиноби этой деревни, не вернулся с задания, время для неё зациклилось в бесконечном покаянии. Хидан осторожно заглянул в комнату. Мать обернулась. Её взгляд, пустой и воспаленный от бессонницы, замер на его лице. Она вздрогнула, и в её глазах промелькнула не любовь, а жгучая, почти осязаемая ненависть. — Уйди, — прошипела она, вцепившись пальцами в свои четки. — Сгинь с глаз моих.       Она не могла на него смотреть. Хидан был живым напоминанием о человеке, который «бросил» её, выбрав долг шиноби вместо жизни с ней. Тот же разворот плеч, тот же дерзкий взгляд, те же пепельные волосы. Каждая черта лица мальчика была для неё солью на ране. Она видела в сыне не ребенка, а призрак человека, который принес в их дом смерть. — Мам, Хана плачет... — тихо сказал Хидан, кивнув в сторону угла, где на старом футоне копошилась его пятилетняя сестра. — Пусть плачет! — выкрикнула мать, и её голос сорвался на хрип. — Боль очищает душу. Мы все должны страдать, чтобы искупить слабость твоего отца. Он был грешником, он верил в сталь, а не в вечность!       Маленькая Хана, услышав крик, затихла и сжалась в комок. Хидан подошел к сестре и закрыл её собой. Он привык, что для матери его не существует, пока он не напоминает ей об отце своим присутствием. Он был для неё воплощением её горя и разочарования. — Пойдем, — шепнул Хидан сестре, помогая ей встать. — Нам здесь нельзя находиться.       Он вывел Хану на крыльцо, в доме за их спинами снова послышался шепот: мать вернулась к своим молитвам, вымаливая прощение у богов, которых сама же и выдумала из своего безумия. Голодный желудок скрутило спазмом, а в груди поселилась холодная пустота. Они вышли на улицу. Хидан постучал в дверь к ближайшим соседям — тем, кто когда-то улыбался его отцу. За дверью послышались шаги, звук засова, а затем — тишина. Им не открыли. Ни в первом доме, ни во втором. Люди в Югакурэ не хотели иметь дел с семьей «сумасшедшей вдовы». Они дошли до края улицы, где стоял добротный дом с ухоженным садом. Там, прямо на траве, сидела девочка примерно одного возраста с Хиданом. Она выглядела иначе: чистая одежда, аккуратная прическа и взгляд, в котором не было привычной для этих мест настороженности. Она была не из семьи шиноби — просто приехала на лето к дедушке с бабушкой. Девочка подняла голову от своих игрушек и с любопытством уставилась на взъерошенного мальчика и его маленькую сестру. — Привет, — сказала она просто. — Вы в прятки играете?       Хидан замер, не зная, что ответить. Он привык к косым взглядам, а не к простому «привет». — Мы… мы просто гуляем, — буркнул он, загораживая Хану. — Я Ами, — улыбнулась девочка. — А почему твоя сестра такая грустная?       Хана, не выдержав, тихо пискнула: — Мы кушать хотим.       Ами округлила глаза, на мгновение задумалась, а потом вскочила. — Подождите тут! Только тихо, а то бабушка ворчать будет, что я конфеты таскаю.       Она юркнула в дом и через пару минут вернулась, прижимая к груди сверток. Внутри оказались еще теплые лепешки и кусок вяленого мяса. Она протянула еду Хидану, и тот, забыв о гордости, схватил сверток. — Спасибо, — выдохнул он, быстро отдавая большую часть Хане. — Приходите завтра, — шепнула Ами, хитро подмигнув. — Бабушка завтра пирог печет.        Ами осталась в памяти Хидана самым ярким воспоминанием. Девочка исчезла так же внезапно, как и появилась: когда он пришел к тому дому на следующий день, ставни были закрыты, а двор пуст. Она уехала к себе в большой город, навсегда оставив Хидана в серой сырости Югакурэ. Дома ничего не менялось. Мать превратилась в тень, одержимую божественным искуплением. Она почти не спала, её колени покрылись мозолями от вечного стояния на камне. Стоило Хидану войти в комнату, как её шепот обрывался, и она смотрела на него с такой смесью боли и отвращения, будто видела перед собой восставшего из могилы мужа. Хидан нашел спасение в Академии шиноби. Там он научился ставить силки и выслеживать дичь в лесах за чертой поселения. Теперь он приносил домой не объедки, а лесных птиц и кроликов. Но беда пришла оттуда, откуда он не ждал. Хана, его маленькая Хана, которая была единственным живым существом, любившим его, слегла с тяжелой лихорадкой. Её кожа стала прозрачной, а дыхание — свистящим. — Ей нужен врач, — твердил Хидан, тряся мать за плечи. — В госпиталь, или я сам приведу медика! Мать оттолкнула его с неожиданной силой. Её глаза блестели безумным огнем. — Врачи — это гордецы, думающие, что они сильнее воли небес! — выкрикнула она. — Твоя сестра страдает, потому что в ней течет кровь грешника! Только молитва и очищение спасут её.       Вместо того чтобы дать девочке лекарство, мать начала таскать изможденную Хану по подвалам, где собирались такие же фанатики. В удушливом дыму благовоний, под крики и стоны «верующих», пятилетний ребенок угасал на глазах. Мать заставляла её часами сидеть на холодных камнях, утверждая, что болезнь — это «выходящая из тела скверна».       Ярость внутри Хидана росла, превращаясь в холодное, острое лезвие. Он видел, как молитвы матери не приносят ничего, кроме боли. Он видел, как бог, которому она поклонялась, медленно убивает его сестру. Лихорадка сжигала девочку, но мать не подпускала к ней лекарей. Вместо лекарств она использовала молитвы и ритуальные омовения. Состояние матери стремительно ухудшалось — она начала слышать голоса, которые нашептывали ей страшные условия сделки с небесами. В ту ночь дом в Югакурэ превратился в ловушку, пропахшую воском и лихорадочным потом. Хидан проснулся не от шума, а от того самого чувства опасности, о котором отец рассказывал ему перед своей последней миссией. В темноте спальни он увидел силуэт матери — она стояла в дверном проеме, и свет луны бликовал на длинном кухонном ноже. — Грешная кровь должна быть пролита, чтобы спасти невинную душу, — её голос был лишен эмоций, плоский и монотонный.       Она бросилась на него с пугающей для её истощенного тела силой. Хидан едва успел скатиться с кровати, когда лезвие с глухим стуком вонзилось в матрас там, где секунду назад была его голова. Девятилетний мальчик вжался в угол, задыхаясь от ужаса. — Мама, остановись! Это я! — закричал он, но она его не слышала.       Она обернулась, её волосы растрепались, а глаза горели фанатичным огнем. Она видела в нем не сына, а демона, из-за которого её дочь медленно умирала в соседней комнате. Она наотмашь полоснула ножом, зацепив плечо Хидана. Резкая боль обожгла кожу, и в этот момент внутри мальчика что-то надломилось. Ужас сменился животной, первобытной яростью. Когда она замахнулась снова, Хидан не стал убегать. Он нырнул ей под руку, как его учил отец, и перехватил запястье. Они сцепились в тесном пространстве комнаты, опрокидывая стулья и разбивая кувшины с водой. Мать была сильнее, она навалилась на него всем весом, пытаясь прижать острие ножа к его горлу. — Ты — проклятие этого дома! — хрипела она, брызгая слюной ему в лицо.       Хидан уперся ногами в её живот и со всей силы оттолкнул. Она отлетела к стене, на мгновение дезориентированная, и выронила нож. Хидан оказался быстрее. Его маленькие пальцы сомкнулись на рукояти. Когда мать снова бросилась на него, протягивая руки, чтобы задушить, он просто выставил лезвие вперед. Удар пришелся точно под ребра. Мать замерла, её глаза широко распахнулись, а рот беззвучно открылся в попытке вдохнуть. Она медленно опустилась на колени, всё еще пытаясь дотянуться до его лица, но силы покидали её. Хидан не отпускал нож, пока она не рухнула на пол, заливая доски темной кровью. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым хрипом умирающей женщины. Хидан стоял над ней, весь в крови той, кто дала ему жизнь. Он смотрел на свои руки и понимал: молитвы не помогли ей, а его навыки шиноби — помогли. В ту минуту он впервые осознал, что кровь и смерть — это единственное, что имеет смысл. Хидан стоял в тишине, которую нарушал лишь тикающий маятник часов и его собственное, рваное дыхание. Нож выпал из ослабевших пальцев, с глухим стуком ударившись о залитый кровью пол. Тело матери у его ног уже не шевелилось, превратившись в бесформенную груду тряпья, но мальчик не чувствовал облегчения. Он повернулся к двери. Внизу на первом этаже, за тонкой стеной, в спальне, было слишком тихо. Хидан сделал шаг, потом другой. Ноги были ватными, а каждый вздох обжигал легкие, словно он глотал битое стекло. Он толкнул дверь. Она подалась с жалобным скрипом, открывая вид на комнату, пропитанную запахом болезни, прокисших лекарственных трав и ладана. На узкой кровати, утопая в ворохе несвежих простыней, лежала сестренка. Хидан подошел ближе, надеясь услышать хотя бы слабый хрип, хотя бы свист натруженного дыхания. — Эй... — прошептал он, и его голос сорвался, превратившись в жалкий писк. — Проснись. Мама больше не придет. Я... я всё решил.       Он протянул дрожащую руку и коснулся её щеки. Кожа была не горячей от лихорадки, а пугающе, невыносимо холодной. Девочка лежала, глядя в потолок остекленевшими глазами, в которых навсегда застыл немой вопрос. Её крошечные кулачки были сжаты так крепко, словно в последние секунды жизни она пыталась удержаться за этот мир, который так жестоко её предал. Девятилетний мальчик рухнул на колени перед кроватью. Он завыл — не как ребенок, а как раненый зверь, у которого вырвали сердце. Он убил мать, он совершил самый страшный грех, на который способен человек, ради того, чтобы спасти её — свою маленькую сестру, единственное существо, которое любило его безусловно. Но он опоздал. Хидан уткнулся лицом в её ледяную ладонь, пачкая светлую простыню кровью матери, всё еще оставшейся на его щеках. В этот момент внутри него что-то окончательно раскололось. Та надежда, та детская мечта стать ниндзя и защищать близких, рассыпалась в прах. Он понял: боги, которым молилась мать, не слышат. Мир, в котором умирают невинные, пока соседи спят за стеной, не заслуживает пощады. Хидан поднял голову. Слезы высохли, оставив на лице грязные разводы. Он посмотрел на сестру в последний раз и медленно поднялся. Его взгляд стал пустым и стеклянным, как у покойника. Он вернулся в комнату матери. Действуя механически, он затянул петлю на балке. Его маленькие руки работали с пугающей четкостью. Когда он выбил стул из-под уже мертвого тела, он даже не вздрогнул.       Восемь лет в пустом доме превратили Хидана в живой памятник безумию. С девяти до семнадцати он жил среди призраков: шторы в доме никогда не открывались, а в комнатах до сих пор стоял едва уловимый, въевшийся в доски пола запах гнили и старого ладана. Он не ушел из деревни сразу. Напротив, он с маниакальным упорством пошел по стопам отца — окончил Академию ниндзя. Но если другие дети мечтали о славе или защите близких, Хидан искал в техниках шиноби только одно: способ причинять боль эффективнее. Он стал шиноби Югакурэ, выполнял миссии, носил протектор с тремя волнами, но за его пустой улыбкой скрывалась бездна. Постепенно Хидан нашел то, что заполнило его внутреннюю пустоту — культ Джашина. Он стал первым, на ком успешно сработала техника бессмертия этого культа, полученная через кровавые эксперименты и многочисленные жертвы. Окончательный надлом произошел, когда правительство Югакурэ объявило о разоружении. Деревня, которая должна была быть оплотом воинов, решила стать «туристическим раем». Для Хидана, который восемь лет вскармливал свою ярость и оттачивал искусство убийства, это стало личным оскорблением. Видеть, как на улицах, где умирала его семья, теперь смеются туристы и строятся отели, было невыносимо.

***

      Он сидел на пороге своего дома, медленно и ритмично проводя точильным камнем по лезвию огромной трехлезвийной косы. Скрежет металла разрывал праздничную тишину деревни. Сегодня в Югакурэ был «великий день» — официальное провозглашение поселения мирным курортом. Шиноби больше не были нужны. Все вокруг смеялись, украшали улицы цветами и праздновали свое превращение в беззащитных овец. — Привет! Ого, какая штука...       Хидан замер. Он привык, что люди переходят на другую сторону улицы, завидев его пепельные волосы и безумный взгляд. Он поднял глаза. Перед ним стояла девушка. В её чертах промелькнуло что-то до боли знакомое, какой-то отголосок тепла из далекого детства. — Ты кто? — хрипло спросил он, не прекращая точить сталь. — Неужели не помнишь? Я Ами. Я приезжала к бабушке, мы тогда... ну, с едой вышло забавно, — она улыбнулась, искренне и открыто. — Почему ты такой злой сидишь? Сегодня же праздник! Деревня наконец-то стала мирной, больше никакой войны. Пойдем на площадь?       Хидан почувствовал, как внутри закипает густая, черная желчь. «Мирная деревня». «Никакой войны». Они продали свою честь и свою силу за комфорт и деньги туристов. — Кстати, — Ами завертела головой, — а где твоя маленькая сестра? Хана, кажется? Я ей тогда еще пирог обещала принести, но мы уехали раньше. Она дома?       В груди Хидана словно взорвался снаряд. Образ Ханы, угасающей под бессвязные молитвы матери, всплыл перед глазами с пугающей четкостью. Но он не закричал. Его лицо превратилось в неподвижную маску. — Да, — тихо сказал он, и его голос был сухим, как песок. — Она в доме. Хочешь её увидеть? — Конечно! — Ами, не почуяв беды, шагнула к порогу.       Когда она вошла внутрь, улыбка медленно сползла с её лица. В доме не было мебели — только десятки зеркал, расставленных под странными углами, и застывшие реки черного и красного воска на полу. Запах благовоний был таким тяжелым, что кружилась голова. — Здесь так темно… и чем это пахнет? Где Хана?       Хидан стоял в тени, его силуэт казался неестественно длинным в свете дрожащих свечей. Он не оборачивался. Его коса, три острых когтя из черной стали, тускло поблескивала, отражаясь в сотнях осколков зеркал, которыми были увешаны стены. — Хана повсюду, — раздался его голос, ставший низким и дребезжащим, как скрежет кости о камень. — В каждой трещине этих стен. В каждой капле молитв, которые мать вбивала в нас вместо хлеба.       Он медленно повернулся. Его глаза, когда-то человеческие, теперь горели фанатичным, мертвенным блеском. — Ты спросила, почему я не праздную? — он сделал шаг к ней, коса со свистом разрезала воздух. — Потому что ваш «мир» — это гниль. Вы замазали кровь моих родных розовой краской и поставили здесь лавки с сувенирами. Вы забыли вкус настоящей боли. Но Джашин… он помнит всё.       Ами попятилась, её рука коснулась одного из зеркал. Оно было ледяным. — Ты пугаешь меня… я просто хотела… — Ты хотела дать мне еду? — он оскалился в жуткой, судорожной усмешке. — Ты опоздала на восемь лет, Ами. Теперь мне нужно нечто другое.       Движение было настолько быстрым, что она не успела даже вскрикнуть. Сталь полоснула по подколенным сухожилиям. Ами рухнула на пол, её ноги мгновенно онемели, превратившись в бесполезные куски плоти. Она попыталась отползти, оставляя на восковом полу жирный, дымящийся след крови, но Хидан уже стоял над ней. Он опустился на колени, окунул пальцы в её рану и начал рисовать на полу символ — круг, заключенный в треугольник. Его лицо исказилось в экстазе. — Не кричи так громко, — прошептал он ей в самое ухо, в то время как снаружи доносились звуки праздничной музыки и смех. — Сегодня ты станешь моим алтарем. Твой страх — это лучшая молитва.       Внезапно его кожа начала менять цвет. Прямо на глазах Ами живая плоть превращалась в черную бездну, а на груди и лице проступал белый рисунок скелета. Это было не искусство шиноби, это было нечто древнее и зловонное, пришедшее из самых темных глубин человеческого безумия. Хидан поднял острый шип и с наслаждением вонзил его себе в плечо. Ами выгнулась дугой, из её горла вырвался нечеловеческий хрип — она почувствовала ту же самую боль, ту же сталь, разрывающую ткани, хотя Хидан даже не коснулся её. — Чувствуешь? — прохрипел он, захлебываясь от восторга. — Это и есть связь. Это и есть бог!       Он выпрямился, игнорируя собственные раны, которые только распаляли его ярость. Снаружи взорвался первый праздничный салют. Хидан посмотрел на дверь, за которой тысячи ничего не подозревающих людей праздновали «мир». — Пора, — сказал он, обращаясь к пустоте, где когда-то стояла его мать. — Сегодня Югакурэ захлебнется в собственных молитвах.       Первыми он навестил членов секты матери. Он врывался в их дома и заставлял их молить своих никчемных богов о спасении, прежде чем перерезать им глотки. Он смеялся им в лица, выкрикивая имя Джашина.Он доказал им делом, что их вера была прахом, в то время как Джашин велик и дает истинное могущество. Затем он прошел по всей улице. Соседи, которые когда-то затыкали уши, чтобы не слышать крики его сестры, теперь сами кричали так, что содрогались стены. Хидан не щадил никого. Он залил кровью мостовые, сорвал с шеи протектор и глубоко перечеркнул символ деревни кунаем. Югакурэ хотела мира? Он дал им тишину — тишину кладбища.       Рассвет над Югакурэ выдался багровым, но не от солнца. Тишина, воцарившаяся в деревне, была тяжелой и липкой. Праздничные фонарики всё еще покачивались на ветру, освещая пустые улицы, залитые темным, уже остывающим глянцем. Хидан вышел на центральную площадь, волоча косу за собой. Металл скрежетал по камням, высекая искры там, где еще вчера танцевали люди. Его одежда была пропитана кровью настолько, что стала тяжелой и жесткой, как панцирь. На лице застыла маска абсолютного, ледяного спокойствия — экстаз ритуала сменился гулкой пустотой. Он остановился у ворот, ведущих из деревни. Обернувшись в последний раз, он посмотрел на дым, поднимающийся над крышами. Там, в одном из домов, осталась Ами, ставшая его подношением. Там остались тени его сестры и безумной матери. Там осталась память о мальчике, который когда-то ждал отца с миссии. Хидан плюнул на герб деревни, высеченный на каменной арке. Югакурэ больше не была его домом. Она была лишь склепом, который он наконец-то запечатал. — Скучно, — бросил он в пустоту, и его голос прозвучал как треск ломающейся кости. — Слишком мало крови для такого количества грешников. Он развернулся и зашагал прочь, в сторону густых лесов, не разбирая дороги. Он не взял с собой ни вещей, ни денег, ни воспоминаний. В его руках была только сталь, а в сердце — бездонный голод его нового бога. Хидан больше никогда не возвращался в Деревню Скрытых Горячих Источников. Для жителей он стал мифом, кровавой легендой о шиноби, который вырезал своих земляков ради удовольствия. Но для самого себя он стал единственным выжившим в мире, который заслуживал только смерти.