Глава 23. Если в марте пойдёт снег.

Мятный дым от сигарет

И вокруг меня никого Пепел на моем рукаве

Сдует ветром в твое окно

Если в марте пойдет снег

То все вернется назад Мы встретимся во дворе

И ты посмотришь мне в глаза Если в марте пойдет дождь

То точно наступит грусть Ты будешь так громко плакать

Но я уже не вернусь

      Март в Конохе всегда пах несбывшимися обещаниями. Весна только делала первые робкие шаги, и ледяной ветер всё еще хозяйничал в пустых переулках, выдувая остатки тепла. Сакура не помнила, когда в последний раз спала в кровати своей квартиры. Та казалась ей огромным холодным полигоном, где тишина звенела слишком громко. Она привыкла засыпать здесь, в гостиной, на старом диване, уткнувшись лицом в подушку, пахнущую стиральным порошком и одиночеством. Она лежала ничком, свесив правую руку вниз. Тонкие пальцы утопали в ворсе пушистого ковра. Окно было распахнуто настежь — Сакуре казалось, что так она не задохнется от тяжести собственных мыслей. Ветер бесцеремонно гулял по комнате, раздувая занавески, словно призрачные паруса.        В какой-то момент грань между реальностью и небытием истончилась.       Сакура почувствовала, как сознание проснулось, но тело осталось лежать мертвым грузом. Она попыталась вдохнуть, но грудь словно сковал железный обруч. Сердце забилось где-то в горле — быстро, испуганно. Она не могла пошевелить даже кончиком пальца, застряв в вязком, сером пространстве между сном и явью.       И вдруг — касание.       Кто-то осторожно взял её за свешенную руку. Пальцы были теплыми, живыми. Они медленно переплелись с её пальцами, согревая замерзшую кожу. Сакура замерла, её внутренний крик затих, сменившись щемящим, почти болезненным восторгом. Невидимый гость присел рядом на корточки. Она почувствовала, как диван слегка прогнулся под чужим весом. Теплая ладонь легла ей на затылок, и пальцы начали нежно, до дрожи знакомо перебирать спутанные розовые волосы. Вместе с этим прикосновением пришел запах. Это не был запах весенней Конохи. Это был его парфюм. Терпкий, чуть пряный, с едва уловимой ноткой хвои, табака и чего-то родного. Этот парфюм... Она точно знала его. Память подбрасывала обрывки образов: смех, тёплые ладони, прогулки под луной. Откуда?Кто мог пахнуть так правильно? Запах, который она вдыхала, зарываясь носом в его куртку после долгих миссий. Запах, который она безуспешно пыталась отыскать в пустых флаконах, оставшихся на полке в ванной. — Сакура... — тихий, хриплый шепот коснулся её уха, заставляя каждую клеточку её онемевшего тела содрогнуться. — Сакура, просыпайся.       Это был голос Рэя Мацури. Тот самый голос, который обещал ей, что они встретят этот март вместе. Тот самый, который она слышала в своих самых отчаянных молитвах. Рэй продолжал гладить её по голове, его пальцы ласково очерчивали контур её уха.— С днём рождения, любимая. Сакура хотела закричать, хотела рвануться вперед, вцепиться в его одежду, умолять никогда больше не уходить. Она пыталась разомкнуть челюсти, чтобы выдохнуть его имя, но тело оставалось каменным саркофагом. Она чувствовала его дыхание на своей щеке, чувствовала его любовь, которая окутывала её, как самое теплое одеяло в мире. Ей было так хорошо, что хотелось остаться здесь навсегда, лишь бы эта рука не исчезала с её волос.       А потом всё оборвалось. Словно натянутая струна лопнула с оглушительным звоном. Сакура резко дернулась и перевернулась на спину, жадно хватая ртом воздух. Глаза распахнулись, застилаясь пеленой слез. — Рэй! — выкрикнула она в пустоту.       Но ответом ей был лишь шум дождя. Его не было. Его не могло быть здесь.       За окном, которое она оставила открытым, небо окончательно почернело. Крупные, ледяные капли с силой разбивались о подоконник, и брызги долетали до дивана, оседая на её лице и руках. Ветер, завывая, швырял в комнату холодную влагу. Она посмотрела на свою руку, кончики пальцев были мокрыми и холодными — это были капли дождя, а не тепло чужой ладони. Ветер, гулявший по её волосам, имитировал нежные прикосновения, а воспаленный от горя мозг дорисовал всё остальное.       Рэй Мацури был мертв. Уже как несколько месяцев.       Сакура сжалась в комок на диване, обхватив плечи руками. Сегодня ей исполнилось восемнадцать, и её первым подарком стала горькая галлюцинация. Она уткнулась лицом в колени, и её плечи затряслись от рыданий, которые заглушал неумолимый мартовский ливень.       Рэй больше не придет. Никогда.       Весь день в госпитале она провела словно в густом, сером тумане. Тело двигалось по инерции: заполняло карты, проверяло пульс пациентов, отдавало распоряжения медсёстрам. Но её разум застрял в том утреннем мгновении на диване. Она снова и снова прокручивала в голове ощущение тепла на своей руке и тот призрачный запах хвои и табака который, казалось, въелся в её кожу. — Сакура-чан! С днём рождения! — Наруто ворвался в ординаторскую с охапкой ярких цветов и своей фирменной улыбкой. — Мы с ребятами вечером собираемся в Ичираку, ты же... — Спасибо, Наруто. У меня много работы, — сухо перебила она, даже не подняв взгляда от бумаг.       Её голос звучал безжизненно, как опавшая листва. Наруто осекся, его улыбка медленно погасла, сменившись жалостью, которую Сакура сейчас ненавидела больше всего на свете. Коллеги оставляли на её столе открытки и сладости, Ямато зашел в обед и тихо положил руку ей на плечо, пробормотав слова поздравления. На каждое «С днём рождения» она отвечала коротким, механическим «Спасибо», которое больше походило на просьбу оставить её в покое. Она чувствовала себя предательницей: люди пытались подарить ей радость, а она видела в их улыбках только напоминание о том, чьей улыбки здесь не хватает.       Как только смена закончилась, Сакура почти сбежала из госпиталя. Она просто заперлась в своей пустой квартире, провернув ключ в замке дважды, словно это могло защитить её от реальности. Дождь не прекращался. Он стал тише, превратившись в мерное, усыпляющее шуршание по карнизу. Сакура не зажигала свет. Она села прямо на пол у того самого открытого окна, подтянув колени к подбородку. Вечерний воздух был пропитан сыростью, но она не закрывала раму. В каждом порыве ветра, в каждом всплеске воды под колесами проезжающих внизу повозок она отчаянно пыталась уловить знакомые интонации. Она вслушивалась в шум дождя так напряженно, что у неё начинали болеть виски. Ей казалось, что если она будет сидеть достаточно тихо и дышать достаточно редко, то небо снова сжалится над ней. «Пожалуйста, — молила она про себя, закрывая глаза. Но дождь оставался просто дождем. Это была симфония из тысяч капель, в которой не было смысла. Голос Рэя жил теперь только в её памяти.