Дегустация Блэк

3 апреля 1998 года. Гринготтс. Повозки мчались быстро, и старая гоблинская магия, поддерживающая рельсы, отдавалась в позвоночнике Беллатрикс при каждом повороте. Долохов, сидевший рядом с ней, что-то бормотал себе под нос каждый раз, когда они сворачивали за угол, и сжимал палочку до побелевших костяшек. Ведьма даже не взглянула на него. Ей не нужно было видеть его лицо, чтобы понять, что на нем написано. Подозрение. Впереди виднелось ее хранилище. Герб Блэков, вырезанный на черной железной двери, был похож на шрам и служил предупреждением для всех, кто не достоин его увидеть. Так и должно быть. — Не вздумай ничего вытворять, — сказал Долохов, когда повозка с визгом остановилась. — Если чего-то не будет, нам придется сообщить об этом непосредственно Темному Лорду. Белла улыбнулась — одними губами, без тени теплоты. — Конечно, — промурлыкала она. — Думаешь, я хочу, чтобы он во мне сомневался? Я уже пережила не один раунд его… внимания. Она грациозно сошла с повозки, взметнув полы мантии, и без колебаний направилась к хранилищу. Сопровождавший ее гоблин кивнул и приложил палец к железу, бормоча старое заклинание. Дверь со скрипом открылась. На самом деле гоблин был ей не нужен, чтобы открыть хранилище. Блэки избавились от этой необходимости много поколений назад, но держали этот факт в секрете, не желая обижать хозяев. Сокровищница выглядела именно так, как и должна была выглядеть: зияющая пещера в тени, стены, сверкающие грудами золота и странными реликвиями, драгоценностями и книгами заклинаний. Но она не смотрела на сокровища. Она смотрела на дальний пьедестал. Чаша была на месте, целая. Она все еще слабо светилась в мерцающем свете факела и, скорее всего, была такой же ядовитой. Она выдохнула через нос, и в этом движении сквозило облегчение. — Кажется, все в порядке, — небрежно бросила она через плечо. Долохов остался на пороге. — А как же меч? Беллатрикс развернулась к нему лицом. — Он здесь, — она указала на другую сторону хранилища, где на куче золотых галеонов лежал, сверкая, фальшивый меч. — А значит, это был не настоящий меч. Как и сказала девочка. Очевидно, — она посмотрела на него с тщательно выверенной усмешкой. — Ты правда думаешь, что я позволила бы ей жить, если бы это был он? Долохов в ответ лишь сверкнул на неё глазами. Она развернулась и прошла дальше в хранилище, проводя пальцами по древним рунам, вырезанным на камне. Если он думал, что она проверяет защитные механизмы, то пусть так и думает. Пусть. Легким взмахом волшебной палочки, которая, к ее радости, слушается ее невероятно хорошо, начала снимать защитные чары. Конечно, не все, их было недостаточно, чтобы это стало очевидно, но она убрала те, которые могли бы стать смертельными для нее. Палочка слегка завибрировала в ее руке, когда она сняла кровавое защитное заклинание, словно упрямую корку. Камень под ее ногами на мгновение пульсировал, не принимая ее, но потом сдался. Последним было проклятие Гемино, которое ей удалось снять легко и бесшумно. Дело сделано. Гермиона будет здесь в безопасности. Она дотянулась до кубка и ловким движением руки переместила его на более низкую подставку, где он был не так хорошо спрятан и его было лучше видно. Чтобы Гермионе было проще, чтобы ей не пришлось долго искать. Из-под мантии она достала маленький бархатный мешочек. Он был наполнен золотом — правдоподобная реквизит-подставка, но под ним лежал клочок пергамента, который она приготовила заранее. Она спрятала записку под чашей, якобы проверяя, не разбилась ли она, а затем незаметно сняла с пальца черное кольцо с печаткой и положила его рядом с пергаментом. Для Гермионы. — Ты уже почти закончила? — окликнул ее Долохов от входа, и его голос эхом разнесся по комнате. Он не смог войти, что в равной степени удовлетворило ее и расстроило его. Так ему и надо. — Я проверяю чашу и укрепляю защитные чары, — спокойно солгала она. — Осторожность не помешает. Мне не хочется снова разговаривать с Темным Лордом. Когда она подошла ко входу в хранилище, Долохов уставился на нее и кивнул на ее сумку. — Что ты взяла? Беллатрикс изящно выгнула бровь. — Простите? — Ты никогда не была такой спокойной, — сухо сказал он. — Я видел, как ты переживала из-за потерянного кинжала. Ты даже не волновалась... — Он прищурился. — Что у тебя в сумке? Она тихо и обиженно усмехнулась. — Ты хочешь меня обыскать? Он кивнул. Беллатрикс пожала плечами, сунула руку в сумку, рывком открыла ее и театрально взмахнула. Золотые монеты, словно миниатюрная лавина, рассыпались по камню, подпрыгивая и перекатываясь, пока не смешались с остальным золотом на полу. Она взяла новую горсть из ближайшей кучки, чтобы пополнить свою сумку. — Доволен? — холодно спросила она. Долохов обвел взглядом пол, его челюсть дернулась. Ничего, кроме галеонов. И она не подобрала ни одного из тех, что выронила, а значит, ничего не трансфигурировала. Но он не выглядел убежденным. — Я за тобой наблюдаю, — пробормотал он. — Если выяснится, что ты им помогаешь... — Тогда мы оба покойники, — перебила его Беллатрикс, подойдя вплотную и оказавшись в нескольких сантиметрах от него. Ее голос звучал тихо и угрожающе. Магия в хранилище пульсировала между ними, пока они молча сверлили друг друга взглядами. Затем Долохов с ворчанием отвернулся. Белла последовала за ним, ее руки по-прежнему были спокойны, но сердце бешено колотилось. Когда дверь хранилища захлопнулась за ней, перед ее мысленным взором невольно возник образ Гермионы — с поднятой палочкой и упрямо сжатыми губами. Ей было интересно, как поживает Гермиона. После событий в поместье она не могла связаться с Андромедой, потому что за ней слишком пристально следили Тёмный Лорд и Долохов. Ей было интересно, какой у них план: она просто войдёт в банк или они сначала устроят отвлекающий манёвр? Когда повозка снова тронулась, она представила, как Гермиона выглядела бы в ее одежде. Понравилось бы ей ее оборотное зелье? Она улыбнулась. Вот это была забавная мысль. — 1 мая 1998 года. Коттедж Ракушка. План был готов. Зелье было готово. Остальные ждали внизу, не мешая ей. После долгого месяца подготовки, обсуждения всех возможных непредвиденных обстоятельств и многочисленных споров у них был готов план. Первые несколько недель были напряженными, особенно в отношениях со старшими членами Ордена — казалось, что все они ходят вокруг нее на цыпочках, особенно когда речь заходила о сестрах Блэк. Однако шли недели, Гермиона вела себя как обычно и с энтузиазмом готовилась к проникновению в Министерство, и их подозрения, похоже, из кипящих переросли в тлеющие и в конце концов улетучились. Сегодня они проникнут в Гринготтс. А для этого ей нужно стать Беллатрикс Блэк. Гермиона стояла у окна в чужой спальне и смотрела на дождливый морской пейзаж. Ее руки сжимались и разжимались, она была на взводе. В комнате повисла напряженная тишина. Андромеда, стоявшая позади нее, не шевелилась. — Ты не обязана идти, — сказала она наконец. Гермиона слегка повернулась, чтобы взглянуть через плечо. — Нет, обязана. Андромеда медленно кивнула. — Я знаю, что ты так считаешь, я понимаю. — Но ты бы хотела, чтобы я не шла. — Я бы хотела, — пробормотала Андромеда, делая шаг вперед, — чтобы кто-то сделал это за тебя. Чтобы ты позволил мне сделать это за тебя. По крайней мере, Кровавые стражи не причинили бы мне вреда. Гермиона поджала губы. — Я знаю, но… это наша миссия. Моя и мальчиков. И после… не думаю, что мы сюда вернемся. Андромеда отвернулась. Она сцепила руки за спиной, словно чтобы не потянуться к Гермионе, не схватить ее и не прижать к себе так, чтобы она никогда не смогла сбежать. Никогда не смогла бы ее бросить. Снова повисла тишина. Она не была неловкой, но в ней чувствовалась тяжесть от всего того, что они не решались сказать друг другу. За последний месяц они провели вместе больше времени, чем когда-либо прежде. Андромеда не всегда могла приезжать в гости: время было неподходящее. Нимфадора только что родила, и Андромеда разрывалась между своим домом и Францией, где Нимфадора, Ремус и малыш Тедди жили с Тедом в доме, который Нарцисса выделила Теду, когда начала работу Комиссия по регистрации магглорожденных. Это была необходимая мера предосторожности для их безопасности, но международные поездки в нынешних политических условиях — задача не из простых. Тем не менее Андромеда приходила так часто, как только могла. И каждый день, каждое их общение, каждая полускрытая улыбка только добавляли поводов, по которым Гермиона сомневалась, что сможет когда-нибудь ее бросить. Гермиона много часов размышляла об их отношениях и о тех маленьких, завуалированных признаниях, которые Андромеда делала, когда Гермиона допытывалась. В частности, она размышляла о роли своей собственной магии и магии семьи Блэк в ее романтических отношениях. Очевидно, что там что-то было, какая-то мощная сила, которая влияла на всех них, и поначалу она не совсем понимала, что об этом думать. Было ли это манипуляцией или все происходило естественным образом? Было ли это ложью или правдой? Создавала ли эта сила вещи и чувства, которые она не испытала бы в обычной жизни, или просто усиливала и показывала ей то, что уже было внутри и ждало своего часа? Она также сильно подозревала, что эта сила, чем бы она ни была, была причиной ее частых снов о сестрах. Гермиона никогда раньше не видела таких ярких снов и почти никогда не переживала ничего подобного — особенно тех, которые не отпускали ее после пробуждения. Она попыталась осторожно расспросить об этом Андромеду, но та не дала понять, что они видят одинаковые сны, но по блеску в глазах Андромеды и по тому, как слегка порозовели ее щеки, Гермиона поняла, что, скорее всего, не только она видит похожие сны. У нее не было ответов, но чем больше она об этом думала, тем меньше ее это волновало. Представлять себе свои романтические чувства без влияния магии было примерно так же, как представлять их без зрения или слуха. Магия была частью ее самой, как и другие ее чувства. Магия влияла на то, как она воспринимала мир и взаимодействовала с другими людьми, и это было естественным следствием того, что она ведьма, и она не стеснялась этого. Ее тянуло к сестрам Блэк на магическом уровне, в этом она была уверена. Ее тело чувствовало их присутствие. Ее магия с поразительной четкостью различала их ауры. Присутствие Нарциссы ощущалось почти физически, как будто ее обдувал ветер или окутывали шелковые одежды. Но дело было не только в магии. Физические аспекты не нуждались в особых объяснениях или обоснованиях: Гермиона не была уверена, что в Британии найдется хоть одна ведьма или волшебник, которые не признавали бы их притягательность. Они были великолепны, и точка. Но они привлекали ее и с интеллектуальной точки зрения. Все, что она знала о Беллатрикс, говорило о том, что они будут соперничать при каждом удобном случае, но в их подшучиваниях чувствовалась радость и какая-то искрометная, инстинктивная химия, которая, как знала Гермиона, была ей необходима. Нарциссу было сложнее понять, но уже одно это делало ее привлекательной в глазах Гермионы: она всегда любила разгадывать тайны. Судя по тому, что она успела узнать о Нарциссе, ведьма была доброй и заботливой, преданной и готовой защищать тех, кто был ей дорог, — все эти качества привлекали Андромеду. А Андромеда… Энди, как она начала мысленно называть ведьму, — что ж, к этому моменту она была почти влюблена в нее во всех смыслах. — Мне страшно, — наконец тихо призналась Гермиона. — Я знаю, — голос Андромеды стал мягче, в нем слышалось подбадривание. — Но у тебя все получится. Гермиона развернулась к ней лицом, внезапно почувствовав, как перехватило дыхание от важности момента. Возможно, она больше никогда не увидит Андромеду, если последний крестраж окажется неуловимым. Возможно, она больше никогда ее не увидит, вообще никогда, если что-то пойдет совсем не так. — Если что-то случится... — Ничего не случится. — Но если случится... — Ничего не случится. — В голосе Андромеды звучала решимость. С Гермионой ничего не должно было случиться, она просто не допускала такой мысли. Теперь они были ближе, и Гермиона не помнила, в какой момент сделала шаг вперед. Расстояние между ними сократилось почти до нуля, и взгляд Андромеды был яростным. Когда она заговорила снова, ее голос был едва громче шепота. Абсолютная тишина. — Ты вернешься. Пальцы Гермионы задрожали. Ей хотелось протянуть руку. Хотелось наклониться вперед. Хотелось прижаться губами к губам Андромеды и хотя бы на мгновение забыть о войне, зелье и последствиях. Она хотела этого так сильно, что ей было больно. Андромеда, со своей стороны, прочла это в глазах Гермионы. И о, Мерлин, ей самой захотелось сократить расстояние между ними, прикоснуться к Гермионе, подарить ей этот момент, рассказать все, что она сдерживала. Поцеловать ее и заявить на нее свои права. Но она не могла. Они дали клятву, бросив жребий, и эта клятва не позволяла ей ухаживать за Гермионой до того, как будет брошен жребий, до того, как война закончится и будет выиграна. Сейчас она ненавидела эту клятву как никогда. — Я буду здесь, — хрипло сказала она. — Когда все закончится. Когда ты будешь готова. Гермиона кивнула. У нее перехватило дыхание. — Тогда я вернусь, — прошептала она, — к тебе. Она развернулась, прежде чем передумала, прежде чем сдалась, прежде чем все испортила из-за того, что слишком сильно чего-то хотела. Она пойдет в ванную, выпьет зелье, как и планировала, и покончит со всем этим раз и навсегда. Она столько раз сталкивалась с опасностью, почти каждый год с одиннадцати лет, как по расписанию, шла прямо на нее, не моргая. Почему же сейчас все было по-другому? Она не заметила, как Андромеда проводила ее взглядом до самой двери. Не заметила, как ее пальцы на мгновение напряглись, а потом снова расслабились. Андромеда подождала, пока дверь закроется, и прошептала: — Вернись ко мне. — Гермиона прошла половину коридора и остановилась. Стены вокруг нее казались слишком тесными. Желание и любовь, которые нарастали в ней все эти месяцы, вдруг стали невыносимо сильными и давили на нее. Она больше не могла этого выносить, не могла больше сопротивляться. Она развернулась на каблуках. Ноги сами понесли ее, прежде чем она успела все обдумать. Одной рукой она провела по стене, возвращаясь на исходную позицию. Она добралась до двери, сердце колотилось в груди, как барабан, от одной мысли о том, что ей предстоит сделать, и она толкнула дверь. Андромеда не шелохнулась. Она по-прежнему стояла у окна, скрестив руки, но теперь не так напряженно — не для защиты, а скорее для поддержки. Она повернула голову на скрип открывающейся двери и нахмурилась. — Гермиона? — Энди… — ахнула Андромеда, удивленная тем, что Гермиона впервые назвала ее по прозвищу, а также тем отчаянным и хриплым тоном, которым она это произнесла. Гермиона быстрыми, торопливыми шагами пересекла комнату и остановилась в двух шагах от Андромеды. Она в последний раз окинула взглядом ее лицо, словно спрашивая разрешения, или прося прощения, или, может быть, и того, и другого. Пространство между ними звенело, как натянутая струна, готовая порваться от одного вздоха. Руки Гермионы сжались в кулаки, ей хотелось протянуть их вперед. Все ее тело словно горело изнутри, нервы были на пределе. Это была неизбежность. Она не могла не сделать этого, она не могла этого вынести. Так Гермиона впервые поцеловала Андромеду. Их губы встретились нежно, нерешительно, едва соприкоснувшись, но в этом прикосновении было столько тепла и желания. Губы Гермионы дрогнули, когда она прильнула к губам Андромеды, и ее дыхание застряло где-то между легкими и сердцем. Вкус Андромеды — легкая нотка мяты от чая и что-то более темное, похожее на кедр и гвоздику, — разом охватил Гермиону, и она едва не вздрогнула. Поцелуй был неуверенным и страстным, скорее предложением, чем требованием. И это был ее первый раз. Она никогда раньше никого не целовала — по-настоящему, не так, как сейчас, — и ей казалось, что она отдает ключ от чего-то тайного и нетронутого внутри себя. Она представляла себе это тысячу раз по-разному, но все равно оказалась не готова к тому, насколько реальным это было. Все ее тело тянулось к Андромеде, словно притянутое чем-то стихийным: гравитацией, магией или судьбой. Андромеда на мгновение замерла, затаив дыхание, а затем пришла в движение. Она взяла ситуацию под контроль. Ее руки обвились вокруг Гермионы, как волна, утягивающая ее на дно, сильная, уверенная и жаждущая всего, от чего она до сих пор отказывалась. Она снова втянула Гермиону в поцелуй со стоном, который вибрировал глубоко в ее груди, низким и первобытным, ее контроль был ослаблен и почти полностью забыт. Как будто внутри нее прорвало плотину, месяцы сдержанности дали трещину. В звуке, который она издала, было больше облегчения, чем желания. Облегчение от того, что я наконец сдался. Наконец-то держу ее. Наконец-то она прикоснулась к тому, чего никогда не позволяла себе желать. Гермиона тихо всхлипнула, когда рука Андромеды скользнула вверх по ее спине, а кончики пальцев задели ткань рубашки, словно та мешала. Другой рукой Андромеда обхватила затылок Гермионы, запустив пальцы в ее кудри, чтобы удержать ее именно там, где ей было нужно, и запрокинуть ее голову вот так. Ее губы были горячими и жадными, они страстно впивались в губы Гермионы, но никогда не были грубыми. Андромеда целовала Гермиону так, словно хотела поглотить ее и защитить одновременно. Андромеда чувствовала нерешительность Гермионы, ее прерывистое дыхание, нежную мягкость ее губ. То, как она отдавалась, еще не зная, как принимать. О. Это был ее первый поцелуй, по крайней мере, первый поцелуй вот так. Что-то внутри Андромеды одновременно затвердело и смягчилось, это знание проникло в какую-то плотскую, первобытную часть ее сознания и настойчиво там задержалось. «Моя», — яростно подумала Андромеда. — «Хватит притворяться. Хватит контролировать. Теперь она моя.» От Гермионы пахло ванилью и мылом, и Андромеда не могла придвинуться к ней ближе. Она притянула ее к себе еще крепче. Каждая клеточка Андромеды жаждала полностью подчинить себе Гермиону — поглотить ее, оставить свой след, заставить ее дрожать, задыхаться и умолять о большем. Гермиона была такой нежной, такой чертовски отзывчивой. Такой хорошей. В том, как Гермиона таяла под ней, как раскрывалась от каждого прикосновения, была какая-то сила, и Андромеда не торопилась, наслаждаясь каждой секундой. Она целовала ее все глубже, все медленнее, смакуя каждый вздох, словно он принадлежал ей. Потому что так и было. Их рты слились, и Андромеда набросилась на Гермиону так, словно та была нужна ей для дыхания. Она завладела ее ртом, медленно и глубоко лаская языком в ритме, от которого по спине Гермионы побежали мурашки. Она брала, она отдавала, она учила. Она хотела попробовать на вкус каждую клеточку рта Гермионы, хотела проглотить каждый ее вздох, стон и всхлип. Гермиона ответила тем же, вцепившись руками в мантию Андромеды, и их тела прижались друг к другу. Груди соприкоснулись, бедра инстинктивно подались вперед. От этого прикосновения по животу Гермионы пробежала волна желания, и она ахнула в поцелуе, слегка выгнувшись. Андромеда почувствовала это и ответила низким беспомощным стоном, подавшись бедрами вперед и просунув ногу между ног Гермионы. Их губы двигались все более страстно, с приоткрытыми ртами, беспорядочно и жадно, словно месяцы подавления вылились в этот единственный украденный момент. Гермиона отбросила первоначальную нервозность и нерешительность и позволила себе просто почувствовать. Теперь были только язык, зубы и прерывистые стоны, грубые, влажные и страстные. Гермиона застонала, когда Андромеда схватила ее нижнюю губу зубами, потянула достаточно сильно, чтобы стало больно, а затем медленно, круговыми движениями, лизнула это место. Гермиона никогда раньше не испытывала такой потребности, это сводило с ума. Ей хотелось прижаться к Андромеде, раствориться в ее тепле и близости. Андромеда целовала ее так, словно точно знала, что делает. Словно она думала об этом, мечтала об этом. Словно каждое движение языка и каждый осторожный укус уже разыгрывались перед ее закрытыми глазами, ночь за ночью. Потому что так и было. Поцелуй стал более страстным, замедлился, а затем снова стал жарким — как раз в тот момент, когда Гермиона решила, что у нее хватит сил отстраниться. Время раскололось. Не было ни войны, ни хранилища, ни целого мира — только их слившиеся в поцелуе губы, трепет и жар, которые нарастали каждый раз, когда их губы снова соприкасались. Но Гермионе пришлось уйти. Гермиона прерывисто выдохнула и отстранилась, тяжело дыша, с опухшими губами и стеклянными от недоверия и желания глазами. Ее сердце перевернулось. Андромеда выглядела не лучше: зрачки расширены, щеки раскраснелись, губы приоткрыты, словно она хотела что-то сказать, снова поцеловать Гермиону или сделать что-то большее. Гермиона не могла рисковать, как бы ей этого ни хотелось. — Я должна была, — прошептала она с отчаянием в голосе. Андромеда кивнула, всего один раз, словно еще одно слово могло разрушить их обоих. Она сжимала шею и волосы Гермионы, ритмично разжимая и сжимая пальцы, пытаясь взять себя в руки, контролировать свою реакцию. Андромеда снова нежно коснулась щеки Гермионы, и в ее лице промелькнуло что-то среднее между гордостью и отчаянием. — Как же мне теперь тебя отпустить? Как мне вообще тебя отпускать?— прохрипела она. Гермиона никогда не видела Андромеду такой напряженной. Даже взгляды Беллатрикс меркли по сравнению с жадностью, горевшей в глазах Андромеды. Один этот взгляд мог бы поглотить Гермиону целиком. В нем не было ни маски, ни приличий — только желание, потребность и что-то такое нежное и искреннее, что пронзило Гермиону до глубины души. Любовь. Гермиона ничего не ответила, а лишь отстранилась и осторожно убрала дрожащие руки Андромеды со своего лица, после чего вышла из комнаты, не оглядываясь. Это были одни из самых тяжелых шагов в ее жизни. На этот раз она ушла по-настоящему, и дверь за ней закрылась с тихим щелчком. Гермиона прислонилась к двери с другой стороны, тяжело дыша и проводя пальцами по опухшим губам, словно до сих пор не могла поверить, что это произошло. Ноги у нее подкашивались. Но сердце билось ровно. Оно билось ради одного, и оно было за этой дверью. Андромеда тяжело и медленно выдохнула, словно задерживала дыхание с того момента, как Гермиона отвернулась. Она коснулась губ, провела руками по лицу и пробормотала: — Это не считается. Я не начинала. Я не соблазняла её. Она посмотрела в окно, но море не принесло ей ни утешения, ни ответов. — Это был всего лишь поцелуй, — повторила она тише. — Один поцелуй. Это не нарушение правил. Но в ее крови все еще бурлила страсть. Губы все еще горели. Она была уверена, что это был не просто поцелуй. — Почти полчаса спустя Гермиона стояла одна в ванной, наконец успокоившись после поцелуя и больше не в силах медлить. Время пришло. Она смотрела на кубок в своих руках, на густую непрозрачную жидкость темно-красного цвета, похожую на старую кровь. Прядь волос Беллатрикс — всего одна, жесткая, — на мгновение всплыла на поверхность и растворилась. Она сделала вдох. Потом еще один. Затем поднесла кубок к губам и выпила. Вкус был горьким, пряным, с едва уловимым металлическим оттенком, и она почувствовала, как во рту все пересохло. Конечно, приятного мало, но, пожалуй, это был самый вкусный полисоки, которые она пробовала. Она с трудом сглотнула, чувствуя, как жар распространяется от горла к груди, а затем по всему телу, обжигая кожу. Трансформация происходила волнами. Ее кости растягивались и изгибались с тошнотворным хрустом, пока она вырастала на несколько сантиметров, отделявших ее от Беллатрикс. Пальцы трескались, удлинялись, ногти утолщались, а кончики становились тупыми. Все это сопровождалось болью, но не новой. Она уже не раз проходила через это, хотя каждый раз ощущения были разными. Ее волосы рассыпались по спине диким чернильным каскадом, еще более непослушным, чем ее собственные кудри. Ее лицо изменилось: губы стали полнее, скулы — резче. Линии ее тела изменились, вытянулись, изогнулись, превратившись в нечто откровенно женственное и пугающе чуждое. Она ахнула и упала на колени на деревянный пол. Когда она открыла глаза, мир показался ей... меньше. Ее конечности двигались не совсем так, как раньше. Дыхание стало глубже, ниже, совсем другим. Она медленно поднялась и посмотрела в маленькое зеркало. Беллатрикс Блэк уставилась на неё в ответ. Она подготовила себя к трансформации, знала, чего ожидать. Оборотное зелье сделало свое дело. И все же ничто не могло подготовить ее к этому. Гермиона с трудом сглотнула и подошла ближе к зеркалу. Она коснулась своего лица — лица темной ведьмы — нерешительно провела пальцами по изгибу щеки, восхищаясь очертаниями губ и впадинкой на шее. Это было так реально. Это было реально — по крайней мере, сейчас. Она сглотнула. — Ты сказал, что я могу получить удовольствие, — прошептала она вслух чужим низким голосом, в котором слышалось мурлыканье. Гермиона резко отвернулась от зеркала, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Очевидно, это была шутка. Беллатрикс произнесла эти слова со зловещей ухмылкой и блеском в глазах, сразу после того, как Нарцисса отдала ей волосы. Но эти слова не выходили у Гермионы из головы. Приглашение преследовало ее, как аромат духов. От воспоминаний об этом по телу Гермионы пробежала дрожь. Она снова уставилась в зеркало, наблюдая за тем, как изгибается ее — Беллатрикс — рот. То, как двигалось это тело, обещало такое, о чем Гермиона едва осмеливалась мечтать. Она опустила взгляд. Это было нелепо. Она вела себя нелепо. Но изгибы были такими реальными, что отвлекали. Соблазнительными. Ее руки, точнее, руки Беллатрикс, зависли в воздухе. Всего лишь прикосновение. Просто чтобы узнать, каково это. Она рассмеялась, и этот звук ее шокировал. Он был хриплым, слишком громким для этого чужого голоса, и она отдернула руки, словно обжегшись. Она не могла. Как бы ни было искушение велико. Вместо этого она повернулась к преображенному наряду, который оставила ей Флер, — темным мантиям с кожаными застежками, — и начала медленно одеваться. Ее движения были неловкими, как будто тело ей не принадлежало. Она не смотрела вниз, не разглядывала чужое тело. К тому времени, как она застегнула последнюю пряжку, ее руки перестали дрожать. Ей нужно было сосредоточиться. Дело было не в Беллатрикс, не совсем. Дело было в хранилище, крестраже, миссии. Гермиона Грейнджер была дисциплинированной во всем. И все же, поправляя мантию, чтобы та лежала идеально, и бросая последний взгляд в зеркало, она не могла отделаться от назойливой мысли: «Она прекрасна». Беллатрикс Блэк посмотрела на неё из зеркала, и Гермиона потеряла дар речи. Наконец она втянула в себя воздух и плотнее запахнулась в мантию, скрыв от посторонних глаз то, что ее так отвлекало. Она спрятала румянец за холодной усмешкой Беллы и вышла из комнаты, чувствуя, как колотится сердце от осознания того, что она чуть не сделала. — Когда Гермиона спустилась вниз и вернулась в гостиную, в комнате воцарилась тишина. Гарри, Рон, Крюкохват, Флёр и даже Андромеда одновременно повернулись к ней, и на их лицах предвкушение сменилось чем-то совершенно другим. Осторожность. Благоговение. Неуверенность. Она видела, как меняются их лица, как атмосфера в комнате наполняется тяжестью присутствия Беллатрикс. Они не видели ее — Гермиону. Они видели Пожирательницу Смерти. Она почувствовала силу, предвкушение и поднялась, чтобы встретить их лицом к лицу. Ее сердце все еще бешено колотилось под мантией, но на лице — лице Беллатрикс — застыло выражение насмешливого презрения. Губы скривились. Подбородок вздернулся. Она ухмыльнулась. Рон заговорил первым, хотя его голос звучал напряженно. — Черт возьми. Гарри моргнул. — Гермиона? Она холодно посмотрела на него. — Разумеется. Даже ее голос изменился, стал более глубоким, низким, с характерным хрипом, когда она растягивала слоги. Она развернулась на каблуках, полы мантии эффектно взметнулись, и во всей красе предстала перед ними в образе мрачной Беллатрикс Блэк. Повисла долгая и напряженная тишина, а затем она рассмеялась. Крюкохват недовольно хмыкнул, недовольный ее прямотой. — Тебе понадобится не только лицо. Выражение лица Гермионы стало жёстким, она приняла вызов и выпрямилась. — Ты смеешь мне перечить, гоблин? — процедила она, делая шаг ближе, и в каждом её слоге сквозила угроза. — Ты проводишь нас в хранилище. И сделаешь это тихо. Или я прикажу украсить твою голову входом в мою гостиную. Понятно? Гоблин напрягся. Рон сделал полшага назад. Даже Гарри выглядел удивленным. Только Андромеда сохраняла спокойствие: она скрестила руки на груди, прищурилась и склонила голову набок, оценивающе глядя на них. Гермиона сделала паузу, затем ее губы растянулись в улыбке, и она расслабилась. Она оглядела их без тени извинения, но голос выдал ее. — Это было... слишком? Гарри быстро замотал головой. — Нет. Это было… это было ужасно. Рон пробормотал. — Я сегодня не усну. Крюкохват не сказал ни слова, но выглядел уже не таким скептичным, как несколько минут назад. Андромеда, однако, едва заметно улыбалась. — Молодец, — сказала она, подходя ближе. — Голос. Глаза. Походка. Ты хорошо вжился в роль. Но… Осанка не совсем правильная. Вот так... Андромеда подошла к Гермионе, схватила ее за плечи, оттянула их назад и вниз, а другой рукой надавила на живот Гермионы, пока та не выпрямила спину. — Белла всегда ненавидела, что я стала выше ее, и пыталась свести разницу в росте к минимуму». Ее ногти слегка впились в живот Гермионы. — Встань прямо. Гермиона покраснела, но лишь слегка. Румянец как-то не так проступал на бледной коже Беллатрикс, а может, она просто не так сильно краснела, как Гермиона. Андромеда одобрительно кивнула, оценив изменившуюся позу Гермионы. — Тебе идет быть Блэк. От этих слов в животе Гермионы что-то странно затрепетало — в равной степени от гордости и чего-то еще. — Это на удивление легко, — тихо сказала она. Улыбка Андромеды стала более серьёзной. Она протянула руку и слегка поправила воротник Гермионы. — Не растворяйся в ней. Но и не бойся использовать то, что она тебе дала. В этом есть сила. Гермиона кивнула, ощущая тяжесть момента. Она не просто играла в переодевания. Она входила в Гринготтс как одна из самых страшных женщин в волшебном мире. И она должна была быть правдоподобной. Рон неловко откашлялся. — Так что, э-э… мне теперь называть вас «госпожа» или?.. Гермиона закатила глаза. — Я вас заколдую. — Повозка с визгом колес влетела на поворот. Холодный ветер хлестал Гермиону по лицу, растрепывая ее длинные локоны, которые она заколдовала, чтобы они выглядели как можно более растрепанными. Она вцепилась в край повозки бледными руками Беллатрикс, крепко сжав металл костяшками пальцев. До сих пор все шло строго по плану. Ее игра была безупречной — каждая усмешка, каждый выверенный взмах палочки, каждый презрительный взгляд и протяжная угроза. Она вручила палочку Беллы с таким видом, что гоблины не усомнились в ее полномочиях. Даже Крюкохват окинул ее оценивающим взглядом, который она истолковала как одобрение. Гермиона позволила себе на мгновение, всего на один вдох, ощутить восторг от этого. «Я сделала это.» Снова совершила невозможное. Она вошла в Гринготтс под видом Беллатрикс Блэк, и ей поверили. Ей это даже нравилось, что настораживало. Сила. Уверенность. То, что никто не осмеливался задавать ей вопросы. Это было похоже на наркотическое опьянение, и она почти поняла, откуда у Беллатрикс такая дерзость. Но, конечно, все не могло быть так просто. Повозка резко дернулась, проезжая через мерцающий водопад, и мир под ними разверзся. Гибель воров. Гермиона почувствовала, как магия подхватывает ее, словно водоворот, жар от оборотного зелья мгновенно исчез, и она едва могла дышать. Она вскрикнула, и это был ее голос — без хрипотцы, только ее собственный испуганный крик. Трансфигурированная маска Рона сползла с его лица, а с Гарри сорвало плащ, обнажив его и Крюкохвата. Иллюзия исчезла. Они были разоблачены. Гоблин, управлявший повозкой, внезапно и с тревогой оглянулся на них. Его глаза расширились при виде трех людей, уже не скрывавших свою внешность, которые стояли в повозке рядом с одним из его сородичей. Он потянулся к тормозному рычагу. — Подожди!.. — начала Гермиона, но было уже слишком поздно. Тележка с тошнотворным рывком, скрежеща колесами по рельсам, дернулась, когда Богрод потянул за рычаг. По инерции их бросило вперед. Рон выругался, схватившись за поручень, и тележка начала разворачиваться, нос пополз вверх по рельсам, обратно к верхним сводам. — Он тащит нас обратно! — рявкнул Гарри, широко раскрыв глаза от ужаса. Крюкохват выругался себе под нос на парселтанге, а затем повернулся к Гарри. — Ты должен его проклясть. Гарри моргнул. — Что?.. — Используй Империус, — отрезал Крюкохват. — Управляй им, иначе он поднимет тревогу. Мы не пройдём мимо следующего блокпоста. У Гермионы упало сердце. — Должен же быть другой... — Другого нет, — прорычал гоблин. — Хочешь в хранилище Беллатрикс? Тогда бери его. Используй любые средства... или проваливай. Какое-то время Гарри просто смотрел на них, но ставки были слишком высоки, и он понял, что нужно делать. Он поднял палочку. — Империо. Заклинание с едва заметным мерцанием ударило Богроду в спину между лопатками, и движения гоблина тут же замедлились. Его хватка ослабла. Повозка дернулась, когда он ослабил тормоз, а затем, не сопротивляясь, направил ее в другую сторону, вглубь темных недр. Гермиона крепче сжала край тележки. — Это не будет длиться вечно, — пробормотал Рон, настороженно глядя на Богроуда. — И не нужно, — холодно ответил Крюкохват. — Этого хватит. Гермиона с колотящимся сердцем смотрела в туннель, пока мимо проносились хранилища. Внизу зарычал дракон, а затем раздался звук. Громкий и внезапный. Низкий механический скрежет, переросший в пронзительный визг. Тревога. Сердце Гермионы упало быстрее, чем тележка. Вдоль стен туннеля замелькали огни. Где-то над головой зазвучал гудок. — О нет, — пробормотала она, крепче сжимая тележку, которая рванула вперед. — Нет, нет, нет... Они все еще мчались к хранилищу, и гоблин что-то кричал о том, сколько у них осталось времени. Гермиона почти не слышала его. Она наклонилась вперед, стиснув зубы, чтобы не поддаться панике. Они уже многого добились. Теперь они не могут подвести. Повозка снова вильнула и с визгом остановилась перед огромной железной дверью, украшенной. Гербом Блэк. Крюкохват уже вылезал из нее. — Двигайся! — рявкнул он. — У нас мало времени! Гермиона поспешила за ним, сердце ее бешено колотилось. Позади нее Рон и Гарри, напряженные и бледные, доставали волшебные палочки. Иллюзия рассеялась, и теперь нельзя было терять ни минуты. Крюкохват нетерпеливо указал на массивную дверь хранилища. — Вот оно! — сказал он, сверкая глазами. — Сокровищница Беллатрикс Блэк. Рон двинулся ко входу, держа палочку наготове. — Ладно, давайте скорее откроем ее... Грипхук поднял когтистую руку. — Нет. Подождите. — Все трое замерли. Гарри уставился на него. — Что? — Сначала Меч. Я сказал, что отведу тебя в хранилище, — спокойно произнес гоблин, отступая в тень. У Гермионы екнуло сердце. — Крюкохват... Он потянулся назад, его пальцы скользнули к рукояти Меча Гриффиндора, висевшего на спине Гарри. — Я выполнил свою часть сделки. Теперь меч мой. — Черта с два, — рявкнул Рон, вставая между гоблином и Гарри. — Он нам нужен! — Тогда не надо было доверять гоблину, — прошипел Крюкохват и бросился в атаку. Начался хаос. Гоблин бросился вперед, протягивая руки к мечу. Гарри увернулся, чтобы не дать гоблину дотянуться до меча, а Рон с криком оттолкнул Крюкохвата. Гоблин зашипел и оскалился, демонстрируя удивительную для своего маленького роста силу. В суматохе Гермиона потеряла равновесие и отлетела назад, ударившись плечами о холодный металл хранилища. Она выставила руки, чтобы удержаться на ногах, прижала пальцы к поверхности, и тут же по каменному залу разнесся тихий металлический звон. С щелчком и скрежетом огромная дверь начала открываться, металл заскрежетал по камню, когда чары рассеялись. Все замерли, даже Крюкохват, который боролся с ними, перестал дергаться и уставился на хранилище. Гермиона опустила глаза и недоверчиво посмотрела на свои руки. — Я не... — пробормотала она. Рон моргнул. — Что ты сделала? — Не знаю, — тихо ответила она. — Я просто... прикоснулась к нему. Глаза Гарри за очками-половинками широко распахнулись. — Но Крюкохват сказал, что его могут открыть только гоблины. Мысли Гермионы бешено метались. Оборотное зелье давно выветрилось, но что, если в ней все еще остались следы Беллатрикс? Ее палочка сработала, и Гермиона все еще носила кулон... Может быть, Беллатрикс заколдовала хранилище так, чтобы оно открывалось от ее прикосновения, и теперь Гермиона была достаточно близко, чтобы коснуться его. Или, может быть, она заколдовала его так, чтобы оно открывалось от прикосновения Гермионы? Разумеется, она не сказала этого вслух. Крюкохват смотрел на нее с чем-то вроде страха на лице. Она быстро шагнула вперед. — У нас нет времени. Пойдемте... — Нет! — прорычал Крюкохват, снова потянувшись за мечом, и на этот раз ему удалось его схватить. С торжествующим криком он отскочил от Гарри и запрыгнул обратно в повозку, тут же направив ее обратно к верхним этажам банка и оставив их позади, без возможности сбежать. По туннелю разнеслось низкое рычание. Длинное, глухое, гортанное. Рон напрягся. — Пожалуйста, скажи, что это не то, о чем я думаю. Из темноты, чуть дальше по тропе, донесся лязг цепей и слабый скребущий звук — словно огромные когти скребут по камню. Затем раздался явственный фырк чего-то массивного. Чего-то дышащего. — Дракон, — прошептал Гарри. Гермиона хотела запаниковать, но сначала нужно было выполнить задание, а потом уже думать о том, как их вытащить. По одному делу за раз. Она с трудом сглотнула, отбросила страхи и подошла ближе к распахнутым дверям. Перед ними открылось огромное и тихое хранилище, все внутри которого сверкало и было неподвижно. Гермиона шагнула внутрь, но когда Рон попытался последовать за ней, на пороге задрожала невидимая сила, и он отступил. — Что?.. — Рон нахмурился и попытался снова, ударив по невидимому барьеру с тихим гулом магии. На этот раз его слегка тряхнуло. — Меня не пускает. Гарри тоже попробовал, но результат был тот же: сопротивление, упорное и непреклонное. Гермиона оглянулась на них. — Он привязан… каким-то образом. — Ее голос звучал тихо и взволнованно. — Ко мне. — К ней, — мрачно поправил Рон. У них не было времени спорить, поэтому Гермиона развернулась и вошла в хранилище одна. Воздух внутри был густым и тяжёлым, пропитанным многовековой магией. Его присутствие давило, но в то же время казалось каким-то знакомым. В тусклом свете мерцали сокровища: по обе стороны возвышались груды зачарованного золота. Но золото её не интересовало. Она искала взглядом, пока не нашла его в дальнем углу. На узком постаменте, словно специально для нее, стояла чаша. Чаша Хельги Хаффлпафф. Он мерцал мягким золотистым светом, не тронутый ни пылью, ни временем. Гермиона подошла ближе, сердце ее бешено колотилось, и протянула руку. Она едва не вздрогнула, когда ее пальцы обхватили маленькую ручку, но ничего не произошло. Ни жгучей боли. Ни внезапных проклятий. В руках она ощущала холод и легкость — в целом обычная чаша. Однако, сосредоточившись, она могла почувствовать низкий гул жестокой магии, который стал ей слишком хорошо знаком за те месяцы, что она носила медальон. Это была душа Волан-де-Морта, и она была голодна. Она отвлеклась, заметив что-то на том месте, где стояла чаша, — сложенный листок пергамента и… кольцо. Сначала она взяла записку и аккуратно развернула ее. На ней было нацарапано несколько строк изящным почерком: «Надеюсь, тебе понравилось быть на моем месте, но не слишком. Я оставила тебе небольшой сувенир на память о твоем первом опыте в роли Блэк. » Б Гермиона сглотнула. Рядом с подписью виднелся отчетливый отпечаток губной помады — той самой темно-красной, которой пользовалась Беллатрикс в поместье Малфоев. Как и предыдущая записка, эта была подписана поцелуем, но гораздо более страстным. Гермиона взяла кольцо. Оно было явно старинным, гладким, серебряным, с маленьким ониксом, на котором был вырезан миниатюрный фамильный герб Блэков. Возможно, когда-то его носил кто-то из старших Блэков, а может, и сама Беллатрикс. Теперь оно сверкало у нее на ладони. Подарок для нее. Пальцы Гермионы сомкнулись вокруг него, прежде чем она успела дважды подумать. Ее сердце вытворяло странные вещи в груди. Она застыла, желая надеть его, но не уверенная в последствиях, ее мысли все еще были прикованы к записке и к тому, как Беллатрикс первой подчеркнула это слово. Как будто это не будет последним. Из дверного проема она услышала голос Гарри. — Гермиона? — Я нашла, — сказала она. — Сейчас приду. Не говоря ни слова, она сунула кольцо в карман и вышла из хранилища, крепко сжимая в другой руке кубок. Они сделали это! Громогласный рев разорвал тишину и заглушил ее торжество. Туннель содрогнулся. Цепи зазвенели. — Двигайся! — Гарри закричал, хватая Гермиону за руку, когда земля под ними задрожала. Бледный дракон, покрытый шрамами и обезумевший, вырвался из теней за сводом, его слепая голова моталась из стороны в сторону, а ноздри раздувались. Он услышал их. Рон поднял палочку. — Что нам делать?! — Мы оседлаем его, — задыхаясь, сказала Гермиона. — Это наш единственный выход. Гарри не колебался. Он бросился вперед, рассекая цепи, все еще сковывавшие одну из ног дракона. — На счет три! — крикнул он. — Раз… два… Заклинание Рона попало прямо под удар Гарри — обжигающая струя красного пламени. Гермиона не отставала: она выпустила связку заклинаний, от которых по всему хранилищу раздался оглушительный треск. Дракон яростно затрясся, его глаза слепо закатились, а затем последняя цепь с металлическим скрежетом порвалась. Он взревел. Его массивные крылья распахнулись во всю ширину коридора и ударились о каменные стены. — Держись! — крикнул Гарри. Он подпрыгнул и ухватился за зазубренный гребень вдоль хребта дракона. Рон полез за ним, цепляясь за грубую чешую, и едва не сорвался, но Гермиона подтолкнула его вверх. Она забралась последней, прижимая к груди крестраж, словно спасательный круг, и ободрала колени о спину дракона. Они едва успели среагировать. Дракон взмыл вверх с оглушительным ревом, его когти разрывали камень, пока он стремился к поверхности. Туннели Гринготтса не были рассчитаны на существ такого размера — потолок обрушился, взметнув в воздух обломки камня и пыль, а рельсы прогнулись под тяжестью дракона. Позади них раздавались тревожные сирены, их вой становился все громче. Гермиона слышала крики гоблинов, а где-то далеко внизу вспыхнул зеленый свет. Она пригнулась, прижавшись к спине существа. Гарри и Рон крепко держались, зажмурившись от ветра и обломков. Они, словно пушечное ядро, прорвались сквозь последний слой камня. Свет вспыхнул вокруг них. Холодное послеполуденное солнце и свежий воздух ударили по их чувствам. На мгновение они словно обрели невесомость: дракон, плотно прижав крылья к бокам, взмыл вертикально вверх. Позади них «Гринготс» взорвался, превратившись в груду обломков. Они парили над Косым переулком. На улице внизу царил хаос: ведьмы и волшебники разбегались, тыкали пальцами и кричали. Некоторые пытались посылать заклинания вверх, но дракон уже был слишком высоко и быстро поднимался, ведомый яростью, инстинктами и необузданной свободой. Он взмахнул крыльями, и вокруг них взвыл ветер, а за ними потянулся дым, закручиваясь длинными спиралями. Гермиона чувствовала, как напрягаются и сокращаются мышцы под ее одеждой, каждое движение было огромным и едва контролируемым. Одной рукой она держалась за выступ на кости, а другой сжимала кубок. Это было намного хуже, чем летать на метле. Город остался далеко внизу. Им казалось, что они летят уже несколько часов, хотя, возможно, прошло и меньше времени. Они держались за трос и позволяли ветру нести их, наблюдая, как знакомые очертания Лондона сменяются открытой местностью, а под ними, словно волны, расстилаются холмы, зеленые и золотистые в лучах заката. В конце концов дракон начал замедляться. Его крылья затрепетали. Дыхание стало менее прерывистым и более размеренным. Он снизился, пролетая над лоскутным одеялом лугов и лесов, и на землю начали опускаться сумерки. Гермиона почувствовала, как тело дракона снова напряглось, по массивной туше пробежала какая-то задумчивость, и дракон спикировал к земле. Приземление прошло с трудом контролируемым образом. Они рухнули на землю, грохоча конечностями и крыльями, и покатились по широкому, поросшему травой полю. Гарри отбросило в сторону, Рон кувыркнулся и упал, а Гермиона успела откатиться в сторону, чтобы не попасть под удар драконьего хвоста. На мгновение все замерло. Затем дракон снова взмыл в воздух, расправив крылья. Он повернул голову к небу, издал последний протяжный крик и взмыл вверх. Они смотрели, как он исчезает в облаках — бледное пятно вдалеке. Гермиона рухнула на траву, тяжело дыша. Все ее тело болело. Волосы спутались, руки исцарапаны, мантия наполовину разорвана, но чаша все еще была у нее в руке. Каким-то невероятным образом они справились. Гарри перевернулся на спину рядом с ней, его лицо было перепачкано сажей, очки съехали набок. — Что ж, — хрипло сказал он, — это было изящно. Рон застонал где-то рядом. — Кажется, я все себе вывихнул. Гермиона все еще смотрела в небо, где медленно сгущались тучи в том месте, где исчез дракон. Над полем повисла странная тишина, словно даже земля не могла прийти в себя после случившегося. Они проникли в Гринготтс. Сбежали на драконе. Украли крестраж. И выжили. — В следующий раз, — слабо сказала она, — давайте просто войдём через парадную дверь. Адреналин начал улетучиваться, и настроение стало ещё более мрачным. — Мы потеряли меч, — хрипло сказал Рон. — Я знаю, — пробормотал Гарри. — Но мы получили кубок. Это было слабым утешением, но все же. Гарри играл травинками, лежавшими у них под ногами, и хмурился, пытаясь осознать, что с ними произошло. — Это хранилище… оно открылось для тебя, Гермиона. — Ключ был у Беллатрикс, — сказала она, не отрывая взгляда от кольца в кармане. — Наверное, это магия крови. Я ничего не делала. — Ты не она, — добавил Рон, немного перегибая палку. Гермиона подняла брови. — Разумеется. Должно быть, дело в палочке. — Точно. Просто уточнил, — пробормотал он и отвернулся. Гарри молчал, но его молчание было тяжелее, чем слова Рона. Он внимательно смотрел на неё, словно пытаясь понять что-то, о чём у него не было времени или смелости спросить раньше. Он вспомнил поместье Малфоев и ее крики. Тот последний крик, так не похожий на первые два. То, как легко она превратилась в Беллатрикс — не просто стала на нее похожа. Хранилище открылось для нее. В Беллатрикс было что-то особенное. И, конечно, Андромеда — пожилая ведьма слишком ревностно оберегала Гермиону. Она была не просто союзницей, членом Ордена или даже другом. Она была кем-то другим. Между Гермионой и сестрами Блэк явно что-то происходило, в этом Гарри был уверен. Он понятия не имел, что именно это было. Но, несмотря ни на что, он доверял Гермионе, поэтому не стал настаивать. Она никогда бы не сделала ничего, что могло бы им навредить. Рон неловко поежился. — Просто… ты другая, вот и всё. Гермиона ничего не ответила, только пожала плечами, и они оставили эту тему, слишком уставшие, чтобы настаивать. Мысли Гермионы вернулись к кольцу, которое она теперь держала в руке. Она вертела его в пальцах, погруженная в свои мысли. Она не думала ни о Гарри, ни о Роне, ни об их нервных взглядах, ни о странной тишине. Она думала о Беллатрикс. О Нарциссе. Об Андромеде. Она думала о конце войны и о том, что может начаться после. Внезапно Гарри напрягся. — Гарри? — Гермиона посмотрела на него, вся усталость как рукой сняло. Одна его рука потянулась к шраму, пальцы крепко сжали его. Когда он заговорил, его голос звучал глухо. — Он знает. — Кто? — спросил Рон, хотя вопрос казался бессмысленным. — Сам-знаешь-кто, — хрипло ответил Гарри. — Он знает, что мы были в хранилище. Он в ярости. И напуган. Гермиона медленно поднялась. — Значит, он знает, что мы охотимся за крестражами. Гарри кивнул. — Он в движении. Он собирается проверить остальные. — Куда он пойдет в первую очередь? — спросила она. Гарри не колебался с ответом. — Я не уверен. Но я видел одно место, где мы еще не были, — Хогвартс. У Гермионы сжалось сердце. — Ты уверен? — Там что-то есть, — сказал он. — Не знаю, что именно, но оно... оно тянет его. Он идет туда. Я это чувствую. Рон переводил взгляд с одного на другого, его лицо побледнело. — Мы идем в школу? Сейчас? — Да, — ответил Гарри. — Если мы не придем первыми, он перенесет его. Мы упустим свой шанс. — Мы не можем останавливаться, — согласилась она. — Не сейчас. Гарри кивнул. Рон снова застонал, но спорить не стал. Бросив друг на друга последний взгляд, они привычным движением взялись за руки. Тишину разорвал треск, и они исчезли, вновь появившись на темных улицах Хогсмида.