Расстояние

3 мая 1998 года. Хогвартс, больничное крыло. В больничном крыле было тихо и спокойно в лучах утреннего солнца. В воздухе витал слабый запах антисептических растворов и паленой ткани. За полузадернутыми шторами, скрывавшими кровать, на которой лежала Гермиона, царила тишина. На нескольких койках все еще лежали те, чьи раны были недостаточно стабильны, чтобы их можно было перевозить, или недостаточно серьезны, чтобы их нужно было отправлять в Святого Мунго. В дальнем конце палаты Поппи Помфри усталыми руками перевязывала студента, чье лицо было наполовину скрыто бинтами, — это была жертва Фенрира Сивого, скончавшаяся незадолго до этого. Три сестры Блэк стояли рядом с кроватью Гермионы и смотрели на нее. Гермиона спала или была в полубессознательном состоянии. Она не была без сознания, но и не исцелилась до конца. Ее лицо было изможденным, губы приоткрытыми, влажные кудри прилипли к вискам. На лбу виднелся уродливый синяк от заклинания, а грудь вздымалась и опускалась почти нерешительно, как будто тело не было до конца уверено, что дышать полной грудью безопасно. Минерва МакГонагалл сидела в низком деревянном кресле у изголовья кровати, выпрямившись в струнку. Ее клетчатая мантия была испачкана и помята, на рукаве виднелась засохшая кровь. Она выглядела как ведьма, которая только что участвовала в войне, а теперь разбиралась с ее последствиями. Минерва не подняла глаз от чашки с чаем, когда вошли три женщины, но ее голос прозвучал четко. — Я ждала вас троих. Хотя не думала, что вы придете так рано. — Мы бы остались у нее на ночь, но Помфри нас выгнала, — сказала Беллатрикс, и по ее тону было понятно, что она не в восторге от сложившейся ситуации. — Ты должна знать, почему нам нужно с тобой поговорить, — сказала Андромеда, проявив больше терпения, чем ее сестра. Все трое шагнули навстречу Макгонагалл, двигаясь слаженно, словно по заученному сценарию, — так могло получиться только благодаря общему воспитанию. Любая другая ведьма могла бы испугаться, увидев их втроем, но новая директриса Хогвартса была невозмутима. Выждав мгновение, Минерва наконец подняла на них глаза. Она долго и медленно переводила взгляд с них на Гермиону, а затем снова посмотрела на сестер. — Полагаю, вы здесь из-за ставки на войну, — медленно и неохотно произнесла она. — Конечно да, — сказала Андромеда. — Время пришло, не так ли? Или, по крайней мере, пришло время это спланировать. Минерва поерзала, крепче сжимая в руках теплую фарфоровую чашку. — Время пришло, да. Но для кого? Голос Нарциссы звучал тихо, но резко. — Ты колеблешься. Ты не хочешь представлять его... Ты беспокоишься за Гермиону. Это был не вопрос. Минерва едва заметно кивнула. — Она через многое прошла. Вы все через многое прошли. Но... ей... ей всего восемнадцать. Она еще даже не сдавала СОВ. — Она не только своего возраста, но и своих результатов, — сказала старшая ведьма. — Она пережила войну. — Она не просто пережила ее. Она изменила ход событий, — добавила Андромеда. Минерва встретилась с ними взглядом. — И только поэтому я сомневаюсь. Она заслуживает покоя. Ей нужен год, чтобы закончить начатое, время, чтобы снова стать просто студенткой, если она вообще этого хочет. Ее не должны втягивать в брак, возможно, с несколькими ведьмами, в скандал и общественный резонанс, которые, без сомнения, последуют. Сначала ей нужно прийти в себя. — Ее ни во что не втянут, — твердо заявила Андромеда. — Ковенант дает ей выбор. Вы знаете, как мы это сформулировали. Если брак и состоится, то на ее условиях — когда и с кем. — Мы в этом убедились. Ее согласие — краеугольный камень. Так было всегда, — сказала Нарцисса. Минерва выдохнула, и теперь усталость в ее движениях была очевидна. В этом свете она выглядела старше, синие вены на ее руках резко выделялись на фоне кожи. — Да, я в курсе. Но... есть еще один вопрос, который нужно рассмотреть. Кингсли исполняет обязанности министра и только что сообщил мне, что все выжившие Пожиратели смерти и их сообщники предстанут перед публичным судом Визенгамота... Глаза Андромеды расширились, Беллатрикс стиснула зубы, а Нарцисса осталась невозмутимой. Минерва продолжила. — Я изучала этот вопрос. Существуют старые законы, касающиеся военных ставок. Ставка, которая еще не представлена, все еще активна и, следовательно, считается секретной гарантирует проведение закрытого слушания по событиям, на которые повлияла ставка, а значит, и сохранение тайны. Закрытое судебное разбирательство, закрытые показания, ограниченное освещение в СМИ. Но только до тех пор, пока ставка остается... скрытой. Как только она будет обнародована, защита перестанет действовать. — И Гермиона оказывается замешана, — тихо произнесла Нарцисса, с горечью осознавая происходящее. — Да, — Минерва сделала паузу, и ее голос зазвучал тише. — Ей придется дать показания в твою пользу. В твою пользу и в пользу Беллатрикс. В этом нет никаких сомнений. Договор требует, чтобы ты сменила сторону, но Визенгамот захочет доказательств. И им нужны будут не только показания ее под сывороткой правды, но и ее воспоминания... Они изучат все досконально. Каждый намек на то, с чего началась ее преданность и где она могла... Это повлияло на ее суждения. Большинство решит, что вы манипулировали ею, соблазняли ее. — Она — единственный свидетель многих событий, и ее обвинят в предвзятости, — пробормотала Андромеда. — Она и будет предвзята, — возразила Беллатрикс. — И не без оснований. — Это не имеет значения, — отрезала Минерва. Она выдохнула и потерла висок. — Простите меня. Я просто... Я хочу, чтобы ее защитили. Я годами наблюдала, как эта школа пожирает детей во имя великих целей. Она тяжело вздохнула, прежде чем продолжить. — Позвольте мне дать ей год. Один год. Вы будете проводить закрытые слушания только с участием министра, а Гермиона не будет привлекать к себе внимание. А когда все закончится и Гермиона закончит учебу, ты сможешь ухаживать за ней, и ничто не будет вам мешать. Пожалуйста. В голосе Минервы прозвучало что-то непривычно грубое — не обычная сухая командная нотка, а что-то материнское. Сестры переглянулись. Даже Белла не нашлась, что сказать, — ни остроумного ответа, ни возражений, готовых сорваться с ее губ. Повисла тяжелая тишина, наполненная невысказанными мыслями и зарождающимся пониманием. — Ей это не понравится, — наконец сказала Андромеда. Ее голос звучал тише, чем раньше. В нем слышалась горечь. — Ей не понравится, что мы скрывали это от нее так долго. Она и так уже много знает. Слишком много. — Она поймет, — возразила Нарцисса, но в ее голосе не было полной уверенности. — Возможно, она никогда не поймет, — возразила Беллатрикс, но на этот раз в ее голосе не было яда. — Но… ей не придется предстать перед судом. Или объяснять, почему она влюбляется в нескольких женщин… в том числе в ту, которая всего несколько лет назад с удовольствием пытала бы ее. — Беллатрикс... — прошипела Андромеда. — Нет, — сказала Белла, кивнув в сторону Минервы. — Давайте не будем замалчивать прошлое. Это правда. Минерва холодно посмотрела на нее. — Я ценю это. Пожалуйста, поймите, я просто пытаюсь ее защитить. Это не наказание и не месть. — Я знаю. И это единственная причина, по которой я готова ждать, - сказала Беллатрикс почти нежно. Рука Андромеды нашла руку Беллатрикс и сжала. Это был незначительный жест, но он придал смысл моменту. Последовало еще одно молчание, на этот раз более неуверенное. Минерва снова опустила взгляд на свою чашку, по-прежнему не делая ни глотка. — Итак, вы согласны? — спросила она. — Мы подождем, — сказала Андромеда, и ее голос поставил точку в этом споре. — Год. Пока она не сдаст ЖАБА. Но после этого — никаких проволочек. Беллатрикс медленно кивнула, явно не желая этого делать. Нарцисса молчала, но ее взгляд не отрывался от Гермионы. Минерва медленно кивнула. Она подалась вперед, сложила руки на коленях и серьезно посмотрела на присутствующих. — Хорошо. Тогда мы договорились. Полагаю, мне не нужно напоминать никому из вас, что в этом году правила по-прежнему действуют. Вы не должны преследовать мисс Грейнджер до официального представления. Ее ястребиный взгляд скользнул по всем трем сестрам и сузился. — Это может стать проблемой? Повисла напряженная пауза. За тщательно скрываемыми эмоциями скрывались чувства. Затем две пары голубых глаз повернулись к каре-зеленым. Белла не моргнула под их пристальным взглядом. Ее губы растянулись в ухмылке. — Что ты имеешь в виду под проблемой? голос Минервы задрожал, когда она поняла, на что намекают эти двое. — Ты что-то с ней делала? Ты за ней ухаживала? Темные глаза Беллатрикс сверкнули, она хотела возразить. Но прежде чем она успела это сделать, вмешалась Андромеда. — Я видела это в сознании Гермионы. Возможно, это была магия, но уж точно что-то физическое. Беллатрикс покраснела от гнева или, может быть, от ревности. — Ты применила к ней легиллименцию? — Да, — спокойно ответила Андромеда. — Она сказала, что я могу. Она сама меня пригласила. Нарцисса стиснула зубы, и жар, вспыхнувший в ее глазах, выдавал больше, чем легкое любопытство, которое она изображала на лице. Андромеда заглянула в мысли Гермионы. Нарциссе это совсем не понравилось. Беллатрикс тоже. Минерва откашлялась. — Мне нужна правда. Вся правда. Мы не можем рисковать, нарушая условия сделки, — ради всех вас. Я недостаточно хорошо разбираюсь в магии, чтобы знать, где проходят границы дозволенного и каковы могут быть последствия, поэтому нам нужно действовать осторожно. Беллатрикс театрально вздохнула. — Ладно. — Она говорила небрежно, но ее пальцы крепко сжимали мантию, выдавая истинные чувства. — Я применила Круциатус. Но внесла в него изменения. Лицо Минервы оставалось совершенно неподвижным. — Изменила его? — Я изменила намерение, — сказала Белла, переводя взгляд с одной сестры на другую. — Это не причинило боли. Это принесло удовольствие… Я сделала это, потому что должна была, чтобы обмануть Тёмного Лорда, когда Гермиону схватили в поместье Малфоев. Минерва моргнула. Один раз. Потом еще раз. — Ты сделала проклятие Круциатус… приятным? — Она… — начала Беллатрикс тихим, почти благоговейным голосом. — Она согласилась. Ей… понравилось. Минерва помолчала еще немного. Затем неодобрительно фыркнула. — Креативно. Тревожно. Но… при самом строгом толковании, думаю, не дисквалифицирует. Но больше так не делайте. Нарцисса выдохнула, даже не заметив, что задерживала дыхание. Губы Андромеды сжались в тонкую линию. Старшая из сестер самодовольно улыбнулась. Но даже она выглядела встревоженной — как будто слишком частое обращение к этому воспоминанию могло его испортить. — Что-нибудь еще? — Резко спросила Минерва. Андромеда пошевелилась. Ее рука дернулась к ткани мантии. Пауза была красноречивой. Удар сердца, затем еще один. — Да, — сказала она наконец. — Она поцеловала меня. Это привлекло внимание Беллатрикс, как спичка — огонь. Она резко обернулась, и на этот раз на ее лице не было ухмылки, только огонь и жгучая ревность, кристально явные. — Она сделала что? — Я этого не планировала, — быстро сказала Андромеда. — Я не знала, что она собирается... и я много раз говорила ей, что ничего не может произойти до окончания войны. Но... она собиралась в Гринготтс, и ей было так страшно, и... и она меня поцеловала. — И ты позволила ей? — прохрипела Беллатрикс. — Я не оттолкнула ее. И ни за что бы не оттолкнула. Ни тогда, ни сейчас. Ни когда-либо. Я бы никогда не отвергла ее. Нарцисса уставилась в пространство между ними, ее горло сжалось, во рту появился горький привкус. Ей не в чем было признаться. Минерва еще плотнее сжала руки, морщины вокруг ее рта стали глубже. — Это граничит с безумием. Но тот факт, что у вас всех сохранилась магия, означает, что клятва не была нарушена. Возможно, потому, что она сама ее дала, я не уверена. Тем не менее я советую вам впредь проявлять гораздо больше осторожности. Беллатрикс все еще сверлила сестру взглядом, в котором читалась ярость, но она безуспешно пыталась скрыть зависть. — Вы не должны ставить себя в положение, когда вам придется отвергнуть ее, — продолжала Минерва. — В следующий раз все может сложиться иначе, и магия не будет столь снисходительна. — Не я целовала ее. И не я превратила Непростительное в прелюдию, — огрызнулась Андромеда. Беллатрикс оскалилась. — Ей это нравилось, если ты заглянула в ее разум, то должна была это увидеть. Нарцисса молчала, не вмешиваясь, но и не оставаясь безучастной, в ее глазах кипела ярость. — Довольно, — сказала Минерва стальным голосом. — Вы обе возьмете себя в руки! Я надеюсь, что вы проявите осторожность и не станете рисковать. Если вам дорога Гермиона и ваше совместное будущее, вы наверняка поймете, что так будет лучше. Конец обсуждению. Минерва в гневе вскочила и ушла, заявив, что ей нужно помочь Поппи с ученицей, и оставила сестер наедине. Андромеда первой пришла в себя и разгладила мантию, словно пытаясь успокоиться. — Ну. Это было дерьмово. Нарцисса издала тихий, не слишком изящный звук — не то чтобы она была согласна, но и не то чтобы возражала. Ее пальцы рассеянно скользнули по волшебной палочке — нервный тик, которому она редко позволяла себе потакать. Беллатрикс по-прежнему смотрела туда, где только что стояла Макгонагалл, прищурившись и стиснув зубы. Злая. — Ты расстроена, — сухо сказала Андромеда. — Нет, — пробормотала Беллатрикс. — Я в чертовой ярости. Нарцисса бросила на нее холодный и раздраженный взгляд и подошла ближе к Белле. — Конечно, мы не ожидали такого. Но она права, Белла, так будет лучше для Гермионы. — Это не так, — рявкнула Беллатрикс, наконец повернувшись к ним лицом. — Это причинит ей боль. Не знаю, как вы, но я была довольно настойчива в своих намерениях, и она наверняка чего-то ждала. И что… мы должны оставить ее в покое и не обращать на нее внимания, пока она целый год изображает ученицу Хогвартса? Андромеда вмешалась. — Но она захочет закончить образование — я достаточно хорошо ее знаю, чтобы в этом не сомневаться. Так что, что бы ни случилось, после лета она вернется в Хогвартс на год. В любом случае мы не сможем видеться с ней так часто. Беллатрикс, казалось, была готова возразить, но вместо этого просто прижала пальцы к виску и тяжело выдохнула. — Ладно. Но как, черт возьми, мы будем все лето притворяться, что она нам не нужна? Уклоняться от ее заигрываний? В ее тоне не было ни жестокости, ни язвительности. Только голод, мучительный и неутолимый, словно проклятие, от которого она не могла избавиться. Она так долго ждала этого момента, этого времени, когда они одержат победу и наконец смогут наслаждаться обществом Гермионы. А теперь Беллатрикс казалось, что все это жестоко вырвали у них из-под ног. Желание вспыхнуло в ней, как спичка, — и теперь они просили ее затушить его. Андромеда села на скамейку у дальней стены. Она держалась прямо, но выражение ее лица смягчилось. — Это правда. Мы открыто заявляли о своих намерениях. На протяжении нескольких месяцев. Она знает, что мы чувствуем. Она знает, что ее чувства взаимны. — И она действовала в соответствии с ними, — тихо добавила Белла. — Она поцеловала тебя. Она… обняла меня. — В конце ее голос прозвучал с горечью, она была расстроена тем, что ее саму не поцеловали. Эта мысль ранила ее, как отказ. Андромеда замялась. — Она не знает всего. Но она заслуживает того, чтобы знать, я ей это обещала, и после сегодняшнего… ей не разрешат узнать еще год. Молчание. Затем Нарцисса заговорила шепотом. — Может быть, ей будет легче, если ты немного отдалишься. Только пока. Беллатрикс посмотрела на нее, моргая. — Вы хотите, чтобы мы отступили? — Я думаю, что у вас нет другого выбора, особенно у Энди… Если вы продолжите в том же духе, то не сможете соблюдать правила ковенанта. Андромеда опустила глаза, ей было почти стыдно. Нарцисса была права. — И вообще, — продолжила Нарцисса уже более уверенным голосом, — ей предстоит окунуться в мир ожиданий, пристального внимания и скорби. Она герой, она пережила травму, и ей нужно время, чтобы с этим справиться. Думаю, весь следующий год она будет притворяться, что с ней все в порядке, хотя на самом деле едва держится на ногах. И я не хочу, чтобы мы стали тем, что ее подкосит. Мы должны поддерживать ее… но на расстоянии. Дайте ей время и возможность побыть одной. — Она почувствует себя брошенной и отвергнутой, — мрачно сказала Андромеда. — Но она будет в безопасности, — возразила Нарцисса. — Почему это похоже на наказание? — прорычала старшая, сверля Нарциссу взглядом. — Мы спасли ее. Мы любим ее. Она хочет быть с нами. И теперь мы должны целый год притворяться, что ничего этого не было? Нарцисса перевела взгляд на сестру. — Думаешь, мне легче? Беллатрикс не ответила, но было ясно, что она согласна. Нарцисса сделала один шаг. — Мы все переживаем, Белла. Даже я. Но это... это и есть сдержанность. Мы даем ей покой, мы даем ей свободу. А когда год закончится, если она согласится... — Она справится, — тут же сказала Беллатрикс. Андромеда успокаивающе положила руку на плечо сестры. — Справится. А если нет, думаю, мы тоже справимся. — Я не уверена, что справлюсь, — пробормотала Беллатрикс. Андромеда грустно улыбнулась. — Ты пережила Азкабан. — Это было бы хуже. Тогда я ничего не чувствовала. Теперь я чувствую все. — Глаза Беллатрикс потемнели, в них застыла тоска. От переполнявших ее эмоций она вдруг стала казаться старше. Нарцисса отвернулась и посмотрела в окно за пределами коридора. Небо за окном изменилось, рассвет сменился днем. — По крайней мере, она будет в Хогвартсе, — пробормотала она. — Это даст нам возможность держаться на расстоянии. Время подумать, спланировать. — Чтобы пострадать, — без тени юмора добавила Беллатрикс. — Чтобы развязать все узлы, полностью обелить ваши имена, подготовиться, — сказала Андромеда. — Чтобы, когда она будет готова, мы тоже были готовы. Белла повернула голову в сторону коридора, ведущего из больничного крыла. — Итак... Что теперь? Андромеда ответила тихо, почти шёпотом. — Теперь мы ждём, когда она очнётся. А потом... Мы стараемся не причинять ей боль, как-то так. — Когда Гермиона проснулась, мир медленно возвращался к ней: прохладные простыни на коже, привкус горечи в горле, скованность тела, измученного до предела. Она поняла, что находится в больничном крыле, вспомнила, как очнулась от ночного кошмара, и удивилась, почему сейчас она чувствует себя гораздо менее бодрой, чем в прошлый раз. Может быть, дело в обезболивающем зелье? Она медленно открыла глаза, привыкая к дневному свету. Какое-то время она смотрела вверх, наблюдая, как по сводчатому потолку скользят тени, пока тихий скрип стула не заставил ее перевести взгляд в сторону. Нарцисса. На этот раз по-настоящему, а не в своем воображении. Ведьма сидела, одетая в мягкие на вид сиреневые мантии, ее светлые волосы были заплетены в косу и уложены на затылке. Она не сводила глаз с Гермионы. — Ты проснулась, — сказала она голосом, нежным, как колыбельная. Гермиона попыталась сесть, но смогла лишь слабо пошевелиться. Ее конечности словно налились свинцом, и даже пальцы были слишком тяжелыми, чтобы их поднять. — Я… что…? — У тебя было сотрясение мозга. И магическое истощение. Довольно сильное. Мадам Помфри устранила самые серьезные последствия, но остальное должно пройти само. Ты проспал больше суток, но отчасти это из-за зелий. Мадам Помфри давала тебе обезболивающие и снотворные, чтобы твой организм мог отдохнуть. Гермиона сглотнула. Язык онемел, но она заставила себя произнести слова. — Как… как давно ты здесь? — С рассвета. Значит, прошло уже несколько часов, если судить по свету. Гермиона сдвинула брови. — Ты не должна была… — Должна, — сказала Нарцисса, и на этом разговор закончился. Гермиона пошевелилась на подушке, и перед глазами у нее все поплыло. — У меня такое чувство, будто голова набита ватой. — Это обезболивающее, — пробормотала Нарцисса, потянувшись к кубку, стоявшему рядом. — Выпей немного. Это поможет. Гермиона повиновалась, хотя руки у нее дрожали, когда она поднимала кубок. Нарцисса протянула руку, чтобы поддержать ее, и коснулась запястья Гермионы лишь кончиками пальцев, но от этого прикосновения по ее коже побежали мурашки. Когда Гермиона допила, Нарцисса забрала кубок и вытерла ей рот уголком платка, прежде чем та успела возразить. Это было так нежно. Слишком нежно. Гермиона закрыла глаза. — Не надо суетиться. — Я не суечусь, — тихо сказала Нарцисса. — Я просто… забочусь. Это слово. Гермиона снова распахнула глаза и уставилась на Нарциссу. В ее тоне не было ничего игривого, кокетливого или застенчивого, только бесконечное, сокрушительное спокойствие. Ни намека на ту огненную страсть, которую она уловила на долю секунды во время их объятий. Ни намека на открытость и честность из ее сна. Гермиона хотела надуть губы. Она хотела увидеть Нарциссу беззащитной — хотя бы раз. Хотела прикоснуться к чувствам, которые скрывались за этими холодными глазами, к проблеску тепла, который, она была уверена, там должен был быть. К чему-то настоящему. К чему-то, что не было покрыто ледяной броней. — Я скучала по тебе, — почти не задумываясь, пробормотала Гермиона. Она не знала, имеет ли она в виду то, что произошло сейчас, то, что было во время войны, или и то и другое. Нарцисса отвернулась, уголки ее губ сжались. — Мы все дежурили по очереди. Но Белле пришлось отчитываться перед аврорами, а Энди нужно было проверить Нимфадору и Римуса… Гермиона слегка улыбнулась. — Тебе досталась короткая соломинка? — Вряд ли. Это короткое слово, произнесенное с вызовом, говорило о многом. Гермиона повернула голову на подушке, чтобы рассмотреть ее. Нарцисса сидела слишком прямо. Ее руки были слишком аккуратно сложены на коленях. Поза была слишком безупречной. Лицо ничего не выражало. Гермиона, как обычно, почувствовала магию Нарциссы. Она была непроходимой. Даже сейчас, когда в комнате больше никого не было, когда не нужно было ни соответствовать ожиданиям, ни следовать протоколу, она закрывалась. Гермиона не знала, было ли это привычкой, страхом или гордостью, но это причиняло ей боль. Нарцисса так плотно окутала себя ореолом совершенства, что Гермиона засомневалась, умеет ли та вообще свободно дышать. — Не хочешь сесть рядом со мной? — спросила Гермиона, гадая, может ли физический контакт снова разрушить этот фасад, и желая попробовать. — Я и так сижу рядом с тобой. — Нет, — тихо сказала она. — Я имею в виду, ближе. Нарцисса замерла. Гермиона знала ответ еще до того, как он прозвучал. Она видела напряжение в ее горле, учащенное биение сердца, то, как ее взгляд метнулся к открытой занавеске, прежде чем вернуться к лицу Гермионы. Ответ был отрицательным. — Ты все еще выздоравливаешь, — мягко сказала Нарцисса. — Тебе нужен отдых, а не поблажки. Сердце Гермионы сжалось. — А что, если я хочу и того, и другого? — Спросила она немного раздраженно. Нарцисса не отвела взгляд, но в ее глазах что-то промелькнуло. Она встала, подошла к кровати и потянулась к умывальнику на прикроватном столике. Она убеждала себя, что это самый практичный вариант. Что-то полезное. Что-то уместное. Что-то, что не требует опасной близости, признаний и уж тем более разборок. — Полагаю, — сказала она, наполняя чашу водой с помощью волшебной палочки. — Я могла бы сделать так, чтобы ты не выглядел таким диким, когда к тебе придут друзья. Гермиона моргнула. — Что?.. — Твои волосы, — сказала Нарцисса с легкой улыбкой и смешком в голосе, уже доставая откуда-то мягкую расческу и несколько заколок. — Они спутались. Сомневаюсь, что ты их трогала уже несколько дней. Гермиона покраснела. — У меня… не было времени. — Конечно. Она снова попыталась возразить, но Нарцисса уже поставила таз на пол и принялась расчесывать пальцами непослушные кудри у нее на затылке. Гермиона вспомнила свой сон, призрачное ощущение пальцев Нарциссы, расчесывающих ее волосы. Что из этого было реальным... и было ли вообще? Какова вероятность, что нечто подобное повторится сейчас? Она покраснела, вспомнив, чем закончился сон. Первый раз, когда Нарцисса провела пальцами по ее волосам, был пробным. Осторожным. Но второй раз она действовала медленнее, и Гермиона едва сдерживалась, чтобы не застонать. Она закрыла глаза. Прохладные пальцы Нарциссы скользили по ее коже, осторожно разделяя пряди, ритмично поскрипывала расческа — это было опасно нежно. Ее тело гудело от энергии. Ощущение было не физическим в привычном смысле, но всепоглощающим и невероятно нежным. Гермиона не знала, каково это — заниматься сексом, у нее никогда такого не было. Но в тот момент она была уверена, что это — прохладные пальцы Нарциссы, благоговейно скользящие по ее волосам, ногти, нежно царапающие кожу головы, низкий и теплый голос прямо у ее уха — это должно быть близко к тому. Это была привязанность, скрытая за сдержанностью. Любовь, выраженная молчанием. И Гермионе хотелось плакать от этого чувства. Расческа уверенно распутывала узлы, но большую часть работы делали пальцы Нарциссы, распутывая каждый локон. Гермиона не удержалась и тихо вздохнула, слегка откинувшись назад и наслаждаясь прикосновениями. Нарцисса на полсекунды замерла, ее пальцы зависли в воздухе, но затем она продолжила. Она не обратила внимания на вздох. Она не позволила себе почувствовать, что вызвало у нее этот тихий звук. Она подавила эту эмоцию, как и любую другую, которую вызывала Гермиона. Заплетать косу было непросто, и Гермиона ощущала каждый виток, словно это было обещание, бессловесное признание, вплетенное в ее волосы. Нарцисса тоже заботилась о ней, хоть и не так, как ее сестры. Может быть, она просто не знала, как это сделать. Может быть, она так долго ничего не чувствовала, что теперь это ее пугало. А может быть, это был не страх, а осознанный выбор — подавлять чувства, которые она считала опасными. «Подожди меня, — сказала Нарцисса из сна. Я еще не готова... но скоро буду.» Было ли это правдой или просто так подсознание Гермионы пыталось сократить расстояние между ними? Она хотела что-то сказать, но не знала, что именно. «Спасибо. Не останавливайся. Пожалуйста, обними меня». Но в комнате было слишком тихо, воздух казался слишком плотным. Она не решалась нарушить эту тишину, не решалась прервать самый интимный момент, который она когда-либо разделяла с Нарциссой. Единственный момент, когда они были по-настоящему наедине. Так она и сидела, совершенно неподвижная, пока Нарцисса заплетала ей волосы, словно сплетая что-то особенное. Закончив, Нарцисса завязала косу лентой, которую раздобыла незаметно для Гермионы. Она провела ладонью по волосам Гермионы, потом еще раз, словно не желая заканчивать и прерывать их связь. Нарцисса наконец заставила себя убрать руку. Она убеждала себя, что это была просто забота, не более того. Говорила себе, что Гермиона молода, ранима и ищет утешения. Говорила себе, что все, что она чувствует, — это плод воображения, преувеличение или не имеет значения. Она не верила ни в одно из этих утверждений. Но все равно думала об этом и отгоняла остальные нежелательные мысли. Гермиона повернула голову, и Нарцисса посмотрела на нее сверху вниз, их лица были в нескольких сантиметрах друг от друга. — Спасибо, — прошептала Гермиона. Нарцисса приоткрыла губы, словно собираясь что-то сказать, опровергнуть, уйти от ответа, отвлечь Гермиону. Но она лишь кивнула, и Гермиона поняла, что пока это все, что она может получить. Этого было достаточно. — Беллатрикс и Андромеда оставили Нарциссу с Гермионой, потому что у них были свои дела. Но сначала они обе, похоже, решили, что им нужно поговорить. Уладить отношения и обсудить Гермиону. Они направились к дальнему окну в коридоре. Тишина давила, пока одна из них не признала очевидное. Беллатрикс прислонилась к прохладному камню, скрестив руки на груди. Андромеда мгновение наблюдала за ней, а потом заговорила — но не о том, о чем, как предполагала Белла, она хотела бы поговорить, а о чем-то более неожиданном. — Гермиона… она… я видела это в ее мыслях, она… — начала Андромеда, но, казалось, не могла подобрать слова. Старшая покосилась на нее. — Что увидела? — Это был... интимный опыт — оказаться в ее сознании. Я могла чувствовать ее чувства, а не просто видеть ее воспоминания. Когда я была в поместье Малфоев, я... я чувствовала, как она смотрит на Нарциссу. Что-то застыло в глазах Беллатрикс. — Какой взгляд? — Такой же, какой она смотрит на тебя, — просто ответила Андромеда. — И на меня она смотрит так же. С тоской. С благоговением. С жадностью. Она хотела ее, она хочет ее. Беллатрикс развернулась к ней. — Она хочет Нарциссу? Андромеда кивнула. — Отчаянно. Это было не мимолетное наваждение. Это было глубоко. Отчаянно. Беллатрикс процедила это сквозь зубы, отошла от стены и начала расхаживать по комнате. — Это несправедливо! — Нет, это несправедливо. И это все усложняет. Как будто это и без того не было невозможно. — Она говорит, что к Гермионе у нее нет таких чувств, — пробормотала Беллатрикс. — Говорит, что ей даже женщины не нравятся. Сиськи Морганы! Чертова Цисси. Слишком хороша для себя... всегда такой была. Из-за этого половина Хогвартса считала ее полувейлой. Андромеда чуть не рассмеялась. — Белла… ты же знаешь, она делает это не нарочно. — И что? Это ничего не меняет. Она просто… существует, и люди ей поклоняются. — Она грубо провела рукой по волосам. — И теперь наша Гермиона — одна из них. — Дело было не только в физическом влечении, — призналась Андромеда, и во рту у нее появился кисловатый привкус от этих слов. — Я чувствовала любопытство, восхищение. Она… она видит в Нарциссе загадку, которую ей не терпится разгадать. И Цисси так хорошо играет свою роль. Холодная и отстраненная, она почему-то кажется еще более притягательной». Беллатрикс перестала расхаживать взад-вперед. — Как думаешь, это из-за завета? Или… вопреки ему? Цисси как-то сказала мне, что ей не снится Гермиона, в отличие от нас. А Гермиона ей снится? — Насчет Гермионы я не уверена. Но Нарцисса точно не видит снов, как я... Беллатрикс заметила нерешительность Андромеды и ее мрачное выражение лица. — А какие у тебя сны? — спросила она уже громче. Андромеда покраснела — редкий и мгновенный румянец залил ее бледную кожу. Она не ответила Беллатрикс, не желая даже себе признаваться в истинной природе и масштабах своих мечтаний. — Мои сны — это совершенно не твое дело, Беллатрикс. В любом случае это неважно. Я не знаю, действительно ли Нарцисса что-то чувствует к Гермионе и просто отрицает это, или же желания Гермионы гораздо меньше зависят от влияния ковенанта, чем мы предполагали. В любом случае я просто подумала, что тебе стоит знать. Они постояли так какое-то время, осознавая, что правда вот-вот раскроется. Белла первой нарушила молчание. — Расскажем Цисси? Андромеда покачала головой. — Нет. Гермиона заслуживает личного пространства. К тому же она и так на взводе из-за всей этой ситуации, нам не нужно, чтобы она сорвалась и оттолкнула Гермиону. Тем более что нам придется ждать целый год — она единственная из нас, кто не намекал Гермионе на что-то, чего не сможет осуществить. Беллатрикс неохотно кивнула в знак согласия. Дромеда вздохнула. — Кроме того, если она что-то чувствует, то не готова с этим столкнуться. Если мы сейчас ее прижмем, она просто сбежит. Лицо Беллатрикс помрачнело. — Верно. И вообще, нам не нужны конкуренты. — Ты ревнуешь, — тихо сказала Андромеда. Беллатрикс посмотрела на нее. — Ты тоже. Ни один из них не отрицал правды. — Она поцеловала тебя, - сказала Беллатрикс тихо и горько. — Она кричала из-за тебя, - ответила Андромеда. Рот старшей скривился. — И она желает Нарциссу. Она снова повернулась к Андромеде, в ее глазах было что-то настороженное. — Если бы она попросила тебя разделить ее с ней, ты бы действительно согласилась? — Ты бы согласилась? Тишина была наэлектризованной. — Я не хочу, — тихо сказала Беллатрикс. — Но я могла бы это сделать, сделала бы ради нее. Андромеда отвела взгляд. — Раньше мне… было гораздо легче свыкнуться с этой мыслью. Я думала, что с ней все будет по-другому. Но теперь, после того поцелуя… я… — Она покачала головой, словно пытаясь привести мысли в порядок. — Кажется, я могу сорваться, если кто-то еще прикоснется к ней так же. Меня это немного пугает. Но с тобой — или, наверное, с Нарциссой — я справлюсь. Ради Гермионы. Беллатрикс понимающе кивнула. — Не потому, что я этого хочу, — уточнила Андромеда через мгновение. — Потому что она для меня важнее, чем мои желания. Между ними снова повисло долгое молчание. Беллатрикс опустила взгляд на свои руки, крепко сжатые в кулаки. — Знаешь, что самое ужасное? — Что? — Все это не имеет значения через год, черт возьми! — Беллатрикс всплеснула руками и ушла, оставив Андромеду стоять на месте. Она даже не могла с ней не согласиться. — Когда Гермиона открыла глаза после долгого сна, освещение изменилось. В больничном крыле стало светлее, там было оживлённее, и чувствовался запах еды из кухни. Обед уже закончился, и стул у её кровати был занят. На этот раз это была Беллатрикс. Ее волосы были еще более растрепанными, чем обычно, и сильно вились, как будто она не причесывалась весь день, а синяки под глазами казались темными, как будто она плохо спала. Она сидела, но казалось, что она не может усидеть на месте, какая-то ее часть постоянно находилась в движении. Топала ногой, поджимала губы, сжимала руки. Гермиона моргнула, слегка пошевелилась под одеялом, и это движение привлекло внимание Беллы. — Ты проснулась, — сказала она. Гермиона кивнула, в горле пересохло. — Воды? Старшая ведьма потянулась за стаканом и с удивительной нежностью поднесла соломинку к губам Гермионы. Гермиона медленно пила, глядя на нее поверх края стакана. — Спасибо, — пробормотала она, когда Беллатрикс поставила стакан на стол. Темноволосая хмыкнула. В ее голосе не было привычной насмешки — ни самодовольства, ни мурлыкающей растяжки. Просто... безразличие. Гермиона нахмурилась. — Все в порядке? — Я в порядке, Гермиона, — быстро ответила Беллатрикс. Гермиона моргнула. — Ты называешь меня Гермионой. Беллатрикс отвернулась, нервно сглотнув. — Обычно ты называешь меня… ну, как угодно, только не Гермионой. Белла встала, прошла несколько шагов до окна и обратно, затем прислонилась к стене, снова скрестив руки на груди. — Помфри — чертов тиран. Заставил нас всех уйти прошлой ночью. Макгонагалл не дает проходу. Авроры следят за каждым нашим шагом. Нам не разрешают покидать замок». Она прикрыла рот рукой. — Я думала, что если снова увижу тебя, это поможет. Но стало только хуже. Ты выглядишь… хрупкой. Гермиона внимательно наблюдала за ней. В ней явно что-то кипело, но на этот раз она держала себя в руках. — Ты злишься. Почему? Беллатрикс бросила на нее оценивающий взгляд. — Ты всегда была слишком умной. Гермиона попыталась улыбнуться, но у нее не получилось. — Ты собираешься сказать мне, что случилось? Беллатрикс оттолкнулась от стены и подошла к кровати, остановившись на расстоянии вытянутой руки от Гермионы. — Сначала ты мне кое-что скажи. Гермиона кивнула. — Хорошо. — Тебя поцеловала Андромеда? Гермиона моргнула. — Что? Беллатрикс прищурилась. — Ты меня слышала. — Я... — Гермиона покраснела. — Нет. Я поцеловала ее. Ноздри Беллатрикс затрепетали, все ее тело застыло. Вена на виске запульсировала. Гермиона пошевелилась под одеялами. — Ты не в себе. Беллатрикс коротко и невесело рассмеялась. — Нет, я полагаю, что нет. — Обычно ты дразнишь меня. Или флиртуешь. Или, по крайней мере, ухмыляйся, когда я говорю. — Ты этого хочешь? Гермиона моргнула. — Я хочу тебя, — тихо сказала она. — Какая бы версия ни была настоящей. Эти слова отозвались где-то глубоко в душе Беллатрикс. — Я не злюсь на тебя. Но я не знаю, как сейчас быть рядом с тобой и не… — Она замолчала, качая головой. — Это сложнее, чем было раньше. Сердце Гермионы бешено заколотилось. Она хотела поцеловать Беллатрикс, в этом не было никаких сомнений, но момент был совсем неподходящий. И у нее было предчувствие, отчасти навеянное сном, что Белла расстроилась не из-за поцелуя. Она решила рискнуть. — Это тоже из-за легилименции? Вот и все. Беллатрикс отвернулась, снова крепко сжав пальцы на ткани мантии. Гермиона видела, как она то сжимает, то разжимает челюсти. Вот что ее на самом деле беспокоило. — Ты никогда не скрывала от меня правду, — мягко сказала Гермиона. — Не начинай сейчас. Наступила напряженная тишина, пока Гермиона медленно не протянула руку и не коснулась ее. — Ты тоже можешь заглянуть в мой разум. Если это поможет. Это вывело ее из оцепенения. Беллатрикс резко перевела на нее взгляд, широко раскрыв темные глаза. — Что? Сейчас? Ты... ты позволишь мне? — Да. Взгляд Беллатрикс потемнел, словно она собиралась сказать что-то резкое, но потом смягчился. Ее губы приоткрылись, но тут же сжались в тонкую линию. — Мне все равно, что Энди тебя целует. — Я знаю, — сказала Гермиона, почти смеясь. — Я хочу показать тебе не это... давай дальше. Она закрыла глаза и раскрыла свой разум. Беллатрикс замешкалась, но потом не смогла сдержаться. Это был подарок, предложение, от которого было слишком заманчиво отказаться. Она подняла палочку. — Легилименс. Гермиона начала с самого начала. Полет на метле — внезапный хлопок аппарации позади нее, электрический разряд ужаса и всплеск восторга, который последовал за ним. Тело Беллатрикс прижималось к ее спине, их магия сплеталась в воздухе, и даже тогда Гермиона почувствовала нечто, что жило в этом волшебном месте между опасностью и желанием. А потом была их маленькая дуэль. Как колотилось ее сердце — не только от страха, но и от того, какой живой она себя ощущала. Какой прекрасной выглядела бывшая пожирательница смерти с растрепанными волосами, с магией, вспыхивающей в темноте, как молния. Как этот трепет вернулся и остался с ней. Как это было почти даже немного забавно. А потом кулон. Как он жёг ей грудь, как он успокаивал её. Как будто он подтверждал, что она принадлежит ему, как будто он привязывал её самым надёжным способом. Находка записки. Открытие, что это Беллатрикс спасла её родителей, и то, как Гермиона смотрела на эти слова, не в силах дышать от переполнявших её чувств. Как она была благодарна, как она была единственной, кто думал не только о ней, но и о тех, кто был ей дорог. Дальше было поместье Малфоев. Гермиона призналась Беллатрикс, что доверяла ей еще до того, как они вошли в эти ворота. В тот момент, когда Гермиона посмотрела на нее, лежащую на полу, и захотела с тоской поцеловать ее. Как отреагировало ее тело, когда Белла прикоснулась к ней, оседлала ее, легла на нее. Как она почувствовала себя защищенной, принадлежащей ей. Она задержалась на Круциатусе — разделяя то, как он наполнил ее светом, теплом, невыносимой потребностью. Интимность этого. Как она мечтала об этом ощущении снова и снова, как этот опыт подпитывал ее фантазии неделями подряд. И вот, наконец, побег, тепло этого последнего поцелуя на ее шее, расцвет жара, когда Беллатрикс вложила ей в руку свою палочку. Затем она показала ей превращение в темноволосую. Беллатрикс усмехнулась, увидев, как руки Гермионы зависли над ее грудью, прежде чем она смущенно отпрянула. Она увидела, как Гермиона смотрит в зеркало, и почувствовала, что в ее взгляде читается искреннее обожание и восхищение. И, наконец, битва. Их воссоединение. Сердце Гермионы чуть не разорвалось от облегчения, когда она увидела ее живой. Эта невероятная химия, которая вспыхивала каждый раз, когда они оказывались рядом. Ощущение, что ее обнимают, утешают, когда она плачет из-за Гарри. Благоговейный трепет от наблюдения за дуэлью Беллатрикс — силы природы, неприкасаемой и величественной. Гермиона изливала душу, воспоминание за воспоминанием: каждая искра желания, каждый трепет удивления, каждая дрожь благодарности. Своими эмоциями она сказала то, на что у нее никогда не хватало смелости. В основе всего этого пульсировала одна-единственная истина. Это всегда была ты. Когда все закончилось и она открыла глаза, Беллатрикс протянула руку, чтобы взять ее за ладонь. В уголках ее глаз заблестели слезы, но старшая быстро смахнула их и наклонилась. Ее губы коснулись лба Гермионы и задержались там на мгновение дольше, чем следовало. — Маленькая ведьма, — пробормотала она. — Ты меня погубишь. Гермиона улыбнулась, ее веки затрепетали. — Ты жалуешься? — Спи, — сказала Белла уже тише. — Я останусь. Гермиона попыталась возразить, но её конечности снова отяжелели, а дыхание замедлилось. Открывать разум было тяжело, к тому же на неё всё ещё действовали зелья. — Беллатрикс? — М-м-м? Гермиона прошептала. — Я имела в виду все. Все до единого. — Когда Гермиона снова проснулась, освещение в больничном крыле снова изменилось. Теперь оно было гораздо мягче, как будто наступил вечер, и на побеленный пол ложились длинные янтарные тени. Кресло у ее кровати снова было занято. Андромеда. Она сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и эта неподвижность говорила о том, что она сильно сдерживается. Взгляд ее был устремлен куда-то в конец палаты, словно она смотрела на призраков, которых не видела Гермиона. Она выглядела так, будто вернулась с похорон, и дело было не только в черной одежде, но и в том, что скорбь стала ее второй кожей. Гермиона пошевелилась, и Андромеда повернулась на звук. Выражение ее лица было настороженным, слишком настороженным. — Ты проснулась, хорошо. Ты проспала несколько часов. Гермиона попыталась улыбнуться. — Кажется, в последнее время я часто так делаю. В глазах Андромеды промелькнуло веселье, но оно быстро исчезло. Она наклонилась вперед и легким движением пальцев убрала прядь волос с виска Гермионы. От этого прикосновения у Гермионы перехватило дыхание. — Тебе нужно отдохнуть, — пробормотала Андромеда, словно оправдываясь за то, что держится на расстоянии. — Я только и делаю, что отдыхаю, — тихо ответила Гермиона. — Я рада, что ты здесь. Андромеда медленно выдохнула через нос, и Гермиона заметила, как напряглись её плечи, как она вцепилась пальцами в одеяло, словно пытаясь удержаться в настоящем моменте. Что-то было не так. Андромеда была сама не своя. Она отдалилась. Гермиона прикусила губу. — Энди… Андромеда не ответила. Гермиона пошевелилась, заставив себя сесть прямо, несмотря на боль в голове. — Мы можем поговорить? По-настоящему поговорить? Андромеда посмотрела на нее, по-настоящему посмотрела, и на мгновение ее лицо исказилось. В ее взгляде читались голод, едва сдерживаемый, и боль. И еще что-то, что было опасно близко к сожалению. — Я хочу понять. Я думала, может быть… теперь, после битвы… ты расскажешь мне все, что скрывала. Ты обещала показать мне, что чувствуешь. Андромеда опустила взгляд. Она резко встала и сделала несколько шагов к окну, скрестив руки на груди, словно в доспехах. Спина у нее была прямая, но казалось, что это чего-то ей стоит. Молчание затянулось настолько, что Гермиона испугалась, что Андромеда вообще не ответит, но она ждала. Наконец Андромеда заговорила хриплым голосом. — Это еще не конец. Не совсем. Гермиона нахмурилась. — Что ты имеешь в виду? — Последствия войны еще впереди. Будут суды. Я не могу... Я не могу просить тебя начать что-то со мной, с нами, когда мы даже не знаем, что нас ждет в конце. Гермиона почувствовала боль в сердце. — Ты не просишь. Я предлагаю. Я пережила войну. А теперь… Я хочу жить своей жизнью. — Я знаю, — голос Андромеды дрогнул. — И от этого еще хуже. — Хуже? Как это может быть хуже? — Гермиона откинула одеяло, босыми ногами прошлась по прохладному камню и села. Она поняла, что происходит, и ей это не понравилось. — Ты отстраняешься. Андромеда не стала отрицать. — Я должна. — Почему? — Потому что, если я буду держаться слишком близко, я не смогу сдерживаться. Потому что я уже хочу большего, чем следовало бы. — Голос Андромеды стал низким и хриплым. — Я не могу взять больше, чем уже взяла, и не знаю, смогу ли я остановиться... от того, чтобы взять все. Гермиона почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Она хотела сказать: «Бери. Бери все. Я готова». Но голос подвел ее. — Я никогда тебе не лгала, — продолжила Андромеда, повернувшись к ней лицом. — Я думала, что битва положит конец всему, и я смогу сказать тебе, быть с тобой, но потом все изменилось. И… наш поцелуй. Он… он потряс меня. Я годами училась контролировать себя, прятать свои чувства. И сейчас, когда все так неопределенно, и то, что я чувствую… — она замолчала, стиснув зубы, — я не доверяю себе рядом с тобой. Гермиона вцепилась пальцами в одеяло. — Тогда доверься мне. Андромеда подошла ближе и опустилась на колени рядом с кроватью, чтобы оказаться с Гермионой на одном уровне. Она взяла Гермиону за руку и крепко сжала. — Я стараюсь. Но мне нужно время. Думаю, мне нужно пространство. Не навсегда. Просто… на лето. Чтобы подышать. Подумать. Гермиона часто заморгала. — Так ты уходишь? Бросаешь меня? — Нет. — Он нежно сжал ее руку. — Просто… делаю шаг назад. Совсем чуть-чуть. Не потому, что не хочу тебя, а потому, что хочу тебя слишком сильно. И я не хочу переступать черту, за которую уже не смогу вернуться. У Гермионы перехватило дыхание от волнения. Она не совсем понимала, что происходит, но знала, что ей это совсем не нравится. Она хотела возразить Андромеде, сказав, что это чушь собачья, но чувствовала, что та недоговаривает. Не то чтобы она думала, что Андромеда лжёт — по её лицу было видно, что она говорит правду, — но она явно утаивала что-то важное. Андромеда наклонилась и поцеловала ее в висок. Поцелуй был целомудренным, благоговейным и таким полным боли, что Гермионе показалось, будто ее сердце вот-вот разорвется. — Я все равно буду рядом, — прошептала она. — Я буду писать. Я буду наблюдать издалека, если это все, что я могу сделать. Но я должна сделать все правильно. Мы должны. Гермиона едва заметно кивнула. — Хорошо, — сказала она, хотя на душе у нее было неспокойно. — Я тебе доверяю. Андромеда задержалась еще на мгновение, а затем встала, с видимым неохотой отпуская руку Гермионы. — Отдохни. Ты еще не до конца восстановилась. Гермиона откинулась на подушки, глядя вслед уходящей Андромеде, которая ни разу не обернулась. Гермиона сдерживала слезы. Она не будет плакать, это еще не конец, она знала. Но и не начало, как она ожидала. Это какое-то проклятое междумирье. Гермиона не была глупа. Она уже несколько месяцев знала, что между ними есть что-то недосказанное, что-то более глубокое, чем просто влечение. Она часами мучилась, пытаясь понять, что это может быть, и безрезультатно расспрашивала об этом Андромеду. И вот теперь, после всего, у нее появилось название — или, по крайней мере, его часть. На заказ. Так сказал Долохов. На заказ для их ковенанта. Гермиона нахмурилась, ее разум зацепился за новые слова, как всегда, когда что-то не сходилось. На заказ. Ковенант. «На заказ» означало «сделано на заказ», «по индивидуальному заказу». А «Ковенант» — это соглашение. Но Долохов выплюнул это слово так, будто оно означало нечто большее, чем просто договор. Что-то волшебное. Возможно, древняя магия или что-то из старинных чистокровных традиций. Они ничего не объяснили — ни одна из сестер, хотя все были свидетелями. Все они знали, что Гермиона услышала это от Долохова и получила подтверждение от Беллатрикс. И все же ни одна из них не сказала об этом ни слова. Гермиона могла только догадываться, что по какой-то причине они не смогли ей все объяснить. Или, может быть, не захотели. Потому что если бы они это сделали… это бы все изменило. К счастью, Гермионе Грейнджер не нужно было подсказывать ответы. Она снова и снова убеждалась, что за истиной можно охотиться. Ее можно раскрыть, разобрать на части и собрать заново, слово за словом, факт за фактом, пока она не окажется у нее в руках. Исследования были ее коньком, и она разгадает эту загадку, как делала это все эти годы. Николас Фламель. Василиск. Статус профессора Люпина как оборотня. Это была еще одна загадка, которую нужно было разгадать. И она смогла бы с этим справиться. Потому что если сестры не скажут ей, кто она для них, она сама все выяснит. Она прочтет каждый проклятый, покрытый пылью гримуар из Запретной секции библиотеки семьи Блэк, если та еще существует. Она узнает об этой магии, которая влияет на ее жизнь и отношения с другими людьми. Она поймет, откуда она взялась, чего хочет и что значит принадлежать ей. Как его использовать. Потому что если бы они боялись заявить на нее права? Или если бы что-то мешало им это сделать? Тогда ей пришлось бы заявить права на них.