Блэки возвращаются

18 мая 1998 года. «Нора». Утреннее солнце заглядывало в покосившееся окно комнаты Джинни, теплый свет ложился на кружащиеся пылинки и окрашивал в мягкие золотистые тона одеяло, которым были укрыты ноги Гермионы. Она не собиралась так долго валяться в постели: в Норе всегда было чем заняться, нужно было успеть сделать что-то до того, как Молли возьмется за дело сама, со своей неуемной энергией. Но Гермиона не спешила вставать, глядя на выцветший потолок. С момента битвы прошло три недели. Первые два дня она провела в Хогвартсе, помогая с уборкой, оказывая посильную поддержку профессору Макгонагалл и участвуя в реорганизации, которая, словно лианы, оплела каждый коридор замка. На самом деле ей позволяли делать слишком много. Она и не подозревала, насколько опустошенной стала, пока Помфри не заставила ее сидеть неподвижно и проспать две ночи подряд. От магического истощения восстанавливаться сложнее, чем она думала. Она собиралась немедленно приступить к поискам. У нее были самые благие намерения — проникнуть в закрытую секцию, но библиотека Хогвартса была закрыта. На самом деле все крыло было закрыто на ремонт после обрушения части потолка. По правде говоря, у нее просто не было времени. Похороны, поминки и настороженные взгляды тех, кто видел ее в битве с сестрами Блэк, отнимали у нее слишком много сил. А спросить самих сестер не представлялось возможным. Еще до того, как Беллатрикс и Нарциссу выписали из больничного крыла, новое правительство официально взяло их под стражу. Гермиона пришла в ярость, когда узнала об этом. Неужели они не понимали, что без них они бы точно не выиграли войну или, по крайней мере, не обошлись бы без гораздо большего количества жертв? Гермиона направилась прямиком к Макгонагалл, готовая разразиться гневной тирадой, но та заставила ее замолчать многозначительным взглядом и кривой улыбкой, как будто уже знала, что собирается сказать Гермиона. Это всего лишь формальность, — сказала директор, и, хотя сестрам пришлось пройти через все положенные процедуры, она не сомневалась, что после всего этого они выйдут на свободу. На данный момент им было предложено выбрать место жительства и оставаться там — своего рода неформальный домашний арест — до тех пор, пока с них не снимут обвинения. «Нелепо», — подумала Гермиона, но ничего не могла с этим поделать и вместо этого с головой погрузилась в восстановление замка, отдав этому все свои силы, которых на тот момент у нее было немало. Когда начали приходить письма из Норы с приглашениями приехать и погостить — от Рона, а потом от Джинни и даже от Молли, — она сдалась. Не то чтобы ей было куда идти, но она не хотела возвращаться в обугленные руины дома, где выросла, в пустой дом без родителей. Теперь она была здесь и чувствовала себя… скованно. Уизли не были виноваты. Они были очень добры к ней, даже чересчур. Молли готовила на троих, Джинни безропотно делила с ней комнату, а Артур, казалось, ловил каждое ее слово, и в его глазах читалась отеческая забота. Даже Перси был мил с ней и неуклюже пытался объяснить, как устроено переходное правительство в Министерстве, словно это могло ее отвлечь. Но Гермиона чувствовала себя так, будто живет в чужом доме, — и, честно говоря, так оно и было. Слишком много вопросов и странное ощущение, будто за ней следят. Наблюдают. Но тяжелее всего было то, о чем никто не спрашивал. Никто открыто не говорил о том, что случилось с сестрами Блэк. Даже Рон, который кое-что слышал во время битвы, не поднимал эту тему и не расспрашивал о подробностях. С той самой первой ночи, когда она, не подумав, произнесла имя Беллатрикс, Молли и Артур в другом конце комнаты замолчали, и в воздухе повисла напряженная тишина. После этого она вообще перестала упоминать «Блэк». Гермиона быстро оделась, собрала волосы в небрежный пучок и спустилась вниз. В воздухе витал аромат жареного бекона, но Молли уже суетилась в саду с волшебной палочкой в руке. Судя по всему, утренние дела начались без нее. Жаль. Она нашла Рона и Гарри за сараем для инструментов, где они занимались дегномированием, перебрасывая извивающихся существ через живую изгородь. В воздухе пахло землей, помидорами и чем-то смутно напоминающим прокисшее волшебство, которое, как она предположила, исходило от самих гномов. — Ненавижу эту работу, — пробормотал Рон, когда гном больно укусил его за палец, заставив вздрогнуть. — Чертовы твари. Клянусь, с каждым годом они становятся все умнее. — Может, они объединились, — предположил Гарри, и Гермиона рассмеялась. Какое-то время они работали в тишине — трое друзей двигались в спокойном ритме, а тишину нарушали лишь пение птиц и редкие шлепки падающих гномов. Когда обстановка стала привычной, Гермиона заговорила. — Рон, мне нужно кое-что у тебя спросить, — тихо сказала она. Оба мальчика посмотрели на нее, но она не подняла глаз и продолжила, положив на стол особенно круглого гнома, который выскальзывал у нее из рук. — Это насчет Блэков. Андромеды, Нарциссы и Беллатрикс. И меня. Рон нахмурился. — Я так и думал. Я ждал, что ты захочешь об этом поговорить. С его стороны это было на удивление тактично. Гермиона подумала, что за последний год они все повзрослели, но он, пожалуй, больше всех. — Я не рассказала тебе всего, что произошло во время войны — с ними. И я хочу это сделать. Гарри выпрямился, почувствовав перемену в тоне. Это был серьезный разговор. — Я была… связана с ними, — медленно проговорила она. — Наверное. Все происходило постепенно. Нас что-то связывает, но я пока не знаю, что именно. Но я намерена это выяснить... Все началось, когда я впервые их встретила. Я уже тогда что-то почувствовала. Помнишь, как мы были у мадам Малкинс и к нам зашла Нарцисса с Драко? Казалось, ее магия коснулась меня через всю комнату, я никогда не чувствовал ничего подобного. Теперь и Рон, и Гарри внимательно слушали, забыв о гномах. У Гарри был немного напряженный вид, а Рон потирал лоб. Гермиона продолжила. — Потом я встретила Беллатрикс и Андромеду в ту ночь, когда на нас напали, когда мы перевозили тебя, Гарри. С ними это было еще более очевидно, и я знаю, что они тоже что-то поняли. Что мы все каким-то образом связаны. Беллатрикс летела со мной на одной метле и не пыталась причинить мне вред, она просто немного поиграла со мной. При последних словах Гарри сделал смущенное и слегка встревоженное лицо, но Гермиона не обратила на это внимания. — Я помню, как вы оба упрекали меня за то, как я вела себя с Андромедой, говорили, что мы с ней странно себя ведем... Это правда. Мы как магниты. Гарри и Рон кивнули, по-прежнему храня странное молчание и давая ей возможность закончить свой рассказ. — Так все и началось. Андромеда подарила мне эти подарки, Беллатриса инсценировала смерть моих родителей, Нарцисса использовала свой Патронус, чтобы помочь нам выбраться из Министерства. Они все время помогали нам. Помогали мне. Знаешь, это ведь Нарцисса раздобыла для нас меч Гриффиндора? Гарри поднял брови до уровня волос, а Рон выглядел так, будто собирал особенно сложную головоломку. — А потом было поместье. — Гермиона замолчала, обдумывая, что сказать. Даже сейчас ей не хотелось об этом говорить, ведь это событие до сих пор казалось чем-то сокровенным между ней и сестрами. — Беллатрикс никогда меня не пытала, она вообще не причинила мне вреда. Она отвела меня в бальный зал, и я притворилась, что кричу. Ей пришлось что-то сделать, потому что темная магия оставляет следы, так что она все-таки применила Круциатус, но это было... она не причинила мне вреда. А потом они рассказали мне о крестраже в ее хранилище, отдали мне волосы и помогли сбежать. Она дала мне свою палочку, я ее не крала. Гарри выглядел слегка смущенным, а Рон кивал, словно подтверждая свои подозрения. — Она в тебя влюблена, — сказал Рон так, словно это было очевидно. Гермиона вздрогнула. — Что? Рон пожал плечами. — Беллатрикс. Отказаться от своей палочки ради кого-то — это как... отдать частичку себя. Другого объяснения нет. Гермиона была не совсем готова обсуждать эту тему, как и в тот раз, когда Андромеда намекнула на то же самое. — Я… в общем, происходит что-то странное, выходящее за рамки простого влечения и связи. Я думаю, это старая магия. Какая-то чистокровная штучка — их договор. Гарри моргнул. — Завет? Глаза Рона расширились. Гермиона кивнула. — Долохов что-то сказал... во время битвы. Он назвал меня связанной их заветом. Я пыталась понять, что это значит. Рон почесал за ухом, поглядывая в сторону дома. — Кажется, я уже слышал слово “завет”. Ты права, это что-то из области чистокровных традиций, да? Кажется, у семьи Уизли был такой обычай, а может, и сейчас есть. Он выглядел слегка смущенным, как будто даже упоминание о том, что его семья на самом деле чистокровная и входит в «священные двадцать восемь», заставляло его нервничать. Но Гермиона была только рада: может быть, все окажется проще, чем она думала? — Ты знаешь что-нибудь еще? — спросила она. — Не особо, — ответил Рон. — Может, папа знает. Или Билл, наверное. Я знаю, что это в основном касается наследника по фамилии. Она замялась. — Я думала об этом. Но... твои мама и папа... Рон поморщился. — Да. Они не самые большие поклонники семьи Блэк. Гермионе не нужно было напоминать. Она помнила ярость на лице Молли и стоявшее за ней горе. Потеря Гидеона и Фабиана до сих пор омрачала жизнь в доме Уизли при каждом упоминании имени Беллатрикс. Гермиона не знала, что на самом деле с ними случилось, но была уверена, что они винят во всем темную ведьму. — Я не хочу никого расстраивать, — сказала Гермиона, стряхивая землю с рукава. — Но мне нужны ответы. И что-то мешает сестрам рассказать мне все самим, я это чувствую. Гарри молча посмотрел на неё, а потом улыбнулся. — Гермиона Грейнджер снова проявляет упрямство. Библиотеке лучше быть начеку. Ты не успокоишься, пока не получишь их. — Нет, — ответила она с кривой ухмылкой. — Не собираюсь. — Гермиона… — медленно начал Гарри, — я всегда чувствовал, что между тобой и Андромедой есть что-то романтическое, это было особенно заметно во время финальной битвы. А Рон говорит, что Беллатрикс влюблена в тебя. А с Нарциссой… тоже что-то такое? Я не хочу, чтобы ты оказалась в центре какого-нибудь… запутанного любовного треугольника? Любовного квадрата? Я не хочу, чтобы тебе было больно. Гермиона тихо рассмеялась. Любовный квадрат. Но как ему это объяснить — Гарри, я... По крайней мере, для меня это романтично... со всеми ними. И я не знаю наверняка с их стороны, поскольку они мне ничего не говорят. Но Энди знает, что я чувствую, и однажды она кое—что сказала - она сказала, что "возможно, все именно так и должно быть’. Так что не беспокойся обо мне, я думаю, все получится. Мне кажется, что мои чувства ко всем троим каким-то образом связаны с тем, о чем они мне не говорят. Они немного постояли в саду. Утро клонилось к полудню. Гномы куда-то пропали, спрятавшись в тени под тыквенной грядкой, а Молли еще не вернулась. Было тихо и спокойно. Гермиона откашлялась. — Я уезжаю завтра. Рон повернулся к ней. — Что? Куда? — Я сказала твоей маме, что на несколько дней поеду в гости к тете и дяде. Подумала, что смена обстановки пойдет мне на пользу. Рон прищурился. — Но ты не поедешь. — Нет, не поеду, — ответила она с кривой улыбкой. Рон фыркнул. — Ты ведь пойдешь за ними, да? За Блэками. Гермиона покачала головой. — Пока нет. — Тогда что? — Сначала мне нужно кое-что сделать, — сказала она уже мягче. — Кое-что, что мне нужно сделать. Никто из них не спросил, что именно, да и не нужно было. Они уже достаточно хорошо ее знали. В ту ночь она собрала вещи налегке. Всего несколько предметов одежды, волшебная палочка, несколько книг и сложенная фотография родителей — все это она уложила в свою верную бисерную сумочку. Она смотрела, как над Норой восходит луна, и слушала тихое тиканье часов в коридоре. Завтра она начнет. Не с сестер, а с той части себя, которую потеряла в Австралии, и с воспоминаний, которые она сохранила, чтобы уберечь их. Она найдет их и приведет домой. — 6 июня 1998 года. Блэк-Мэнор. Поместье семьи Блэк стояло в одиночестве, обдуваемое ветрами, гордое и неприступное, с серыми каменными стенами, покрытыми следами времени. В нем уже много лет никто не жил по-настоящему, с тех пор как умерла Друэлла. Сестры Блэк давно вышли замуж, и в старом доме никого не осталось. Конечно, за ним следили, и за это отвечали многочисленные домовые эльфы, но это не отменяло того факта, что воздух в доме был затхлым, а коридоры — темными и пустынными. Гостиная почти не изменилась с тех пор, как они были детьми, но почему-то казалась меньше, как будто сам дом сжался. А может, дело было в возрасте: то, что когда-то казалось огромным, теперь уже не кажется таковым. Беллатрикс снова взмахнула палочкой в сторону очага, что-то бормоча себе под нос. Огонь не разгорался. Он потрескивал, выдыхал несколько жалких искр и погас. — Бесполезно, — прорычала она, швыряя железную кочергу обратно на подставку. — Это из-за леса, — сказала Нарцисса со своего места у высоких окон, где она привыкла сидеть по утрам, уставившись в никуда. — Здесь сыро. — Дело не в дереве, а в доме. Он проклят. Все здесь считают нас предателями крови, — отрезала Беллатрикс. — Теперь ты понимаешь, что я всегда чувствовала, — произнес третий голос, мягкий и неторопливый. Из коридора вышла Андромеда, стряхивая сажу с рукава. Ее волосы были небрежно собраны в пучок, дорожный плащ все еще был на ней. От нее исходил слабый запах детской смеси. — Ты вернулась раньше, — сказала Нарцисса, поднимая глаза. — Я думала, ты нужна Нимфадоре подольше. — Она так думает, но я не могла остаться, — ответила Андромеда, разматывая шарф. Никто из них не спрашивал почему, и Андромеда не объясняла, потому что они и так знали. Причин было много, и многие из них были связаны с ее бывшим мужем, но самое главное — ей было трудно снова стать чернокожей и в то же время оставаться тем человеком, не чернокожим, за которого она себя выдавала столько лет. Эта дихотомия изматывала. Нарцисса встала, подошла к камину, достала из мантии волшебную палочку и схватилась за лакированную ручку. Она пробормотала одно-единственное заклинание, и пламя послушно взметнулось вверх. Белла закатила глаза. — Выпендрежница. — Не за что. Андромеда взяла стул с высокой спинкой, стоявший напротив, и со вздохом опустилась на него. На мгновение в комнате остались только потрескивание пламени и шум ветра, бьющегося в старые оконные рамы. — Я ничего о ней не слышала, — угрюмо сказала она. Ни одна из сестер не спросила, о ком идет речь. — Уже несколько недель. — Она ведь в Норе, да? В безопасности, в окружении рыжих и запеканок от Уизли? — спросила Нарцисса. — Наверное, — ответила Андромеда. — Но все же... Я думала, она хотя бы напишет. — Может, она злится, — сказала Беллатрикс тише, чем обычно. Нарцисса взглянула на нее. — Мы бросили ее, — продолжила старшая. — Даже если бы не хотели. Мы сказали ей, что это ничего не значит. Она все еще лежала на больничной койке, а мы ушли, ничего не объяснив. Я бы не удивилась, если бы она разозлилась. — Она не дура. Она бы услышала о нашем домашнем аресте и поняла, почему нам пришлось уехать. Мы писали, но в последнее время от нее ничего не слышно… — сказала Нарцисса. — Она знает, что мы что-то скрываем, — пробормотала Андромеда. Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и невысказанные. Выражение лица Андромеды стало напряженным. — Она спросила меня — в больничном крыле, — могу ли я все ей рассказать. Я ответила, что нет. Сказала, что это потому, что еще не все кончено, по крайней мере до окончания суда. Пока вы оба не освободитесь. — А мы будем? — устало спросила Беллатрикс. Нарцисса протянула руку и коснулась ее. — Мы должны быть. — Я скучаю по ней, — резко сказала Белла и отвернулась, словно эти слова ее смутили. — Я тоже, — тихо призналась Андромеда. — Как думаешь, — медленно проговорила Нарцисса, — может, нам стоит пригласить ее сюда? Просто в гости, всего на день. Ничто не мешает ей приехать, я имею в виду, что некоторые артефакты здесь могут быть опасны, но мы могли бы подготовить одну-две комнаты, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Андромеда тут же покачала головой. — Нет. Еще рано. Я… если бы она была здесь, в нашем доме, в Блэк-Мэнор… это было бы слишком заманчиво. — Да ладно тебе, ты что, не можешь себя контролировать? Я точно могу, — сказала Беллатрикс. — Я не хочу ее терять, если мы оттолкнем ее слишком сильно, то можем больше не вернуть. Это и так несправедливо, не усугубляй! Мы все еще можем добиться ее расположения в этом году, как бы по-дружески, просто поддерживая платонические отношения. — Ты не понимаешь, Белла, ты не знаешь, какая она на вкус, — резко ответила Андромеда. Беллатрикс, казалось, вот-вот набросится на нее, ее глаза сверкали. Андромеда смягчила тон. — Такое чувство, что я уже не смогу вернуться. Беллатрикс замолчала. Андромеда снова встала и, не находя себе места, зашагала к камину. — Я себе не доверяю. Не тогда, когда я все еще помню, что она чувствовала. Как будто мы только что поцеловались. Время, кажется, не властно над этим. Это притяжение стало намного сильнее. А сны… Они неумолимы. Каждую ночь я зову ее во сне и просыпаюсь с ее именем на устах. Беллатрикс не стала спрашивать, что та имела в виду, говоря о притяжении, да и не нужно было. Они все чувствовали это невыносимое притяжение, когда Гермиона была рядом. Для Беллы оно тоже усилилось в соответствии с ее чувствами к ведьме. Нетрудно было догадаться, что чем теснее они будут сближаться, тем сильнее будет притяжение. — Она может подумать, что мы ушли навсегда, — встревоженно сказала Беллатрикс. — Что мы передумали, что она нам не нужна. — Она не такая, она слишком умна, чтобы не видеть вас насквозь, — твердо сказала Нарцисса. Старшая скрестила руки на груди. — Надо отправить ей еще одно письмо. Просто чтобы она знала, что мы о ней думаем, что мы все еще здесь. Что мы о ней заботимся. Андромеда колебалась. — Это не приглашение, — уточнила Нарцисса. — Просто… что-то. — Это не от меня, — сказала Андромеда и кивнула в сторону Беллатрикс. — Это от тебя, Белла. Беллатриса моргнула. — От меня? — Это была твоя идея, — мягко сказала Нарцисса. Беллатрикс открыла рот, чтобы возразить, но тут же закрыла его. Это была ее идея, просто она не знала, что и как сказать. — Она подождала до вечера, когда в доме стало тихо, а огонь в камине почти погас. Она писала аккуратно, каждая петелька ее почерка была ровнее, чем обычно. Она написала немного: просто о том, что они думают о Гермионе. Что они скучают по ней. Что поместье снова начинает казаться им домом, пусть и ненадолго. Что они надеются, что с ней все в порядке и она счастлива. Что они надеются скоро ее увидеть. Она подписалась буквой «Б» и долго смотрела на нее. Стоит ли поставить поцелуй, как в записке, которую она оставила в своем хранилище? Будет ли это несправедливо и введет ли в заблуждение, если она не собирается добиваться Гермионы еще год? Будет ли Гермиона ждать поцелуя и обидится, если его не увидит? Что лучше? Она застонала, злясь на себя. Когда она успела стать такой мягкой, превратиться в влюбленную дурочку из-за девушки вдвое младше себя? Она тряхнула головой, и ее непослушные кудри слегка коснулись лица, а затем решительно подошла к туалетному столику, нашла помаду и нанесла ее толстым слоем. Она плотно прижала губы к странице слева от своего инициала. Вот, готово. Сова взмахнула крыльями и улетела в сумерки, взметнув перьями, а Беллатрикс выдохнула через нос. Теперь ей оставалось только ждать и надеяться на ответ. Через два дня сова вернулась с той же запиской, привязанной к лапке, — письмо не было доставлено. Она поспешила вниз, чтобы найти сестер, сжимая в руке нераспечатанное письмо. — Твигги вернулась с моим письмом к Гермионе. То ли она не смогла ее найти, то ли Гермиона уехала, то ли она отказалась от письма… — Что ж, — тихо и обеспокоенно сказала Андромеда, — это плохо. — 21 июня 1998 года. Сидней, Австралия. В гостиной было тепло и тихо, послеполуденный свет проникал сквозь полупрозрачные шторы и отбрасывал размытые тени на белый ковер в центре комнаты. Ее родители всегда любили порядок. Она опустилась на колени между их стульями, вытянув руки и дрожащей палочкой. Ее голос сорвался на последнем слоге. — Мемориа реинтегро. Магия задрожала в воздухе, с кончика ее палочки заструился мягкий золотистый свет, и на мгновение показалось, что все получилось. Ее мать моргнула. Отец выпрямился. Гермиона затаила дыхание, когда туман в их глазах рассеялся и в них вспыхнуло узнавание. — Мам? — прошептала она. — Пап? Они оба повернулись к ней, и мать улыбнулась, удивленно нахмурив брови. — Гермиона? Сердце Гермионы бешено заколотилось. Она протянула руку и схватила мать за ладонь. — Да. Да, я здесь. Я нашла тебя. Теперь ты в безопасности, я могу отвезти тебя домой... Но улыбка померкла. Взгляд матери внезапно и пугающе потускнел. Мгновение спустя отец вздрогнул, словно от внезапной головной боли, прижал руку к виску и опустил голову. Мать посмотрела на их сцепленные руки, словно не понимая, как они вообще оказались рядом. — Простите, мы вас знаем? — вежливо и растерянно спросил ее отец, уже уйдя. Золотая дымка рассеялась. Гермиона с хрипом выронила палочку. Не сработало. Опять. — Пожалуйста... Она произнесла заклинание еще раз. Дважды. В третий раз. На четвертом ее голос сорвался. Каждый раз свет в их глазах мерцал, а потом угасал, как умирающая свеча. И на этот раз они заметно отпрянули от нее, словно магия причинила им боль. Она отползла назад на коленях, тяжело дыша, воздух вокруг нее гудел от бессилия. Палочка выскользнула из ее пальцев и с грохотом упала на пол. Они даже не заметили. Ее родители стояли, бормоча извинения и потирая головы, словно боль распространялась по всему телу. Они медленно вышли из комнаты, словно очнувшись от плохого сна. Гермиона осталась лежать на полу, глядя на то место, где они были. Она не могла сдержать слез. Она рыдала так, как не позволяла себе с тех пор, как закончилась война, — до глубины души, свернувшись калачиком, тяжело дыша. Она прижимала руки к лицу и груди, словно пытаясь удержать себя от полного отчаяния, но это не помогало. Она даже не заметила, как ее пальцы потянулись к левому запястью, и не осознавала, что сжимает браслет, пока костяшки ее пальцев не побелели от напряжения. Из груди вырвались рыдания, горькие, отчаянные и громкие, пока она цеплялась за единственное утешение. Пожалуйста. На самом деле это была даже не мысль. Просто слово, которое снова и снова пульсировало в ее груди, как сердцебиение: пожалуйстапожалуйстапожалуйста. По всему миру зашевелилась магия. Дыхание. Всхлип. А потом раздался раскат грома. Нарцисса Блэк аппарировала в дом, споткнувшись на середине шага, когда ее каблуки провалились в ковёр. Магия искрила по краям её тела, мир вокруг раскачивался, пока она преодолевала расстояние. Она подавила позывы к рвоте: ощущение сжатия при аппарировании было гораздо сильнее, чем обычно, но она справилась. Браслет на ее запястье загорелся, и Нарцисса, не колеблясь, бросилась к ней. Гермиона едва успела поднять голову, как Нарцисса уже присела рядом и обняла ее. — Я здесь, — сказала Нарцисса сквозь рыдания Гермионы. — Я с тобой. Гермиона прижалась к ней. Ее объятия были не такими, как с Андромедой, — в них не было ни благоговения, ни собственнической привязанности, — и не такими, как с Беллатрикс, — в них не было ни жадности, ни преданности. Это были объятия Нарциссы. Она крепко сжимала Гермиону, не ослабляя хватку, даже когда та рыдала у нее на плече. Нарцисса поддерживала Гермиону железной хваткой, пока та не пришла в себя. Нарцисса просто дала ей выплакаться, прижимая к себе все крепче, когда та вздрагивала. Наконец она прошептала. — Ну же. Давай уйдем отсюда. Нарцисса помогла ей медленно подняться, обхватив одной рукой за талию. Пропитанный заклинаниями воздух все еще витал вокруг Гермионы, и Нарцисса чувствовала магию в этой комнате. Несколько взглядов на картины на стенах сказали Нарциссе все, что ей нужно было знать. Сходство было поразительным. Это был дом родителей Гермионы — родителей, которых она стерла из памяти до начала войны. Судя по отчаянию Гермионы, можно было с уверенностью предположить, что ее попытки вернуть им память ни к чему не привели. Гермиона прислонилась к Нарциссе, и они так и стояли в центре комнаты. Ее палочка валялась на полу, а родители ушли наверх и уснули, восстанавливаясь после магического вмешательства в их сознание. На нее навалилась тяжесть всего происходящего. — Где ты остановилась? — спросила Нарцисса. Она осторожно коснулась виска Гермионы и нахмурилась. — Ты бледная. Ты сегодня ела? Гермиона покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Она сглотнула, горло пересохло. — Там есть отель. В нескольких кварталах к востоку. Нарцисса кивнула. — Хорошо. Пойдем туда. Нарцисса не аппарировала их, хотя ее магия каким-то образом все еще бурлила с такой силой, что могла расколоть небо. Вместо этого она взяла ее за руку, словно щит, и повела к выходу. Вечерний свет стал серым, и Гермиона не отрывала взгляда от тротуара. После разыгравшейся бури, вызванной ее рыданиями, на улице стояла тишина, и это действовало на нервы. Гермиона чувствовала себя опустошенной, израненной, униженной, но Нарцисса шла рядом с ней так, будто все это не имело значения, будто нести ее на руках сквозь горе — ее священный долг. В отеле Нарцисса взяла ключ из дрожащих пальцев Гермионы, прочитала номер на нем и подвела их к двери. Она вошла первой, Гермиона последовала за ней, медленно и ошеломленно. Комната была маленькой, тусклой, чистой, но безликой. Ее расшитая бисером сумочка лежала на кресле. Кровать была не застелена. На тумбочке остывала недопитая чашка чая. — Садись, — мягко сказала Нарцисса, подводя ее к кровати. — Я принесу тебе воды. Гермиона без возражений села, чувствуя тяжесть и слабость во всем теле. Она смотрела, как Нарцисса пересекает комнату, наколдовывает струю воды и возвращается. Она молча протянула ей стакан, и Гермиона выпила, хотя горло все еще болело. Стакан слегка дрожал в ее руке. — Хочешь поговорить? — спросила Нарцисса мягким, как перышко, голосом, словно приближаясь к раненому животному. Гермиона покачала головой. — Нет. — Все в порядке, — пробормотала Нарцисса, проводя рукой по ее спине. — Тебе не нужно. Снова повисла тишина, наполненная невысказанными словами. Из соседней комнаты доносился шум телевизора. Гермиона смотрела себе под ноги. — Должно было сработать, — прошептала она наконец, даже не осознавая, что говорит вслух. — Когда я стирала им память, я сохранила воспоминания. Первая часть прошла успешно, я смогла вернуть их. Но когда я попыталась соединить их, чтобы они могли получить доступ к воспоминаниям... у меня ничего не вышло. Нарцисса села рядом, близко, но не касаясь ее. — Ты не виновата. — Виновата. Я потерпела неудачу, я их подвела. Я все испортила! Потому что я сама все это с ними сделала. То, что я сделала… закон приравнивает это к непростительным грехам. Нарцисса медленно выдохнула, затем протянула руку, взяла у Гермионы стакан и поставила его на тумбочку. Она не спорила, не подтверждала, не ругала и не успокаивала. Она просто обняла Гермиону за плечи и притянула к себе, и та прижалась к ней. Это не были романтические объятия. В них не было ни страсти, ни остроты. Только тяжесть, устойчивость. Ощущение, что она наконец может выдохнуть. Аромат Нарциссы окутывал ее, словно обещание, и Гермиона жадно вдыхала его. Нарцисса запустила пальцы в локоны Гермионы и начала заплетать их в косу. Гермиона закрыла глаза, отдаваясь этим движениям. — Поспи, если хочешь, — пробормотала Нарцисса, едва слышно, так что ее голос едва пробивался сквозь гул древнего кондиционера в отеле. — Или просто отдохни. Я останусь с тобой. — Я не ожидала, что ты придешь. Как ты узнала? Как ты нашла меня? — Я не думала. Я просто ... чувствовала тебя через браслет. Я была нужна тебе. Потом я аппарировала. Гермиона снова открыла глаза. Нарцисса смотрела на свою косу, губы были плотно сжаты, что-то вроде сдержанности. — Это была долгое аппарирование, — тихо сказала Гермиона. - “Ты не должна была быть в состоянии… ты могла бы... — Не надо. — Нарцисса покачала головой. — Не заканчивай это предложение. Я была нужна тебе. Это все, что имеет значение. Больше сказать было нечего. Гермиона прижалась к ее плечу, а Нарцисса продолжала медленно и ритмично заплетать ей волосы. Закончив, она продолжала гладить Гермиону по голове, пока вечер сменялся ночью. Позже, когда Гермиона наконец уснула в ее объятиях, Нарцисса сидела в темноте, выпрямившись, и смотрела, как вздымается и опускается ее грудь, не выпуская из рук волосы Гермионы. Она наклонилась и поцеловала ее в макушку, едва коснувшись губами кожи, и вздрогнула от ответной волны возбуждения, прокатившейся по ее телу. Она была готова на все, чтобы уберечь Гермиону. Или сделать ее счастливой. В комнате воцарилась тишина, лампы сами по себе потускнели, но мысли Нарциссы не утихли. Напротив, они кружились, закручивались в спираль. Я исправлю это для нее. Чего бы это ни стоило. Сколько бы времени это ни заняло. Я исправлю это. — 9 августа 1998 года. Поместье Блэков. Поместье семьи Блэк всегда было окутано мраком. Даже после нескольких месяцев реставрации, после того как были убраны темные артефакты и стены защищены новыми чарами, казалось, что там таится что-то зловещее. Но по крайней мере спальня Нарциссы начала меняться. Ей потребовалось некоторое время, чтобы обжить эту комнату, сделать ее своей. Она убрала старые зеленые бархатные шторы в слизеринском стиле и заменила старую кровать с балдахином на что-то гораздо более просторное и элегантное. Бледно-голубые простыни с аккуратными складками. Сливовые акценты. Она стала чаще зажигать свечи, чем раньше, и позволяла золотому пламени согревать стены, пока работала до поздней ночи. Как ни странно, дел у нее было предостаточно. Подготовка к предстоящим судебным разбирательствам: ее, Беллатрикс, Драко, Люциуса и других выживших Пожирателей смерти. Переписка со старыми друзьями. Поддержание отношений с важными фигурами в Министерстве. И, наконец, исследования, призванные помочь восстановить воспоминания родителей Гермионы. Остановившись, она потянулась за бумагой и начала писать Гермионе. Первое письмо было коротким и вежливым. Немного отстраненным. В нем она спрашивала о здоровье Гермионы и о том, чем та занимается летом. Второе письмо было длиннее. Она рассказала о себе и о том, чем занимается. Она сообщила о состоянии поместья, поделилась шутливыми наблюдениями о борьбе Беллатрикс с нашествием пикси на чердаке и сообщила, что Андромеда снова во Франции. Третье письмо на самом деле не было письмом. Это была вложенная в конверт копия сложного рецепта зелья, который Нарцисса нашла в семейной библиотеке, с пометками от руки, дополнениями, вопросами и предложениями. Никаких пояснений. Никакого предисловия. Только сложенный вдвое пергамент, вложенный в переднюю обложку: «Я пока не знаю, почему они не могут вспомнить, но, как думаешь, это может помочь?» С тех пор они переписывались почти каждый день. Ответы Гермионы были отрывистыми, она часто отправляла их совой в неурочное время и писала дольше, чем ожидалось. На некоторых страницах чернила были размазаны, что наводило на мысль, что их переписывали перед отправкой. Она задавала уточняющие вопросы. Выдвигала собственные теории. Прилагала вырезки из последних журналов по зельеварению и чарам с заметками на полях и маленькими восклицательными знаками в уголках соответствующих страниц. Но дело было не только в ее родителях. Она рассказывала о своем коте Живоглоте. Упоминала Уизли и то, как Рон был шокирован, узнав о пристрастии Нарциссы к зельеварению. Она писала о Джинни, которая застала ее за написанием одного из писем и дразнила ее, пока Гермиона не пригрозила ей заклинанием летучего мыша, которое, судя по всему, было коронным у Джинни. С каждым новым свитком пергамента, который открывала Нарцисса, она читала все медленнее, словно впитывая в себя чернила. Она улыбалась, когда Гермиона описывала что-то радостное, и смеялась, когда та была дерзкой, что случалось все чаще. Гермиона никогда не говорила ничего романтического. Ни разу, по крайней мере прямо. Казалось, она знала, где проходит граница, и старалась не переступать ее, подбирая слова и тщательно подбирая интонации. Но что-то в ритме ее мыслей, в мягкой уязвимости, которую она позволяла себе в перерывах между формальностями, заставляло сердце Нарциссы сжиматься от боли, которую она не осмеливалась назвать. Она не подбадривала ее и не писала ничего, что могло бы быть истолковано превратно. Но и не могла заставить себя отговорить ее. Она не задумывалась о причинах. Со временем Нарцисса стала все чаще думать о Гермионе. Не раз она ловила себя на мысли о том, что бы сказала Гермиона о том или ином варианте зелья или как бы она отреагировала на этическую сторону конкретного метода лечения проклятий. Она ловила себя на том, что говорит вслух, обращаясь к пустоте, и отвечает на вопросы, которые Гермиона не задавала. И когда письмо не пришло в срок, когда прошло три дня, а потом четыре, она дважды проверила чары — вдруг они помешали совиной почте. Потом в третий раз. Она схватилась за браслет, но ничего не почувствовала. Когда через несколько дней сова наконец прилетела, Нарцисса чуть не выронила чашку из рук. Дорогая Нарцисса, Извините за задержку. У Билла и Флёр всего одна сова, и она ужасно медлительная. Я на несколько дней уехала на побережье, в коттедж «Ракушка», мне нужно было побыть одной. Гарри и Джинни наконец-то «официально» встречаются, и они считают, что это оправдывает чрезмерные и откровенно пугающие публичные проявления чувств. Фу. Я размышляла над тем, что ты написала в своем последнем письме, и мне кажется, что ты права и дело в поврежденных нейронных связях. Я читала научную литературу маглов, знаешь, что нейроны могут достигать нескольких метров в длину и проходить весь путь от позвоночника до мозга? Это поразительно. Кроме того, я скучаю по тебе. Просто подумала, что тебе стоит знать. Твоя Гермиона Нарцисса долго смотрела на страницу. Она ничего не ответила на последнюю строчку и не подписалась, но написала ответ. В перерывах между бумажной волокитой, которую продолжал взваливать на нее Кингсли, она снова и снова возвращалась к работе по исправлению того, что было сделано с родителями Гермионы, — одержимо, шаг за шагом, прорабатывая все возможные варианты. Она говорила себе, что делает это, потому что может все исправить. Она не признавалась, что делает это из-за того, как Гермиона на нее смотрела, и из-за невыносимой боли в груди. Она никогда не хотела ничего другого, кроме как быть той, в ком нуждалась Гермиона. — 1 сентября 1998 года. Хогвартс-экспресс. Поезд загрохотал под ее ногами, когда Гермиона в одиночестве устроилась в своем купе. Было странно снова оказаться в Хогвартс-экспрессе — одновременно и странно, и знакомо, как будто я попал в старый сон. Стеклянные панели дребезжали, по вагонам разносился тихий скрежет металлических колес, а где-то в коридоре смеялись младшие ученики. Она всегда испытывала ностальгию, когда ехала на поезде, но на этот раз Гермиона не чувствовала, что возвращается в детство. Она даже не ощущала себя той же девочкой, которая в последний раз ехала на этом поезде. Слишком многое произошло, слишком многое изменилось. Ее тянули, растягивали и рвали на части, и когда она исцелилась, то стала совсем другой. Война, в которой она участвовала, повлияла на нее сильнее, чем обычное взросление. Это сделало ее сильнее, но и оставило неизгладимый след. Она натянула рукава свитера, чтобы защититься от утреннего холода, и снова повернулась к «Ежедневный пророк», разложенной на коленях. Ее большой палец все еще лежал на глубокой складке в центре страницы. Она уже почти полчаса не могла оторваться от статьи, хотя перечитала ее по меньшей мере четыре раза. «БЛЭКИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ»: Сестры, которые могут оказаться самыми привлекательными — и самыми опасными — ведьмами Британии Рита Скитер, специальный корреспондент журнала Society & Scandal Мои дорогие, самые достойные читатели, Стоило нам подумать, что война закончилась, как в нашу жизнь вернулась другая опасность: Блэки вернулись. Да, эти Блэк. Некогда рассеявшиеся по миру дочери Священных Двадцати Восьми вышли из тени, восстановили свою запятнанную репутацию и вернули свои имена в семейный список, а Визенгамот и Гринготтс склонились перед ними в знак признания. И давайте не будем притворяться, что нас это не восхищает. Нарцисса, Андромеда и — приготовьтесь — Беллатрикс Блэк теперь являются единственными наследницами Дома Блэков, и в их распоряжении все галеоны, поместья и портреты. Нарцисса избавилась от фамилии Малфой, как от прошлогодней мантии; Андромеда вернулась из многолетнего изгнания, бросив своего теперь уже бывшего мужа-магглорожденного; а недавняя (и, будем честны, запоздалая) смерть Родольфуса Лестрейнджа сделала Беллатрикс свободной от брачных уз. Кто-то может назвать это воссоединением семьи. Я предпочитаю называть это захватом власти. И о, какой же это восхитительно скандальный жест. На случай, если вы все эти десятилетия жили в глуши, я представлю вам Повелительниц Тьмы, от самой юной до самой старшей. Я бы расположил их в порядке возрастания опасности, а еще лучше — в порядке убывания красоты, но, похоже, никто из тех, кого я спрашивал, не согласен ни с тем, ни с другим. Нарцисса Блэк — трижды признавалась самой красивой ведьмой по версии Witch Weekly в молодости (и да, она, вероятно, могла бы снова победить, если бы соизволила прийти на фотосессию). Изящная, смертоносная и прекрасно осознающая и то, и другое. Такая ведьма одним взглядом может разрушить вашу репутацию, а шепотом — ваши сбережения в Гринготтсе. Андромеда Блэк — когда-то отвергнутая, а теперь восстановленная в правах, держится так, будто никогда не пропускала ни одного обеда. Сдержанная, устрашающая и, по слухам, невозмутимая, хотя некоторые предполагают, что под ее лоском скрывается огонь. Говорят, что во время войны она составила конкуренцию своей старшей сестре в печально известной дуэли, хотя, учитывая все обстоятельства, мы теперь задаемся вопросом, не развлекались ли они просто так или не хотели показаться слабыми. Беллатрикс Блэк — ах, Беллатрикс. Когда-то она была самым печально известным приспешником Тёмного Лорда, а теперь — самая загадочная фигура в Министерстве. Действительно ли она сражалась на стороне Света в битве за Хогвартс? Действительно ли она спасала жизни, а не отнимала их? Или она просто ведёт игру, которую никто не понимает, возможно, в предвкушении собственного восхождения к власти? Станет ли она следующей Тёмной леди? Свидетели утверждают, что в ту ночь она сражалась с Пожирателями смерти. Мои источники сообщают, что после окончания войны она никого не проклинала. Невероятно? Полагаю, время покажет. Беллатрикс и Нарцисса по-прежнему заперты в Блэк-Мэноре «до суда», что на министерском жаргоне означает «мы не решаемся их выпустить, но и не решаемся запереть». Однако ходят слухи о скором оправдании и полном помиловании, в связи с чем возникает вопрос: что произойдет, когда три самые богатые, могущественные и (давайте признаем это) очаровательные ведьмы в стране внезапно окажутся одинокими и свободными? Привлекательные, незамужние, вновь обретшие власть и, возможно, готовые к новым союзам. Британия, я надеюсь, что ваши сыновья — или дочери, ведь мы прогрессивное общество, — готовы. Ходят слухи, что они дезертировали из армии Темного Лорда не только из принципа. Кто-то говорит о покаянии, кто-то — о политике, а самые смелые сплетники даже намекают на немыслимое: что сестры вернулись из тьмы на свет благодаря любви. Могла ли любовь переломить ход войны там, где не помогли проклятия? И если да, то чья это была любовь? Могли ли сестры найти единомышленника или защитника в лице некоего молодого героя войны? Или, может быть, героини? Мои источники сообщают, что Гарри Поттер увлечен Джинни Уизли (подробный отчет о зарождающемся романе Поттера см. на стр. 42 в специальном репортаже от Yours Truly), что оставляет в тайне, чем занимаются остальные две трети «Золотого трио». Какова бы ни была причина, остается одна истина: сестры Блэк вернулись, и за ними стоит понаблюдать. Я точно буду. С любовью и пером для быстрых цитат, Рита — Чертова Рита! Гермиона долго смотрела на последнюю строчку. Ее щеки горели. Рита не назвала ее имени, но она была недалека от истины. Гермиона застонала и откинулась на спинку сиденья. Хуже всего были не домыслы, не слащавые восхваления красоты Нарциссы со стороны Риты и не едва сдерживаемое восхищение предполагаемым исправлением Беллатрикс. Хуже всего было предположение, что после оправдания сестер Блэк на них тут же набросятся толпы желающих. И волшебники, и ведьмы будут стучаться в их двери в поисках союза, любви или того и другого. А почему бы и нет? Сестры Блэк были могущественны. Притягательны. Они так долго жили в тени, что теперь даже просто смотреть на них было сродни соблазнению. По крайней мере, так чувствовала себя Гермиона. Она понятия не имела, как ей соперничать с ними, особенно учитывая, что весь год она провела в Хогвартсе. В последнее время писала только Нарцисса, но она так и не дала понять, что разделяет романтические чувства Гермионы. Белла не выходила на связь с начала августа, а Андромеда — еще дольше. Возможно, Гермиона тоже не слишком усердствовала с ответами, но ей казалось, что она никак не может решить, что сказать. Она натянула рукав свитера на руку и прижала пальцы к браслету на запястье, который ей подарила Нарцисса. Металл был теплым от ее кожи и в каком-то смысле успокаивал. Затем она взяла кулон, желая ощутить его магию, магию Беллатрикс , но он уже не пульсировал так сильно. Возможно, он чувствовал, что после окончания войны ей больше не нужна такая защита. Она вздохнула. За окном мелькали размытые зеленые и серые пятна, стекло дрожало при каждом повороте колес. Скоро появится Хогвартс. Замок на холме, огни в окнах, ее убежище, превратившееся в поле боя. Гермиона положила бумагу на сиденье рядом с собой. Боль в груди не утихала уже несколько недель, но теперь все было по-другому. Она была сосредоточена. Она навестила Билла, задала ему свои вопросы о том, что ему известно о заветах, но он знал немногим больше Рона. Он предположил, что его отец мог бы знать больше, но Гермиона все еще не решалась с ним связаться. Но теперь ее ждала библиотека Хогвартса. Она не сомневалась, что сама докопается до истины. Она доищется до нее, чего бы ей это ни стоило. Она проследит ее путь сквозь историю, сквозь кровь и все остальное. И когда она найдет ответ, она воспользуется им, чтобы заявить на них свои права. На всех из них.