Разочарование

13 сентября 1998 года. Библиотека Хогвартса. Библиотека Хогвартса почему-то совсем не изменилась, несмотря на недавнюю перестройку, — замок был таким странным. Здесь были все те же ряды аккуратно расставленных полок, тот же легкий аромат старого пергамента, та же торжественная тишина, нарушаемая лишь шелестом переворачиваемых страниц или скрипом пера, и тихие укоризны мадам Пинс, когда она видела, что ученики небрежно обращаются с ее драгоценными книгами. Но на этот раз Гермиона почувствовала, что что-то изменилось. Может быть, дело было в том, что свет, проникавший через высокие окна, был ярче, чем раньше, из-за новых стекол, а может, в тишине, которая была тяжелее, чем раньше, и пропитана невысказанными словами. А может, дело было только в ней. Она сидела, свернувшись калачиком, за угловым столиком в окружении высоких стопок книг. Некоторые из них она уже читала, другие были новыми, взятыми из запретной секции с подписанной запиской от профессора Макгонагалл, дающей ей карт-бланш на доступ ко всей библиотеке на весь этот год. Она не могла отрицать, что, получив разрешение, обрадовалась, но вскоре радость сменилась разочарованием. Она посещала библиотеку каждый вечер в течение первой недели семестра, не то чтобы это было ненормально для нее, но каждый вечер у нее была определенная цель — и это была не учеба. Сначала она прочитала о Традициях Темных Семей, затем о Магии крови в Старом Свете, за которой последовали Древние Искусства Переплета и, наконец, в настоящее время она прокладывала себе путь через Великие дома Британских островов. Пока что никто из них не сказал ничего полезного. Она перевернула еще одну страницу в четвертой книге, хрупкой и ломкой от старости, надеясь, что не наткнется на то же самое, что видела уже трижды. В других книгах не было упоминаний о «ковенантах» в том смысле, в каком это слово использовал Долохов, хотя она узнала довольно много об очень эклектичном, хотя и интересном наборе магических практик и традиций. Ее сердце забилось чаще, когда она пролистала страницы и наконец нашла то, что искала: «Некоторые знатные семьи в мире волшебников передавали свою мудрость и семейную магию из поколения в поколение с помощью тщательно оберегаемых ритуалов, традиций, а также разумных магических существ, известных как ковенанты. Подробнее см. на странице 129.» Гермиона нахмурилась и почувствовала, как кровь прилила к ушам. Вот оно! Она перевернула страницу, надеясь и молясь, что там будет что-то еще. Адреналин бурлил в ее крови, как наркотик. Она была в отчаянии, когда обнаружила, что страница вырвана. С губ сорвалось ругательство. Она захлопнула книгу с большей силой, чем собиралась, чем вызвала неодобрительный взгляд мадам Пинс. Гермиона беззвучно извинилась, но руки у нее дрожали. Это была не первая книга, которую она нашла в таком состоянии. В других книгах тоже отсутствовали целые разделы — разделы, в которых, вполне вероятно, упоминались заветы. В каждой книге на дальнем краю страниц были вырезаны листы, но переплеты остались нетронутыми, как будто кто-то давно стер все знания и оставил лишь их призрачный след. Как будто кто-то хотел полностью стереть само понятие заветов. Она прижала пальцы к вискам и медленно подышала через нос. Это приводило в бешенство. Кто мог это сделать? Зачем им понадобилось стирать знания о заветах? В этом не было никакого смысла. Второе направление ее поисков тоже не увенчалось успехом. Она просмотрела все определения, все лингвистические варианты, но слов сделанный на заказ не было ни в одном магическом лексиконе или словаре, которые ей попадались, и она не нашла никаких упоминаний о нем в других источниках. В соответствии с их соглашением. Эта фраза не давала ей покоя. Долохов был так уверен в своих словах, что это не было похоже на описание. Это было существительное, статус, а не прилагательное. Она должна была понять, что это значит, просто обязана была. Прежде чем убрать книги, она достала из сумки последнее письмо от Нарциссы и перечитала его уже в третий раз в надежде найти хоть немного утешения, чтобы справиться с разочарованием. «Дорогая Гермиона, Надеюсь, начало учебного года прошло хорошо. Не забывай высыпаться, дорогая. Я не сомневаюсь, что ты будешь получать только высшие баллы, так что, пожалуйста, постарайся хорошо провести время в этом году. В Хогвартсе должно быть весело, знаешь ли. Я нашла еще один том «Запоминающейся магии разума», который может вас заинтересовать. Я могу отправить его вам, если хотите. А пока прилагаю свои заметки. В нем не так много нового, как в предыдущей версии, но некоторые рецепты были дополнены более доступными ингредиентами. К счастью, драконьи когти, по всей видимости, можно заменить измельчённой в порошок крокодильей шкурой — её гораздо проще достать, я уже связался с аптекарем, чтобы сделать специальный заказ. Белла и Энди передают тебе привет и желают успехов в учебе. С любовью, Нарцисса» Гермиона провела большим пальцем по краю пергамента. Конечно, она написала ответ, но решила ограничиться еженедельными письмами, поскольку начался семестр и у нее появилось много занятий и домашних заданий. Нарцисса всегда отвечала, ее письма были теплыми и любопытными, а почерк — безупречным. Гермиона могла положиться на Нарциссу. Но она уже несколько месяцев не могла нормально поговорить с Беллатрикс, а Андромеда… Гермиона не знала, что сказать, поэтому не ответила на последнее письмо. Она скучала по ним, хотя и понимала, что отчасти в этом была и ее вина. Она откинулась на спинку стула и уставилась в потолок, где мерцали знакомые заколдованные звезды. Где-то в этом замке, где-то в мире должны быть ответы. Если библиотека не помогла ей... Она колебалась. Ответ был очевиден. Судя по письмам Нарциссы, семейная библиотека Блэков сохранилась и в ней было множество томов, о существовании которых она даже не подозревала. Вероятно, тот, кто испортил книги в библиотеке Хогвартса, не имел доступа к библиотеке. Библиотека в поместье Блэков. Она могла бы попросить разрешения навестить их. Притвориться, что хочет просто повидаться с Нарциссой. Она могла бы пройтись по этим коридорам и послушать, не нашептывают ли стены какие-нибудь тайны, не ненавидят ли портреты ее так же, как портреты на площади Гриммо. Она могла бы увидеть их. Но нет. Они бы все поняли, почувствовали и узнали, что она ищет. И что-то внутри нее не хотело, чтобы они знали — она слишком боялась, что, если они узнают, что она ищет, они попросят ее остановиться. Гермиона медленно закрыла книгу, обложка скрипнула, и она положила её поверх остальных. Завтра у неё занятия. Потом экзамены. Нужно жить дальше. Но она всё равно не могла остановиться. Она не могла остановиться. Если правда была сокрыта, погребена, вырвана со страниц, она докопается до сути. Она будет охотиться и найдет ее. Потому что эта магия, этот завет еще не закончены, и она тоже еще не закончена. — 4 октября 1998 года. Хогвартс, Большой зал. За последние несколько недель утренний свет в Большом зале из золотистого превратился в бледно-серебристый. Дни стали короче, в воздухе ощущалась морозная свежесть приближающейся зимы. Небо за окном было затянуто серой пеленой, а ветер то и дело стучал в высокие окна, словно проверяя их на прочность. Гермиона сидела, обхватив руками давно остывшую кружку с чаем, почти не притронувшись к еде, если не считать кусочка тоста, который она бездумно разорвала на полоски. Иногда у нее совсем не было аппетита. Джинни, сидевшая напротив, что-то рассказывала — что-то о тренировке по квиддичу, о новом загонщике, который не мог лететь прямо, и о том, как Джонс пытался давать указания с трибуны. Гермиона пыталась слушать, правда пыталась, но слова пролетали мимо ушей. — ...а потом он вообще предложил нам попробовать построение в виде пирамиды в воздухе... Гермиона, ты вообще слушаешь? Гермиона моргнула и подняла глаза. — Прости, — тихо сказала она. — Я… что ты сказала? Джинни склонила голову набок, за ее дразнящей улыбкой скрывалась тревога. — Ты в порядке? — Я плохо спала, — ответила Гермиона. Это была правда, но лишь отчасти. Она по привычке потянулась за чашкой, но замерла, когда кто-то за ее спиной уронил на длинный стол стопку книг. Звук эхом разнесся по залу, и она вздрогнула всем телом, прежде чем успела себя сдержать. Чашка зазвенела в ее руках, и улыбка Джинни померкла. Гермиона осторожно поставила чашку на стол. Она не поднимала глаз. — Я в порядке, — пробормотала она. Джинни не стала настаивать. Вместо этого она подтолкнула к тарелке Гермионы кусочек тоста, как будто этот маленький жест мог помочь ей почувствовать себя здесь и сейчас. Гермиона выдавила из себя улыбку. — Спасибо. Она молча жевала, каждый кусочек был сухим и медленно таял во рту. Ей было трудно глотать. Вокруг них в зале царила утренняя суета, звенели столовые приборы. Со стола Рейвенкло доносился смех. Пахло сосисками и тыквенным соком. Обычные вещи. Привычные. Но война оставила в ней незаживающую рану. Бывали дни, когда все вокруг казалось приглушенным, как будто она двигалась в мире, который находился на шаг левее того места, где ей следовало быть. Как будто она каким-то образом отсутствовала в своем теле, совершала движения, но на самом деле не жила. Мальчиков здесь не было: Гарри и Рон сразу же приступили к обучению на авроров и жили на площади Гриммо. Сестры Блэк не проявляли интереса к этой собственности, у них было много других домов на выбор, и, следуя воле Сириуса, они передали право собственности Гарри. С их стороны это было очень любезно, и Гермиона знала, что Гарри им благодарен. Но почему-то от мысли о том, что Гарри и Рон где-то там, вместе противостоят всему миру, без нее, ей становилось еще более одиноко. Гарри и Рон время от времени переписывались: писали короткие, жизнерадостные письма, в которых старались не чувствовать себя виноватыми из-за того, что двигались дальше и не вернулись на последний год обучения вместе с Гермионой. Гермиона их не винила, по крайней мере не совсем. Но это всё равно было обидно. Она посмотрела на Джинни. — Тебе когда-нибудь казалось, что ты еще не совсем вернулась? Что какая-то часть тебя осталась там? Джинни помолчала, ее взгляд был серьезным. — Каждый день. Гермиона сглотнула комок в горле. — Теперь все по-другому, да? Джинни кивнула. — Да. Но я думаю… нам позволено быть другими. После всего. Гермиона отвернулась и посмотрела на зачарованный потолок, по которому лениво плыли серые облака. Она скучала по ним. По всем. Письма Нарциссы были как бальзам на душу: ясность ее голоса, спокойная уверенность в своей любви успокаивали. Но это не могло заполнить две зияющие пустоты в ее сердце. Она скучала по Беллатрикс… в ней было что-то такое, что притягивало Гермиону, как пламя в темноте, — хаотичное, опасное, веселое и настоящее. Но в тот момент, пожалуй, сильнее всего Гермиона переживала из-за отсутствия Андромеды. Это прощание было окутано таким количеством недомолвок, что Гермиона не знала, как их разгадать. А ведь они стали так близки за тот месяц, что прошел до ограбления Гринготтса. Она вспомнила, как Андромеда смотрела на нее, как дрожал ее голос:«Я слишком сильно тебя хочу». Она не могла перестать об этом думать. Позже, в тишине библиотеки, она достала пергамент и чернила. Ее рука на мгновение замерла, прежде чем она начала писать. «Дорогая Нарцисса, погода здесь изменилась, по утрам теперь заморозки. Красота. Хогвартс такой же, каким я его всегда помнила, и в то же время совсем другой. Я ищу взглядом тени, которых здесь нет, и людей, которые больше не сидят за этими столами. Каждый день меня окружают люди и друзья, но я чувствую себя такой одинокой. Надеюсь, у тебя все хорошо. Надеюсь, в поместье не так одиноко, как раньше. Я скучаю по тебе. Твоя, Гермиона» Она аккуратно сложила письмо, запечатала его сургучом и поставила свои инициалы. Затем, не в силах остановиться, взяла второй лист пергамента и написала другое имя. Андромеда. Она десять минут смотрела на пустую страницу, а потом снова убрала ее, так и не закончив и не отправив. — 20 ноября 1998 года. Блэк-Мэнор. Беллатрикс расхаживала по своей спальне. Ковер под ее ногами протерся до дыр в тех местах, где ее ботинки неделями оставляли беспокойные следы. За окнами ноябрьский дождь хлестал по стеклу, оставляя на нем длинные полосы, похожие на слезы. Мир сузился до серого неба, тихих коридоров и удушающего ожидания неизбежного. Министерство действовало медленно, невероятно медленно. Каждый день она жила с осознанием того, что ее ждет суд, что ее судьба решится в течение одного дня, может быть, даже часа, и от нее это никак не зависело. Белла привыкла бороться за то, что ей нужно, и покорно ждать — это было совершенно не в ее характере. Она скрепя сердце согласилась оставаться в поместье под «надзором Министерства» до своего дня рождения, и хотя она играла роль раскаявшейся заключенной, ее нервы были на пределе с каждым часом. Это была практически пытка. Но больше всего ее терзали не предстоящие испытания и не суд, который ее ждал. Конечно, ей не хватало Гермионы, но еще и его. Антонина Долохова. Он ускользнул в последние минуты битвы, растворившись в воздухе. И с тех пор он тянулся к ней, оставляя свой яд в клочках пергамента, которые проскальзывали сквозь все защитные чары, которые она могла сотворить. Она не знала, как ему это удается, но послания всегда доходили до нее, проникая сквозь все преграды, острые, как ножи, и столь же кровожадные. «Ее дни сочтены, Беллатрикс. Ты не сможешь ее защитить. Я найду ее и пришлю тебе ее голову. Я закончу то, что начал Темный Лорд.» В первый раз она сожгла записку дотла, а потом вышла и подожгла одну из живых изгородей. Во второй раз она попыталась отследить магию записки, чтобы найти его. Но у нее ничего не вышло. А теперь на ее комоде лежала еще одна записка, насмехаясь над ней. «Я наблюдаю за ней. Сегодня она собрала волосы в пучок.» Кровь стучала у нее в ушах. Одно дело — получать угрозы самой, с этим она сталкивалась всю свою жизнь. Но Гермиона? Гермиона была ее. При мысли о руках Долохова, его магии, о том, что он обращает на нее внимание, по спине Беллы пробежала волна ярости. Ей хотелось сделать что-то очень плохое. Внезапный стук в окно отвлек ее от размышлений, и палочка оказалась у нее в руке раньше, чем она успела вздохнуть. Сова. Она шагнула вперед, распахнула окно, и вместе с птицей в комнату ворвался сырой вечерний воздух. Птица яростно встряхнулась, забрызгав ковер, и протянула лапку. Она схватила письмо и вскрыла его. Ее взгляд упал на аккуратный почерк Макгонагалл. «Беллатрикс, Я сообщаю вам о том, что, по моему мнению, вам следует знать. Сегодня утром сообщение, предназначенное для мисс Грейнджер, было перехвачено до того, как она его увидела. Оно не было подписано, но на нём были следы тёмной магии. Уверяю вас, она в безопасности. Я и дальше буду следить за тем, чтобы подобные сообщения до неё не доходили, хотя, полагаю, вам стоит знать об этом. Я надеюсь, вы не станете действовать опрометчиво. М. Макгонагалл» У Беллатрикс так сильно сжалось сердце, что ей пришлось схватиться за край подоконника, чтобы не упасть. Гермиона. Он пытался связаться с Гермионой в Хогвартсе. Ему почти удалось — его сообщение, по крайней мере, прошло через чары, хотя и не попало в руки Гермионы. Тысячи мрачных мыслей роились у нее в голове. Она представила, как Гермиона разворачивает записку, испачканную чернилами после долгих часов за учебой. Ее ясные глаза наполняются тем же ужасом, который Беллатрикс мельком увидела в поместье Малфоев. Гермиона напугана, в ужасе, а ведь год должен был пройти спокойно. Эта картина была невыносима. Неужели он действительно за ней наблюдает? Неужели она сегодня собрала волосы в пучок? Она должна была знать. Она не осознавала, что движется, пока не спустилась по лестнице. Плащ развевался у нее за спиной, ботинки стучали по старому камню в быстром, неровном ритме. Где-то в коридоре Нарцисса предупреждающе звала ее по имени, но она не останавливалась. Ни стены, ни приказы Министерства, ни ожидание не могли ее остановить. Добравшись до сторожевых постов у ворот поместья, она развернулась на каблуках и аппарировала. Мир закружился перед глазами, и она с трудом удержалась на ногах на пронизывающем ветру на краю территории Хогвартса. Перед ней возвышались древние ворота, окутанные туманом, их железные прутья блестели от дождя. Она схватила их обеими руками, чувствуя, как металл впивается в кожу. Ее трясло от ярости, страха и уверенности в том, что, если Долохов хоть дыхнет в сторону Гермионы, она разорвет его голыми руками. А если бы директриса или авроры захотели ее остановить? Они могли бы попробовать. Дождь стекал по ее волосам и мантии, пока Беллатрикс колотила в ворота. Лязг металла разносился по всей территории. Ей было все равно, кто ее слышит. Буря и ее сердце слились воедино, и она требовала ответа. — МакГонагалл! Открой эти чертовы ворота! Сейчас же! Какое-то время ей отвечала лишь буря. Затем чары задрожали, и по тропинке к ней приблизилась фигура с фонарем, раскачивающимся в тумане. Даже издалека Беллатрикс узнала этот силуэт, эту целеустремленную походку, которая наводила ужас на целые поколения студентов. Макгонагалл. Ворота заскрипели и распахнулись ровно настолько, чтобы впустить ее. Белла тут же протиснулась внутрь и помчалась вперед, оставляя за собой грязные следы. — Беллатрикс, — с презрением произнесла Минерва, опуская фонарь. Ее лицо было напряжено, губы сжаты в тонкую линию. — Вам запрещено находиться на территории школы в присутствии студентов. Министерство... — К чёрту Министерство! — — прорычала темная ведьма, и в её голосе звучала не только ярость. — Он следит за ней! Он тянется к ней, хочет причинить ей вред, и я не верю, что ты сможешь её защитить! Макгонагалл окинула ее настороженным, но не бесчувственным взглядом. — Я перехватила записку. Мисс Грейнджер в полной безопасности. Своим присутствием здесь вы подвергаете опасности и себя, и ее… — Нет. Нет, вы не понимаете. — Беллатрикс, не обращая внимания на приличия, зашлепала по луже, сокращая расстояние между ними. Ее голос стал хриплым, почти умоляющим. —Можете защитить ее от сов и, может быть, от проклятий, пока она на этой территории, но вы не можете защитить ее от всего — и не сможете защитить, когда она уедет. Он знает о магии, которая связывает ее с нами, о договоре. Он винит его в том, что тот уничтожил Тёмного Лорда, он винит её. Это последняя надежда Долохова, его навязчивая идея, он найдёт лазейки, которых вы не видите. Он доберётся до неё. Неуверенность в глазах Макгонагалл была мимолетной, но Беллатрикс ухватилась за нее, как за спасательный круг. — Пожалуйста, — сказала Белла, и это слово прозвучало для нее как чужеродное. Она заставила себя произнести его снова, мягче. — Пожалуйста. Принесите ставку прямо сейчас. Пусть она воспользуется им раньше. Вы должны нам услугу — и я требую ее. Если вы это сделаете, она примет его. Я знаю, что примет. И когда она это сделает, магия откликнется. Соглашение признает ее одной из нас, даже если она не сразу согласится выйти за нас. Мы с сестрами будем чувствовать ее так же, как чувствуем друг друга. Если ей будет угрожать опасность, мы узнаем. Мы сможем защитить ее так, как не сможете вы. Пожалуйста. Они подошли к ступеням замка. С края плаща Беллатрикс капала вода, пока она смотрела на директрису с мольбой во взгляде. Ее пальцы подрагивали, тоскуя по привычной тяжести волшебной палочки, по возможности что-нибудь сделать. МакГонагалл выдохнула. — Вы просите меня позволить ученице, моей ученице, связать себя с вами, в то время как Министерство по-прежнему очень хотело бы видеть вас всех в Азкабане. Это поставит под угрозу ваше будущее и ее будущее. Мы уже говорили об этом, и мой ответ остается прежним. Я этого не сделаю, Беллатрикс. Белла сжала руки в кулаки, впившись ногтями в ладони. — Она уже связана с нами, независимо от того, говорите вы об этом вслух или нет. Со ставкой или без, она наша. Отрицание этого не делает его ложью, не разрывает эту связь. Если Долохов прикоснется к ней, если он причинит ей вред, я узнаю об этом слишком поздно. И я этого не переживу. Клянусь тебе, Минерва, я этого не переживу. Взгляд директрисы смягчился, но губы остались суровыми. Она протянула руку и положила ее на влажное от пота плечо Беллатрикс. — Я понимаю ваш страх. Честное слово, понимаю. Но мисс Грейнджер здесь в безопасности. Мой долг — перед ней и перед этой школой. Я не поддаюсь панике и не стану препятствовать ее выбору или будущему. Вам нужно вернуться домой. Сейчас. Пока Министерство не узнало, что вы покинули поместье. Грудь Беллатрикс вздымалась. Тепло руки Макгонагалл одновременно успокаивало и прогоняло. Наконец она сдержанно кивнула, подавив гнев. — Если с ней что-то случится из-за того, что вы ничего не предприняли, — сказала она низким голосом, дрожащим от ярости и горя, — это будет на вашей совести... и я стану вашим худшим кошмаром. Затем, не дожидаясь разрешения, она развернулась на каблуках и вышла из комнаты. — В Большом зале было довольно шумно, и Гермиона почти почувствовала себя как обычно. Звон столовых приборов, гул десятков голосов, периодический смех за столом Хаффлпаффа — все это создавало комфортную атмосферу, в которой она могла притворяться, что не одинока. Она доела последний кусочек пастушьего пирога и сложила книги в стопку, собираясь вернуться в гостиную и с головой уйти в домашние задания. Выходя из зала, она не заметила, как за ней последовала какая-то тень. Беллатрикс, с влажными волосами, ниспадающими темными волнами, бесшумно скользила по краю коридора под чарами отвода глаз, напрягая каждый мускул от нетерпения. Она убеждала себя, что ей нужно только увидеть Гермиону, убедиться, что та дышит и цела. Только и всего. Но когда Гермиона свернула в более тихий коридор, Беллатрикс увидела свой шанс и нанесла удар. Кто-то схватил Гермиону за руку, а другой рукой зажал ей рот и затащил в темный заброшенный класс. Она вырывалась, сердце бешено колотилось, палочка была наполовину поднята, но тут хватка ослабла, и она в ярости развернулась. — ЧТО ЗА ЧЕРТ?! — Ее голос эхом отразился от стен и замер в горле, когда она увидела своего похитителя. —Беллатрикс? Гермиона тяжело дышала, гнев, облегчение и влечение смешались в ней в одну бурлящую волну. — Ты не можешь здесь находиться! — рявкнула она, швыряя сумку на пыльный стол. — Ты с ума сошла? Хочешь, чтобы тебя арестовали? Беллатрикс смотрела на нее так, словно запоминала каждую ее реплику. Она с ужасом заметила, что волосы Гермионы действительно были собраны наверх. — Я должна была увидеть тебя. — Тебе пришлось? — Голос Гермионы снова повысился. — Ты игнорировала меня месяцами! Никаких приглашений в гости, почти никаких писем, и теперь ты просто... появляешься?! — Я старалась не причинить тебе вреда! — выпалила Беллатрикс, подходя ближе. Ее тень поглотила тень Гермионы. — Всему есть причина. Но теперь за тобой охотится Долохов. Он пишет мне, угрожает тебе, клянется, что закончит начатое... Гермиона застыла. — Что? — Ты не знала? Макгонагалл перехватила одно из его писем сегодня утром. Вот почему я пришла. Я не могла… — ее голос дрогнул. — Я не могла сидеть и гадать, все ли с тобой в порядке. Хоть она и сказала, что ты в безопасности, я должна была убедиться сама. Гнев Гермионы на мгновение угас, сменившись холодным ознобом. — Я… я не знала. Беллатрикс воспользовалась моментом, чтобы сократить расстояние между ними. — Теперь ты понимаешь, почему я должна была прийти? Каждый день я чувствую, что вот-вот сойду с ума, гадая, нашел ли он способ проникнуть сюда. Прикоснулся ли он к тебе. Гермиона сжала руки в кулаки. — Тогда, может быть… может быть, тебе стоило позволить мне увидеться с тобой. Написать больше! Пригласить меня в гости, даже если ты не можешь прийти ко мне — хотя, думаю, можешь, раз уж ты сейчас здесь! Вместо того чтобы заставлять меня гадать, почему ты просто исчез после битвы! Белла вздрогнула, словно от удара. — Мы решили, что так будет лучше. Для тебя. Если бы я подошла слишком близко… — Она запнулась, впившись взглядом в Гермиону. — Я не хотела давать обещаний, которые не смогу сдержать, и не знала, смогу ли себя остановить.        У Гермионы участился пульс, жар прилил к груди и шее. — Остановись от чего? — От флирта с тобой. От того, чтобы взять то, чего я хотела... то, что ты уже отдала Андромеде. Гермиона попыталась отступить, но уперлась спиной в холодную каменную стену. Внезапно рядом оказалась Беллатрикс. Она положила руку на голову Гермионы, а другой слегка обхватила ее предплечье. — Ты меня бесишь, — рявкнула Гермиона. — Ты не можешь просто врываться сюда, нарушать все правила, пугать меня, а потом… потом говорить такое… — Например? — Пробормотала Беллатрикс, наклоняясь ближе, запах дождя окутал Гермиону. — Что я постоянно думаю о тебе? Что каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу тебя? Что я сожгу весь мир, чтобы уберечь тебя? Гермиона запнулась, разрываясь между яростью и желанием. Беллатрикс опустила взгляд на ее губы. Она придвинулась ближе, и жар ее тела проник сквозь мантию Гермионы. Ее рука соскользнула со стены и легла на подбородок Гермионы, большой палец коснулся ее щеки. Гермиона замерла, сердце бешено колотилось в груди. Беллатрикс наклонилась, ее дыхание коснулось губ Гермионы, все ее тело напряглось от сдерживаемого желания. — Если я тебя поцелую, то уже не смогу остановиться, — прошептала она. Пальцы Гермионы сжались на мантии Беллы. — Тогда не останавливайся, — выдохнула она, прежде чем успела передумать. Беллатрикс издала прерывистый звук — то ли стон, то ли недоверчивый смешок, — и сократила расстояние между ними до последнего дюйма... и остановилась, почти коснувшись губами ее губ. В глубине души она надеялась, что Гермиона сократит расстояние между ними и сделает то, что ей самой было запрещено. Если бы Гермиона ее поцеловала, это не было бы нарушением правил. В конце концов, она поцеловала Андромеду, и магия на колу не отреагировала. Но Гермиона не сокращала дистанцию, и Беллатрикс пришлось отстраниться, прежде чем она совсем потеряла контроль. — Я не могу, — хрипло сказала старшая ведьма, прижимаясь лбом к ее лбу. — Пока нет. Не так. Я никогда себе не прощу, если все испорчу. Гермионе хотелось закричать. Ей хотелось схватить Беллатрикс и целовать ее до тех пор, пока та не забудет собственное имя, но она все еще была слишком зла на нее, чтобы так поступить. Вместо этого она прошептала в ответ. — Это бы ничего не изменило ни в чем. — Маленькая ведьма… — простонала Беллатрикс и с видимым усилием отстранилась. Ее взгляд задержался на губах Гермионы, прежде чем она отвернулась. — Обещай, что будешь осторожна. Обещай, что сразу же свяжешься с нами, если заметишь что-то странное, хоть что-то. Гермиона с трудом сглотнула. — ...Я обещаю. — Хорошая девочка. — В её словах слышались сдержанность и желание, от которых у Гермионы подкашивались ноги. Затем Беллатрикс снова пришла в себя и выбежала из комнаты, прежде чем успела натворить глупостей: например, убедить себя остаться или снова прижать Гермиону к стене и на этот раз поцеловать по-настоящему. Она едва сдержалась, но все же смогла отстраниться. Гермиона осталась на месте, прижавшись спиной к стене и глядя на пустое место, где только что стояла Белла. Ее грудь вздымалась и опускалась слишком часто, как будто она только что пробежала через всю территорию замка, и она не решалась пошевелиться, боясь, что ноги ее подведут. Ее пальцы взметнулись к губам, слегка коснувшись кожи, которая все еще покалывала от призрака поцелуя, которого на самом деле не было. Ей казалось, что она горит изнутри, ее нервы на пределе, а мысли в хаосе. Она хотела прийти в ярость. На самом деле она была в ярости, но гнев не мог заглушить глубокую, щемящую тоску внутри нее. Прилив адреналина и желание так тесно переплелись с невыносимым одиночеством, которое она испытывала каждый день, что ей стало трудно дышать. Месяцами она ждала чего-то: письма, объяснения, знака, что их связь не прервалась. И вот одно прикосновение, один взгляд разрушили все ее барьеры и напомнили ей о том, чего ей так не хватало. Она тосковала по Беллатрикс. Ее руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. «Она не может так со мной поступать. Она не может приходить сюда, смотреть на меня так и заставлять меня...» Гермиона подавила горький смешок, зажмурившись от жгучих слез. Она не будет плакать. Не здесь. Не из-за Беллатрикс, черт возьми, Блэк. Собрав книги дрожащими руками, Гермиона с трудом вышла из класса и направилась обратно в Гриффиндорскую башню. Каждый шаг давался ей с трудом. Она чувствовала себя опустошенной и разбитой, мысли крутились в голове: жар тела Беллатрикс, ее голос, почти поцелуй, от которого у нее перехватило дыхание. Из-за мыслей о ней она почти не обращала внимания на угрозы Долохова. — В ту ночь Гермиона лежала в своей кровати с балдахином и смотрела в потолок. Она не могла уснуть, снова и снова прокручивая в голове события в классе. Что было бы, если бы Гермиона сократила расстояние между ними? Поцеловала Беллатрикс? Остановилась бы темная ведьма? Или все зашло бы дальше? Гермиона застонала и потянулась за палочкой, наложив заглушающее заклинание на кровать и плотно задернув шторы. Она бросила палочку на прикроватную тумбочку и забралась под одеяло, отдавшись своим желаниям и дав волю фантазиям. Гермиона была прижата к стене, ее губы находились в сантиметре от губ Беллатрикс, их дыхание смешивалось. Собравшись с духом, подстегнутая месяцами разочарований, Гермиона протянула руку и схватила её за затылок, запустив пальцы в ее непослушные волосы и притянув к себе. Их губы встретились, жадно и страстно. С этого все и началось. Руки Беллатрикс были повсюду, они скользили по телу Гермионы, хватали, сжимали и лапали ее. Они были такими же жадными, как и ее губы, пожирая каждый сантиметр Гермионы, до которого могли дотянуться, пожирая ее целиком. Гермиона задыхалась и умоляла, выгибала спину и двигала бедрами, извиваясь под натиском ведьмы. Ей нужно было больше. Гермиона начала ласкать себя под одеялом, просунув руки под ночную рубашку и проводя ими по обнаженной коже. Она закрыла глаза и представила, что ее руки — это руки Беллатрикс, и стала издавать тихие вздохи и нетерпеливые стоны, дразня себя. Ее лоно уже пульсировало, и, скорее всего, она была влажной еще с тех пор, как они повздорили, но она знала, что небольшая прелюдия сделает ее оргазм еще ярче. Руки Гермионы тоже не бездействовали — она исследовала каждый сантиметр тела Беллатрикс, гладила и сжимала его. Она закатила глаза, обхватив груди старшей, ощущая их тяжесть и упругость в ладонях, чувствуя, как твердеют соски под мантией. Но этого было недостаточно. Гермионе нужно было прикоснуться к коже. Попробовать ее на вкус. Она хотела заявить права на Беллатрикс, возможно, даже больше, чем она хотела заявить права на нее. И она приступила к делу. Она развернула их так, что теперь Беллатрикс стояла спиной к стене, и увидела удивление, а затем и мрачный голод, отразившиеся на ее лице. Она приняла вызов в ее взгляде. Она прижалась к старшей ведьме, словно безмолвно приказывая ей не двигаться, а затем опустилась на колени. Она приподняла юбку Беллы, жестом попросив ту подержать ее. Она подняла глаза и на мгновение замерла под пристальным взглядом этих глаз. Беллатрикс смотрела на нее с вожделением. Она прерывисто вздохнула, а затем продолжила, осторожно прильнув губами к дрожащему колену и поцеловав его, а затем двинулась вверх, чередуя мягкие поцелуи, прикосновения языка и нежные укусы, наслаждаясь тем, как учащается дыхание Беллатрикс по мере того, как она приближается к цели. Наконец она с помощью заклинания без использования волшебной палочки избавила старшую ведьму от нижнего белья и прижалась губами к ее промежности. Руки Гермионы опустились ниже, она играла со своей влажной киской, представляя, каково это — попробовать Беллатрикс на вкус. Какая она на вкус, что она почувствует, когда Гермиона прильнет к ней губами? Она закатила глаза и застонала от этой мысли, начав ритмично ласкать клитор. Она начала с осторожных прикосновений, водя языком вокруг и просто пробуя на вкус, ощущая все. Ей казалось, что она тонет в Беллатрикс, но в то же время не хотела бы оказаться где-то еще. Беллатрикс схватила ее за волосы и притянула к себе, подталкивая Гермиону все ближе и ближе, безмолвно требуя большего. И Гермиона подчинилась. Ее язык настойчиво, но в то же время нежно ласкал клитор Беллы, пока она прислушивалась к тихим стонам и прерывистым крикам, срывавшимся с ее губ. Услышав, как Беллатрикс тихо произносит ее имя, а ее бедра вздрагивают, она поняла, что на верном пути, и продолжила. Она лизала и посасывала, чувствуя, как ее лицо становится все более влажным. Беллатрикс была близко. Гермиона тоже была близко. Почувствовав, что старшей ведьме нужно нечто большее, и желая этого сама, Гермиона подняла руку и, прижав ее к губам Беллатрикс, просунула палец глубоко внутрь, вызвав стон. Гермиона сочувственно застонала, ее собственные бедра задвигались в воздухе, когда она ощутила, как горячие, тугие, теплые стенки обхватывают ее палец. Она чувствовала, как Беллатрикс сжимается вокруг нее, становясь все теснее. Спустя всего несколько мгновений Беллатрикс вскрикнула, содрогаясь всем телом под руками и губами Гермионы. Ее лицо покрылось еще большим количеством влаги, но от этого ощущения только усилились, и она расслабила язык, позволяя Белле достичь оргазма. Когда все закончилось, она отстранилась и посмотрела старшей в глаза. Беллатрикс стала такой же частью Гермионы, как и Гермиона — частью Беллатрикс. При этой мысли Гермиона почувствовала, как ее накрывает волна оргазма, сравнимого по силе с цунами. Она была рада, что на ней чары безмолвия, потому что ее бедра извивались, а ноги дергались, заставляя матрас скрипеть и стонать под ней. Из ее горла вырвалось имя Беллатрикс, и она вскрикнула от восторга. Когда все наконец закончилось, Гермиона рухнула на подушку, тяжело дыша. После разрядки она почувствовала себя намного лучше, но внутри все еще что-то пульсировало. Мысли закружились в новом направлении, туман после оргазма рассеялся, уступив место ясности. Похоже, сестры Блэк вполне способны навестить ее, если их как следует мотивировать. Но как их мотивировать? Она сразу вспомнила Андромеду и то, как быстро потемнели ее глаза, как она напрягалась всякий раз, когда видела, что Гермиона прикасается к Рону. Ревность. Внезапно она поняла, что ей нужно делать. Очень скоро ее снова посетят по крайней мере две ее ведьмы. — 22 декабря 1998 года. Черная усадьба. В гостиной Блэк-Мэнора было тихо, ее освещал лишь теплый свет от камина и мерцание свечей. За высокими окнами шел снег, крупные хлопья падали на землю, покрывая ее белым покрывалом. Три сестры сидели вместе, и эта странная картина спокойствия казалась хрупкой, как стекло. Беллатрикс развалилась в шезлонге со стаканом огневиски и смотрела на пламя. Нарцисса сидела в кресле у окна с книгой на коленях, но давно перестала читать. Андромеда неподвижно сидела на диване, тоже отложив свой роман, и смотрела в пустоту. — Сегодня в Хогвартсе Святочный бал, — лениво произнесла Нарцисса, словно для того, чтобы заполнить тишину. — Сегодня утром я получила письмо от Драко. Он в ужасе, потому что не смог пригласить Луну. Андромеда едва слышно хмыкнула в знак согласия, не отрывая взгляда от огня. Нарцисса на мгновение замялась, а затем добавила: — Он также упомянул, что разговаривал с Гермионой. Сказал, что она будет на встрече с Панси Паркинсон. Эти слова прозвучали как удар под дых. Андромеда резко подняла голову. — Что? Беллатрикс с любопытством посмотрела на сестру. Нарцисса склонила голову набок, внимательно глядя на Андромеду. — Панси. Он сказал, что они идут вместе. Что они помирились и сблизились. Он сказал, что во второй половине семестра Панси много времени проводила с Гермионой. Андромеда вцепилась пальцами в диван. — Близко? — Полагаю, да, — деликатно ответила Нарцисса. — Но Драко намекал, что они едут как друзья. Беллатрикс мрачно усмехнулась, покручивая в пальцах свой огненный виски. — Наша гриффиндорская ведьма под руку с принцессой Слизерина своего поколения. Хм... Интересно, это искренность или она пытается что-то доказать... В любом случае, полагаю, она привлекла наше внимание. Андромеда вскочила на ноги так резко, что споткнулась о брошенный на пол роман. Ее руки сжались в кулаки. — Белла, это не смешно. Беллатрикс выгнула бровь и ухмыльнулась. — Ревнуешь, Энди? Старшая тоже ревновала, но это не мешало ей поддразнивать сестру, которая, очевидно, переживала гораздо сильнее. Взгляд Андромеды был красноречивым ответом. — Возможно, Гермиона уже забыла о ней, — мягко сказала Нарцисса, хотя в ее тоне слышалось что-то вроде озорства. Она подхватила игру Беллатрикс и присоединилась к сестринскому веселью. — Она молода, Андромеда. Она заслуживает внимания, тебе не кажется? Грудь Андромеды вздымалась. Она открыла рот, потом снова закрыла, словно слов было недостаточно, чтобы сдержать боль в груди. Наконец она выплюнула: — Ты же знаешь, она бы не стала! Я не могу... — и развернулась, направившись в коридор. — Андромеда, — окликнула ее Нарцисса, уже более мягко, но все еще с легкой насмешкой в голосе, — не делай глупостей. Андромеда не ответила. Ее быстрые и яростные шаги эхом разносились по коридору, пока не стихли вдали. Беллатрикс откинулась на спинку кресла, ее глаза сверкали. — О, это было жестоко. Будет интересно. Очень, очень интересно. Нарцисса вздохнула, снова устремив взгляд на падающий за окном снег. Ни одна из них не упустила из виду огонь собственничества в глазах сестры, который мог привести только к неприятностям. После нескольких месяцев, проведенных в поместье, они с Беллой, похоже, не прочь были пощекотать дракона — она просто надеялась, что никто не пострадает. — Утро после Святочного бала выдалось холодным и пасмурным. Свежий снег за окном Блэк-Мэнора сверкал на солнце. Нарцисса сидела за длинным столом в столовой, рядом с ней стояла чашка с дымящимся чаем. Беллатрикс развалилась на скамье, как дикая кошка, спутанные волосы, потягивая черный кофе и со скучающим видом разглядывая свои ногти. Хлопанье совиных крыльев нарушило тишину, и рыжая сова Беллатрикс, Твигги, уронила на стол утренние газеты, прежде чем взмыть в холодный воздух. «Пророк», «Ведьмин еженедельник» и несколько других газет скользнули по полированному дереву. По большей части это была полная чушь, но, по крайней мере, сестры могли посмеяться над плохо написанными статьями. Беллатрикс взяла «Ведьмин еженедельник», лениво раскрыла его — и замерла. Ее смех разнесся по комнате, но теперь в нем не было той непринужденности, что накануне, — в нем появились резкие нотки. — О-о-о, Андромеда, — воскликнула она, уже переворачивая глянцевую страницу. — Тебе это понравится. Андромеда вошла как раз вовремя. Ее волосы еще не высохли после поспешного купания, а щеки слегка порозовели от утреннего холода. Она нахмурилась, когда Беллатрикс помахала перед ней журналом. — Что это? — спросила она с подозрением. — Первая полоса, дорогая. Ну, первая полоса светской хроники. Наша маленькая гриффиндорская принцесса и ее кавалерша со Слизерина. Андромеда схватила журнал, и ее сердце бешено заколотилось, когда она увидела фотографию. Вот Гермиона, ее Гермиона, смеется в Большом зале. Ее блестящие волосы красиво уложены, а рука лежит на плече Панси Паркинсон. Панси самодовольно ухмыляется, наклонившись к Гермионе чуть ближе, чем следовало, а внизу золотыми буквами сверкает надпись: Золотая девочка Гриффиндора: Гермиона Грейнджер на Святочном балу в сопровождении наследницы Слизерина! У Андромеды перехватило дыхание. Белла ухмыльнулась, не в силах удержаться от того, чтобы не поддразнить сестру, когда та так явно отреагировала. — Прелесть, правда? Посмотрите на них — Гермиона даже сияет в этом зеленом платье. Наверное, купила его специально для бала… и Паркинсон, похоже, это знает. Из горла Андромеды вырвался низкий гортанный звук, и она с такой силой швырнула журнал на стол, что зазвенела чайная чашка Нарциссы. В следующее мгновение лампа на каминной полке разлетелась вдребезги, словно вторя ее вспышке гнева. — Энди... — испуганно начала Нарцисса. Это было гораздо серьезнее, чем она ожидала. Возможно, их поддразнивания зашли слишком далеко. — Она наша! — прошипела Андромеда, и в ее голосе звенела ярость и что-то слишком откровенное, чтобы это можно было скрыть. — Она… она не… — Ее пальцы яростно дрожали, когда она сжимала край стола. На этот раз Беллатрикс не осмелилась рассмеяться. — Я не могу... — голос Андромеды дрогнул, и, прежде чем сестры успели ее остановить, она развернулась на каблуках и выбежала из комнаты. Ее шаги гулко раздавались по мраморному полу, пока она шла по коридору, а через несколько мгновений где-то наверху хлопнула дверь. — М-м-м, — протянула Белла, снова поворачивая журнал к себе. — Кажется, ей это понравилось, как думаешь? Нарцисса бросила на нее ледяной неодобрительный взгляд, уже жалея о том, что затеяла эту игру. — Ты могла бы хотя бы сделать вид, что тебе не все равно. Старшая с притворной невинностью отхлебнула кофе. — О, да. Очень беспокоюсь. За Паркинсон. Я знаю, Гермионе ничего не нужно от этой соплячки, на ее вкус она слишком молода. Она просто немного дразнит нас. На самом деле, это очень по-слизерински с ее стороны. Может быть, ей нужно попробовать свое собственное лекарство, хотя... Нарциссе показалось, что протесты Беллатрикс были слишком громкими и настойчивыми. Как будто она сама пыталась убедить себя в том, что говорит правду. Белла тоже ревновала, хотя это и не было так очевидно, как в случае с Андромедой. Сверху донесся звук бьющегося предмета за запертой дверью Андромеды, и Беллатрикс снова расхохоталась. А все думали, что она неуправляемая! — Дверь в спальню Андромеды захлопнулась за ней с таким грохотом, что сотряслись стены, а несколько рамок с фотографиями, стоявших на полках, зазвенели. Она на мгновение прислонилась к двери, тяжело дыша, чувствуя, как колотится сердце. Руки у нее дрожали. В памяти всплыла глянцевая фотография из «Ведьмополитен». Гермиона, сияющая от радости, смеющаяся, сцепив руки с Панси Паркинсон, их лица близко друг к другу в мягком свете свечей. Эта ухмылка на губах Паркинсон. Эта рука, собственнически лежащая на пальцах Гермионы. В груди Андромеды вспыхнула ярость, резкая и неприкрытая. Она оттолкнулась от двери и заметалась по комнате, как зверь в клетке. — Она моя, — пробормотала она себе под нос, едва осознавая, что говорит. — Ей не место с этим ребенком, с этой... этой... Она резко взмахнула рукой, и изящный хрустальный флакон духов с туалетного столика полетел в стену. Он разбился, и в воздухе разлился цветочный аромат. Осколки сверкали на полу, как лед. Раздался еще один грохот — она швырнула книгу в стену. Все еще не успокоившись, она схватила «Ведьмин еженедельник» и разорвала его пополам, а потом швырнула обрывки в камин. Пламя поглотило улыбку Гермионы, но это не помогло. Не избавило от стука в голове и грызущей, неистовой боли в груди. И от страха. Страха, что кто-то другой может увидеть Гермиону, захотеть ее, забрать. Что Гермиона могла бы позволить им. Она хотела поехать в Хогвартс. Хотела поговорить с Паркинсон, сказать ей, чтобы держалась подальше от Гермионы. Хотела заявить на весь замок — да что там, на весь мир, — что Гермиона принадлежит ей. Что она ее. И Гермиона. О, что бы она хотела сделать с этой ведьмой. Андромеде хотелось снова ощутить ее вкус. Прижаться губами к губам Гермионы и просунуть язык между приоткрытыми губами, пока между ними не останется ни капли воздуха. Она хотела, чтобы ее руки блуждали по ее телу, чтобы они заявляли на нее права, чтобы ее пальцы впивались в нежную плоть. Хотела укусить это идеальное горло, впиться в него губами так, чтобы на нем остались темные следы — доказательство для тех, кто будет слишком долго на нее смотреть. Она хотела погрузить пальцы в сладкую киску Гермионы, сначала медленно, потом быстрее, снова и снова, пока та не начала извиваться, кричать и кончать, пока ее голос не стал умолять об имени Энди, словно клятве. Она хотела заявить на нее свои права во всех смыслах — физическом, магическом, юридическом. Она хотела надеть ей на палец кольцо, стереть Грейнджер и заменить ее Блэк, чтобы никто не сомневался, кому она принадлежит. И когда весь мир узнал, когда поцелуев, отметин, кольца и имени стало недостаточно, она захотела трахать Гермиону до тех пор, пока та не понесла бы в своем чреве следующего наследника Блэков, чтобы закрепить свое право на нее самым глубоким и неизменным образом. А потом ей захотелось сделать все это снова. Она хотела всего, хотела для себя и хотела сейчас. Андромеда закрыла лицо руками, тяжело дыша. — Мерлин, что со мной не так… Она опустилась на край кровати, глядя на свои дрожащие руки. Духи все еще пахли на ее коже, но медленно, мучительно, красная пелена начала рассеиваться. На смену ей пришел стыд. Это была не она. Это не могло быть она. Это была Блэк в ней. Порыв заявить о своих правах, присвоить, ударить первым, а потом уже думать. Она так старалась дистанцироваться от этого, стать лучше, чем семья, в которой она выросла, и все же одна фотография Гермионы с кем-то другим заставила ее обнажить свою истинную сущность, и зверь внутри нее вырвался на свободу и набросился на жертву. Андромеда знала, что дело не только в ней, но и в Завете. Эта магия жила в ней и знала ее секреты, знала те потаенные уголки ее души, которые она никому не показывала, и точно знала, на что надавить, какими снами ее преследовать, как довести ее до предела, чтобы она сорвалась и увидела Гермиону. Ковенант был голоден и нетерпелив. Он не знал и не задумывался о том, что поставлено на карту в этой войне, или же чувствовал, что технически ничто не должно помешать его представлению. Ковенант выбрал Гермиону своей избранницей и не успокоится, пока она не станет Блэк во всех смыслах этого слова. Ковенант, должно быть, почувствовал, что Андромеда ближе всех к его цели, что она хочет и готова забрать Гермиону и, что, пожалуй, самое важное, что Гермиона была готова к тому же. И с тех пор, с той ночи после финальной битвы, он не отпускал ее. Во сне и наяву, в мыслях и поступках, в разуме и теле она жаждала Гермиону. Андромеда сделала глубокий прерывистый вдох и заставила себя сесть прямо. Она закрыла глаза, подставив лицо холодному зимнему свету. Гермиона заслуживала лучшего — лучшего, чем женщина, которая крушила все вокруг, как капризный ребенок, из-за одного безобидного вечера. Гермиона не принадлежала ей, чтобы держать ее взаперти. Она обещала себе, что будет вести себя осторожно, терпеливо и достойно. Что она не позволит своим темным инстинктам коснуться светлого начала Гермионы. Наконец ее руки успокоились, лежа на коленях, но стыд все еще терзал ее. — Возьми себя в руки, — прошептала она в пустоту, а потом приняла ванну и легла спать.