Испытания и невзгоды

21 февраля 1999 года. Гриффиндорское общежитие. Под бледным февральским небом в замке царила тишина, когда профессор Макгонагалл постучала в дверь спальни Гермионы. Гермиона уже несколько часов не спала, свет зари лился на ее заваленный пергаментом стол, а пальцы почему-то были испачканы чернилами. После каникул ей стало лучше, она с удовольствием проводила время с новыми друзьями, такими как Панси Паркинсон, да и со старыми тоже, особенно сблизившись с Джинни. Она больше не чувствовала себя такой одинокой, могла сосредоточиться на учебе и наконец-то вернулась к привычному распорядку дня в Хогвартсе. Только сейчас она осознала, как сильно на ней сказалась война. Она не понимала, насколько сильно пострадала, пока не начала восстанавливаться. И теперь ей стало лучше во многих отношениях, кроме одного. Она скучала по сестрам Блэк. Но сегодня она наконец-то снова их увидит. Она не думала ни о чем другом уже несколько недель, но все равно вздрогнула, когда раздался стук в дверь. — Мисс Грейнджер, — торжественно произнесла Макгонагалл, открыв дверь. — Пора. Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба, и внезапно стало еще холоднее и зябче. Она знала, что испытания не за горами, считала дни в своем дневнике, постоянно думая об Андромеде, Беллатрикс и Нарциссе. И все же, когда она услышала это слово вслух, по ее телу пробежала дрожь. Сегодняшний день может изменить все Взгляд МакГонагалл смягчился. — Собери, пожалуйста, свою мантию. Ты поедешь со мной в Министерство. Гермиона беспрекословно подчинилась, ее плащ уже висел у двери в ожидании, а в голове крутились тысячи мыслей. Дорога до Лондона пролетела незаметно, и не успела она опомниться, как они вышли из камина в атриуме Министерства, где, несмотря на ранний час, из мраморных залов доносился приглушенный гул голосов. МакГонагалл провела её в лифт, и они спустились в старые залы судебных заседаний, где стены поглощали все звуки. Когда тяжёлая дверь со скрипом открылась, Гермиона замерла на месте. Она ожидала увидеть зрителей. Репортеров. Авроров. Визенгамот в составе стареющих ведьм и волшебников в ярких мантиях и разноцветных шляпах. Но зал был пуст, если не считать четырех фигур: Беллатрикс. Нарциссы. Андромеды. Министра магии Кингсли Бурствер. А теперь еще и ее и директора Макгонагалл. Сердце Гермионы замерло в груди. Что происходит? Сестры Блэк сидели вместе в дальнем конце длинной скамьи, их руки были свободны, но неподвижно лежали перед ними. Растрепанные волосы Беллы были уложены в какую-то причудливую прическу, какой Гермиона никогда раньше не видела, но глаза по-прежнему горели привычным огнем. Нарцисса, как всегда, выглядела безупречно, но в линии ее рта и в том, как она сжимала пальцами деревянную скамью, чувствовалось напряжение. Андромеда, хоть и не предстала перед судом, сидела рядом с сестрами с нейтральным выражением лица. При виде них у Гермионы перехватило дыхание. Она тысячу раз представляла себе этот момент, писала письма Нарциссе, мечтала о прикосновениях Беллатрикс, о голосе Андромеды и лежала без сна по ночам, скучая по ним так сильно, что это было почти физически ощутимо, — но не таким она представляла себе воссоединение. — Министр, — сухо произнесла Макгонагалл, едва заметно подтолкнув Гермиону вперед. — Мисс Грейнджер здесь, как вы и просили. Кингсли склонил голову. — Спасибо, Минерва. Гермиона… пожалуйста, присаживайтесь. Гермиона медленно подошла к ним, ее шаги эхом разносились по холодному каменному полу. Она снова взглянула на сестер — все они следили за каждым ее движением. Она опустилась на скамью напротив них, чувствуя, как на нее наваливается тишина. — Министр, — начала она слабым, но ровным голосом. — Почему я здесь? Я думала, что судебные разбирательства проходят в Визенгамоте и являются публичными... — Особые обстоятельства, — сказал Кингсли, сложив руки на груди. — Есть несколько судебных процессов, которые проводятся в закрытом режиме в целях безопасности и по другим юридическим причинам. И в данном случае нам... требуется ваше присутствие и показания для вынесения окончательного вердикта. Гермиона моргнула, переводя взгляд с одной женщины на другую слева от себя. — Только я? — Есть и другие свидетели, которые дали письменные показания или поделились своими воспоминаниями, а Блэк уже дали показания под присягой. Было решено, что сегодня физически присутствовать должны только вы и директор. Гермиона почувствовала, как комната закружилась перед глазами. Она сжала руки в кулаки, пока Кингсли раскладывал перед собой какие-то бумаги. В комнате было тихо, слышался только шорох пергамента. Гермиона взглянула на Макгонагалл, и та ободряюще кивнула ей. — Пожалуйста, — начал Кингсли, — отвечайте честно. Ваши слова во многом повлияют на принимаемые решения. Я не буду давать вам сыворотку правды и не буду просматривать ваши воспоминания. — Он сделал паузу, а затем расслабился. — Я доверяю вам, Гермиона. Просто говорите правду. Гермиона сглотнула. — Я согласна. Кингсли откашлялся. — Гермиона, я прочитал ваши письменные показания, ваш подробный отчет обо всех событиях, произошедших во время войны и связанных с Беллатрикс и Нарциссой Блэк... Вас здесь нет, поэтому я не могу попросить вас пересказать то, что вы уже написали. Факты есть факты, и мы уже проверили их все и при необходимости перепроверили. Гермиона кивнула, радуясь, что ей не придется снова все разжевывать, да еще и в присутствии сестер. Кингсли продолжил: — Сегодня я хотел бы услышать, что вы чувствуете, во что вы верите, ведь вы провели с ними больше всего времени во время войны... Как вы думаете, почему Беллатрикс Блэк предала Волан-де-Морта? Гермиона совсем не ожидала услышать такое и оказалась совершенно не готова к такому повороту. Она была в замешательстве: какое значение имело то, что она думала об их мотивах? Она нахмурилась, глядя на свои руки, и попыталась сформулировать ответ. — Я думаю… думаю, что где-то между битвой в Отделе тайн и нашей встречей в ту ночь, когда мы забрали Гарри от Дурслей, в Беллатрикс что-то изменилось. Я не могу сказать, что именно, я никогда ее об этом не спрашивала. Но это должно было быть что-то важное, глубокое и… значимое. Что-то, что изменило ее. Сначала Гермиона говорила тихо, но потом ее голос зазвучал увереннее: — Когда я увидела ее в конце пятого курса, она казалась... взвинченной. Она была то счастлива, то вдруг злилась, то смеялась, то кричала... Она была неуравновешенной. Когда я встретилась с ней снова, когда она в ту ночь аппарировала на мою метлу, она была совсем другим человеком. И с тех пор она только и делала, что пыталась мне помочь, даже ценой больших личных жертв. Кингсли кивал на протяжении всей ее речи и в какой-то момент, казалось, едва сдерживал улыбку. — Как вы думаете, она все еще верит в Его риторику? Как вы думаете, если бы появился еще один Темный Лорд с теми же ценностями, она бы последовала за ним? Не успел он договорить, как Гермиона уже замотала головой. — Нет! Нет, конечно, нет. Она посмотрела на Беллатрикс и заметила, что ведьма наблюдает за ней с настороженным выражением лица. — Я магглорожденная. Тот факт, что она вообще со мной общается, не говоря уже о том, что она... — она замолчала, не желая называть это флиртом, но не зная другого слова, — шутит и подтрунивает надо мной, касается меня, — достаточное доказательство того, что она не считает меня хуже из-за моих родителей. — Хорошо. — Кингсли поерзал и перевел дыхание. — Еще один вопрос о Беллатрикс. Как вы думаете, представляет ли она опасность для общества? Этот вопрос заставил Гермиону задуматься. Неужели она думала, что Беллатрикс будет убивать и пытать невинных ради забавы? Нет, конечно нет. Но неужели она думала, что Белла вообще не представляет опасности? Тоже нет. — Я считаю, что Беллатрикс, если ее не провоцировать, не представляет опасности для общества. Однако я верю, что... если бы кто-то угрожал ей или ее семье... она бы без колебаний защитила их. Любыми доступными средствами. Кингсли поджал губы, дважды моргнул и вздохнул. — Хорошо. Теперь… что касается Нарциссы Блэк. Как вы думаете, если бы не ее бывший муж, она бы поддерживала Волан-де-Морта и его последователей? Это был простой вопрос по сравнению с предыдущими. — Нет, конечно, нет. Она никогда не принимала метку. Совершенно очевидно, что она участвовала в этом только из-за Люциуса и делала то, что должна была, чтобы защитить своего сына Драко. Она посмотрела на Нарциссу и встретилась с ее пленительными голубыми глазами, на мгновение залюбовавшись их сиянием. Нарцисса слегка благодарно улыбнулась ей. — Хорошо. Тогда я задам тот же вопрос, что и Беллатрикс. Считаете ли вы, что Нарцисса представляет какую-либо опасность для общества? Гермиона посмотрела на Нарциссу, вспомнив, как та орудовала кинжалом во время битвы, с какой яростью она отрубила Нагайне голову мечом Гриффиндора. — Я отвечу так же. Нет, я не верю, что Нарцисса причинила бы кому-то вред, если бы ее не спровоцировали. — Благодарю вас, мисс Грейнджер. На этом пока всё. — Кингли поставил последнюю точку в своих заметках и перевернул страницу в лежащей перед ним бухгалтерской книге. Гермиона с облегчением вздохнула и, поднявшись на ноги, заставила себя в последний раз взглянуть на сестер. Три пары глаз по очереди встретились с ее взглядом, и во всех читалась благодарность. Профессор Макгонагалл легонько коснулась ее руки и подвела к тяжелым деревянным дверям. Они со скрипом распахнулись, и она вышла в холодный пустой коридор, где наконец смогла вздохнуть полной грудью. Попросив Гермиону подождать, директрисы оставили ее и вернулись в зал суда, предположительно для того, чтобы рассказать о причастности сестер Блэк к войне. Это было логично, подумала Гермиона: Андромеда говорила ей, что они сотрудничали с Орденом, а профессор Макгонагалл, скорее всего, была их связным. Когда адреналин начал спадать, Гермиона прислонилась к стене, а затем сползла на скамейку. Ноги дрожали от напряжения. Она ждала в звенящей тишине, зная, что происходящее в комнате может все изменить, но пока ей оставалось только ждать. Казалось невероятным, что они могут выйти из этой комнаты либо на свободе, либо снова оказавшись за решеткой. Гермиона чувствовала, что это неправильно — проводить суд вот так: за закрытыми дверями, без зрителей, без прессы, без полного состава Визенгамота. Она хотела, чтобы их помиловали, но при этом хотела, чтобы общественность стала свидетельницей этого процесса, чтобы все поверили в помилование, если оно будет даровано. Все остальные выжившие Пожиратели смерти, даже самые незначительные из них, предстали перед рядами ведьм и волшебников для публичного суда. Рабастан Лестрейндж. Мульцибер. Нотт. Их приговоры были зачитаны вслух, а судьбы предрешены на глазах у всего мира. На следующий день об этом написали в «Ежедневном пророке». Но не Блэки и, как ни странно, не Люциус и Драко Малфои. Гермиона поежилась, несмотря на чары, поддерживающие тепло в зале. Невозможно было не задаться вопросом, почему для них так легко делали исключения. Влияло ли на это их положение в обществе, богатство, застарелый страх перед фамилией Блэк? Или была какая-то более глубокая, деликатная причина, о которой ей не говорили? Кингсли Бруствер был честным человеком и, судя по всему, пытался создать гораздо более справедливое правительство, чем его предшественники. Так зачем же ему было рисковать и давать повод для обвинений в коррупции? Чем дольше она ждала, тем сильнее путались мысли. Она пыталась представить себе сестер внутри: Нарциссу, властную и спокойную, Беллатрикс, которая, наверное, уже мечется, как хищник в клетке, и Андромеду, настороженную и молчаливую. Она пыталась вспомнить выражение лица министра, пристальный взгляд Кингсли, когда он слушал ее показания, и гадала, поверил ли он ей. Она надеялась, что он ей поверил. Наконец дверь со скрипом открылась, и вышла профессор Макгонагалл. Выражение ее лица было нарочито нейтральным, но едва заметная морщинка между бровями выдавала ее напряжение. — Это не займет много времени, — сказала она. Гермиона кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Минуты тянулись, как часы, и наконец Гермиона услышала тихий скрип стульев и приглушенные голоса по ту сторону двери, но ничего, что могло бы подсказать, чем все закончится. Ее сердце болезненно колотилось, и она почувствовала, что ее ладони вспотели и прилипли к ткани юбки. Что будет, если их не помилуют, если их признают виновными? Отправят ли Беллу и Нарциссу в Азкабан или они так и будут находиться под домашним арестом? Сможет ли она их навестить? Разрешат ли ей? Мысль о том, что она снова их потеряет, о гнетущей тишине, которая воцарится в их отсутствие... была почти невыносимой. Внезапно она очень, очень сильно занервничала. Тяжелая дверь наконец распахнулась. Гермиона вскочила на ноги, едва не ударившись коленями о скамью. Нарцисса вышла первой, высоко подняв голову и с непроницаемым выражением лица, словно королева, идущая на коронацию. За ней следовала Андромеда, спокойная, но напряженная, с темными глазами. Последней шла Беллатрикс, ее глаза сияли и блестели, она явно была чем-то взволнована. Какое-то время все молчали. Макгонагалл окинула их четверых долгим взглядом и тихо вернулась в зал суда, оставив их наедине. Напряжение в коридоре было почти осязаемым. Она отчаянно вглядывалась в их лица, пытаясь понять, что произошло. Затем губы Беллатрикс медленно изогнулись в зловещей улыбке. — Мы свободны, — сказала она хриплым от триумфа, облегчения и, возможно, недоверия голосом. Гермиона издала тихий сдавленный звук, и не успела она прийти в себя, как старшая уже шла к ней длинными уверенными шагами, не в силах больше сдерживаться. — Ты переживала за меня, — пробормотала она, склонив голову набок и остановившись в шаге от Гермионы. Она окинула взглядом ее лицо, задержавшись на приоткрытых губах и раскрасневшихся щеках. — Я вижу. — Я… я не… то есть, конечно, да, — запинаясь, вымолвила Гермиона. Она много раз представляла себе этот момент, но все было совсем не так. Невыносимая аура Беллатрикс поглотила все остальное — шум в Министерстве и осознание того, что за ними наблюдают другие сестры. Как и всегда. Когда они с Беллатрикс были рядом, весь мир мерк. — Хорошо. Не успела Гермиона опомниться, как Белла заключила ее в крепкие объятия. Гермиона испуганно ахнула, уткнувшись лицом в теплую черную мантию, ощутив на себе силу, дикую и всепоглощающую, как огонь, — огонь, в котором она с радостью сгорела бы. — Ты дрожишь, — прошептала Беллатрикс ей на ухо хриплым, интимным голосом. — Ты думала, что меня у тебя заберут. Я бы никогда этого не допустила. Гермиона попыталась отстраниться, но темная ведьма держала ее чуть дольше, чем следовало, и, когда наконец отпустила, расстояние между ними было совсем небольшим. Она нависла над Гермионой, ее глаза горели озорством и желанием. — Осторожнее, маленькая ведьма, — мягко сказала она, позволив своему любимому ласковому прозвищу прозвучать между ними. — Если ты будешь так на меня смотреть… кто-нибудь может подумать, что ты по мне скучала. Гермиона затаила дыхание от этой насмешки и тут же прокляла себя за это. Она все еще злилась на них, на Беллатрикс, несмотря на то, что испытала облегчение, но сейчас ей было трудно с этим справиться. Она не сомневалась, что рано или поздно простит их, но пока не была готова. Она хотела, чтобы они сначала немного помучились. Как и она сама, если бы увидела их с Панси Паркинсон на Святочном балу в «Пророке». Каким-то чудом ей удалось сохранить самообладание и не ответить на заигрывания Беллатрикс. Вместо этого она отодвинулась еще дальше, заставив её наконец отойти в сторону. Гермиона почувствовала, что снова может дышать, по крайней мере ей так казалось, пока Нарцисса не подошла к ней. Атмосфера мгновенно изменилась. Если Беллатрикс была подобна дикому огню, всепоглощающему и опасному, то Нарцисса — зимнему солнечному свету, более мягкому, но не менее впечатляющему. И Гермиона не злилась на Нарциссу, в отличие от своих сестер, и от этого чувства становились только сильнее. — Гермиона, — произнесла она низким элегантным голосом, и в ее словах слышалась едва уловимая теплота. Она подошла ближе, и ее каблуки тихо стучали по каменному полу, а магия окутывала Гермиону, словно приветствуя ее после долгого отсутствия. Гермиона почтительно склонила голову, испытывая почти неловкость. Прежде чем она успела что-то сказать, Нарцисса протянула руку и очень медленно, очень осторожно провела большим пальцем по щеке Гермионы. Гермиона застыла, широко раскрыв глаза. Это было самое легкое прикосновение, какое только можно себе представить, но оно все равно пронзило ее насквозь. — Я хочу тебя поблагодарить, — пробормотала Нарцисса, слегка нахмурившись. — То, что ты для нас сделала... я не могу выразить свою благодарность в полной мере. Гермиона открыла рот и снова его закрыла. Она хотела отмахнуться, хотела поблагодарить Нарциссу за все, что они сделали для нее во время войны, хотела... — Не за что, я была рада помочь, — наконец ответила она. Нарцисса опустила руку и взяла ее. Она обхватила маленькую ладошку Гермионы своими теплыми и сильными пальцами. — Не стоит так переживать, — сказала она тихо и немного рассеянно, но с нажимом. — Теперь мы здесь. И мы намерены остаться. Беллатрикс, стоявшая за плечом Нарциссы, приподняла бровь, на ее лице отразились удивление и интерес. Андромеда нахмурилась, на ее лице читались замешательство и, возможно, легкая ревность. Гермиона покраснела под их пристальными взглядами, но Нарцисса либо не заметила этого, либо ей было все равно. Она полностью сосредоточилась на Гермионе, слегка поглаживая ее костяшки пальцев в ритме, который, как осмелилась надеяться Гермиона, можно было бы назвать собственническим. — Твои письма были… утешением, — сказала Нарцисса, понизив голос так, чтобы ее слышала только Гермиона. — Кажется, до сих пор я не осознавала, как сильно я… — Она запнулась, впервые не найдя слов, и в ее груди зародились эмоции, прорвавшие защитные барьеры. Затем она улыбнулась, слегка, но искренне. — Как сильно я жду твоих писем. — Я… я тоже, — тихо ответила Гермиона. Уголки губ Нарциссы дрогнули в подобии довольной улыбки. Она выпустила руку Гермионы, но тут же легонько провела пальцами по ее предплечью, прежде чем отступить, снова став холодной и невозмутимой. — Хорошо, — сказала она. Затем, уже мягче, но с той же сдержанной уверенностью, добавила — Я жду от тебя еще одно письмо, Гермиона. Беллатрикс издала тихий звук, нечто среднее между смехом и фырканьем, явно заметив собственнический жест сестры. Выражение лица Андромеды помрачнело, она сжала зубы от явной ревности — она не получала писем от их ведьмы. Не успела Гермиона перевести дух после того, как Нарцисса вернулась к своим сестрам, как к ней подошла Андромеда. И последнее, но не менее важное. Андромеда не колебалась — казалось, она больше не в силах сдерживаться. Она схватила Гермиону за талию и подняла в воздух, словно та ничего не весила, закружив в объятиях. Гермиона тихо ахнула, не успев сдержаться, и Андромеда уткнулась лицом в изгиб ее шеи, вдыхая аромат так, словно он был ее кислородом. — Мерлин, я скучала по тебе, — прошептала она, уткнувшись в кожу Гермионы, ее голос звучал хрипло и надломленно, словно вырвавшееся признание. Она крепче сжала Гермиону в объятиях, и та почувствовала, как та едва сдерживается. — Я говорила себе, что смогу держаться от тебя подальше... Я думала, что смогу... но увидеть тебя здесь, вот такую... Сердце Гермионы бешено колотилось, она вцепилась в плечи Андромеды. — Э-Энди... — Я мечтаю о тебе, — страстно прошептала Андромеда, прижимаясь губами к уху Гермионы. Ее дыхание было жарким и прерывистым, она боролась с искушением. — Каждую ночь. Одна рука скользнула по спине Гермионы, пальцы собственнически впились в кожу между лопатками, словно заявляя права, которые никто не мог увидеть, а затем сжала их. Гермиона вздрогнула от охватившего ее жара и накала страстей. Она не забыла, что почувствовала в тот день в коттедже «Ракушка» из-за Андромеды, но снова ощутить это, такое неприкрытое и безудержное, было все равно что вернуться в тот день. Тот поцелуй. На мгновение мир сузился до прижатия тела Андромеды к ее телу, тепла ее дыхания на шее, гулких эмоций отчаяния в каждом движении. Затем, с видимым усилием, Андромеда отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть на нее, их лица разделяли всего несколько дюймов. Ее глаза расплавились, зрачки расширились, потемнели от желания и какой-то преданности, которая заставила Гермиону задрожать. — Я не могу остановиться, — почти прорычала она. — Я не могу смотреть на тебя и не… — она замолчала, тяжело дыша, и прижалась лбом ко лбу Гермионы, закрыв глаза. Андромеде хотелось поцеловать свою ведьму, прижать ее к стене и напомнить о том, каково это — быть с ней, хотелось увести ее с помощью аппарации и спрятать где-нибудь, чтобы они больше никогда не расставались. — Скажи мне, чтобы я уходила, Гермиона. Пожалуйста. Или я не уйду. — Контроль Андромеды был на пределе, ведро было полно, и еще одна капля — и оно бы переполнилось. В последнее время сны становились все хуже, их интенсивность нарастала, а она ничего не делала, чтобы их прекратить. А теперь ее сестры были свободны, и у них не было причин ждать. Ковенант хотел, чтобы они забрали свою ведьму. Сейчас. Гермиона не стала просить Андромеду остановиться. Она не могла этого сделать, потому что, несмотря ни на что, не хотела, чтобы та уходила. Она точно знала, что Андромеда хочет с ней сделать, что она сделает с ней, и в тот момент она бы ничего не сделала, чтобы ее остановить. Нарцисса, наблюдавшая за происходящим, поняла, что кто-то должен вмешаться. Она шагнула вперед и твердо, но нежно положила руку на плечо Андромеды. Напомнила ей, где они находятся и что поставлено на карту. После долгой, напряженной паузы Андромеда выдохнула и ослабила хватку — совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы отступить, не вырываясь окончательно. Ее рука в последний раз коснулась подбородка Гермионы — нежная, почти мучительная ласка. — Скоро увидимся, — хрипло прошептала она и отвернулась, оставив Гермиону прислоняться к стене. Сердце Гермионы бешено колотилось, хотя Андромеда едва к ней прикоснулась. Сквозь пелену донесся звук, похожий на покашливание. Гермиона резко обернулась и увидела профессора Макгонагалл, которая вышла из зала суда и теперь стояла, поджав губы и скрестив руки на груди, всем своим видом выражая неодобрение и раздраженную сдержанность. — Я вижу, встреча прошла... бурно, — сказала Макгонагалл таким сухим тоном, что Гермиона покраснела до корней волос. Макгонагалл обвела взглядом всех трех сестер, чуть дольше задержавшись на Беллатрикс и Андромеде, которые, надо отдать им должное, выглядели почти виноватыми. — Мисс Грейнджер, вам пора возвращаться в Хогвартс. Надеюсь, вы трое сможете вести себя прилично, пока Министерство не закончит с бумагами. Гермиона молча кивнула, ее пульс все еще бешено колотился, и последовала за директрисой. Она чувствовала на себе взгляды сестер, особенно Беллы и Андромеды, и отголоски их прикосновений ощущались на ее коже до самого камина. — Когда она вернулась, в замке было тихо. Большинство учеников были на занятиях, и до нее доносился лишь тихий гул из общей гостиной, когда она поднималась в свою спальню. Она проскользнула за балдахин своей кровати с балдахином, задернула его взмахом волшебной палочки и прошептала заглушающее заклинание, так что воздух вокруг нее стал непроницаемым. Затем она откинулась на подушку, сердце все еще бешено колотилось. Это было слишком. Увидеть их всех троих после стольких месяцев переписки, мечтаний и бессонных ночей... Ухмылка Беллатрикс, затянувшееся прикосновение Нарциссы, сокрушительная страсть Андромеды — все это крутилось у нее в голове, как в реальности. Она до сих пор не понимала. То, как они сегодня с ней общались, — было похоже на то, что их разлука за последние несколько месяцев далась им так же тяжело, как и ей. Они вели себя так, будто их что-то отдаляло от нее, а не собственная воля. Как будто это не они отдалились друг от друга. Она почти поверила, что дело в их статусе в Министерстве. На это намекала Андромеда, когда в тот день навестила Гермиону в больничном крыле. Но если так, то почему все не закончилось? Сегодня сестры вышли с суда свободными женщинами. Скорее всего, за ними будет установлен какой-то надзор и испытательный срок, Гермиона не была наивной, но тем не менее. Их помиловали. И все же они поприветствовали ее, обняли, но явно держались на расстоянии. Андромеда смотрела на нее так, словно хотела только одного — овладеть ею, и все же... Нарциссе пришлось оттащить ее, после чего сестры переглянулись, словно безмолвно договорившись о чем-то. Это был секрет. Нет. Должно было быть что-то еще, Гермиона была уверена в этом. Больше, чем просто испытания. Что-то, что каким-то образом вышло из-под их контроля. В противном случае было абсолютно невозможно смириться с тем, что они могли смотреть на нее, говорить с ней, обнимать ее так, как они это сделали сегодня, а затем добровольно уйти. Осознание того, что, скорее всего, они не виноваты во всем случившемся, немного помогло, но боль в груди не утихла. Однако это немного уменьшило чувство вины за то, что она испытывала. Она все еще злилась на них, но уже не так злилась на себя за то, что все равно хотела их. Она закрыла лицо руками, пытаясь думать о чем-то другом, но воспоминания не отпускали: пальцы Беллатрикс на ее подбородке, руки Нарциссы, обнимающие ее, Андромеда, подхватившая ее с таким пылом, что у нее подкосились ноги. Она подумала о том, как легко все могло бы пойти дальше, как близко Андромеда была к ее губам, каким жарким было ее дыхание. И тут ее воображение окончательно ее подвело. Впервые за несколько месяцев, с той самой ночи, когда она увидела Беллатрикс перед Рождеством, Гермиона позволила себе погрузиться в водоворот воспоминаний и фантазий, в опасное предвкушение того, чего, как она знала, у нее пока не было, в размышления о том, что могло бы произойти, если бы сестры Блэк окончательно потеряли контроль. Андромеда пришла к ней первой, как и всегда, когда мысли Гермионы сворачивали на этот опасный путь, на котором она представляла их всех троих. Может быть, дело было в том, что они уже целовались, может быть, в ее снах, а может, в чем-то еще. Гермиона почти физически ощущала, как сильные руки Андромеды подхватывают ее, как уверенно она обнимает ее, словно Гермиона принадлежит ей и никому другому. В своем воображении Андромеда не ограничивалась тем, что прижималась лицом к шее Гермионы. Она целовала ее там, медленно и собственнически, и от прикосновений ее губ и языка по спине Гермионы бежали мурашки. Ее руки скользили по спине Гермионы, исследуя ее тело, словно заявляя на него права, пока она не запрокинула голову Гермионы и не впилась в ее губы глубоким, страстным поцелуем. Пальцы на ногах Гермионы поджались, когда она представила себе это — контроль Андромеды, ее силу, ее спокойное доминирование, которое не оставляло места ни для чего, кроме страсти между ними. То, как Андромеда смотрела на нее, как отчаянно хотела ее, эта частичка тьмы в ней — все это действительно действовало на Гермиону. Она с трудом сглотнула, по коже побежали мурашки, и изображение изменилось. Теперь это была Беллатрикс. В ее мыслях возник ее запах, немного дикий и резкий, с нотками специй и чего-то более темного. Белла не стала бы обнимать ее нежно — она прижала бы Гермиону к стене, и на этот раз ее ухмылка превратилась бы в нечто хищное. Гермиона представила ее голос, низкий мурлыкающий шепот у своего уха: «Я тебе нужна, маленькая ведьма?» Затем эти пальцы скользнули бы по ее бокам, посылая искры наслаждения по всему телу. Жаждущий рот Беллатрикс наконец коснулся бы ее губ. Гермиона тихо ахнула, представляя, как старшая целует ее так, словно хочет поглотить, — страстно и безрассудно, — пока она не перестанет понимать, где заканчивается она и начинается Белла. От одной этой мысли она задрожала, но это было еще не все. Последним возникшим в ее воображении образом был тот, который сегодня произвел на нее самое сильное впечатление: Нарцисса. Всегда такая сдержанная, такая невероятно элегантная — Гермиона всегда видела в ней идеальную, недосягаемую королеву. Но в ее воображении эта маска спадала, разбивалась вдребезги под натиском необузданного желания. Она представляла, как светлые волосы Нарциссы рассыпаются по плечам, как она сбрасывает с себя одежду, а ее руки, обычно такие осторожные, сжимают Гермиону с каким-то отчаянным голодом. Она целовала ее страстно, с открытым ртом и сбившимся дыханием, повалив Гермиону на кровать. Никакой сдержанности, никакой холодной отстраненности и уж тем более никакой закрытости. Просто раскрепощенная женщина, которая шепчет ее имя между поцелуями и царапает ногтями спину, словно не может отпустить. Гермиона представила, как Нарцисса срывается на крик, шепчет ей на ухо грязные, безумные слова, и вся ее напускная элегантность улетучивается от охватившей ее страсти. Мысль о том, что Нарцисса так расклеилась из-за нее, вызвала у Гермионы такой прилив возбуждения, что она закусила губу и беспокойно заерзала на простынях. К тому времени, как она опомнилась и отошла от края пропасти, в которую ее занесло воображение, ее тело дрожало, а кожа была влажной от пота. Она почти поддалась искушению, почти сунула руку под пижамные штаны и нащупала влагу внизу, но передумала. Она знала, что после такого дня, как сегодня, этого будет недостаточно и она почувствует еще большее разочарование. Она жаждала прикосновений, которые принадлежали бы не ей. Вместо этого она сняла заклятие тишины и пошла в душ, чтобы долго стоять под струями холодной воды. — 23 февраля 1999 года. Лондон. В комнате было темно, ее освещал лишь слабый свет нескольких свечей. Пыль и затхлый воздух витали в воздухе, а деревянные половицы под ногами Антонина Долохова скрипели при каждом его беспокойном шаге. Огонь в маленькой каминной решетке уже несколько часов как погас, и воздух стал густым и тяжелым. На шатком столике лежала смятая газета «Ежедневный пророк», на которой все еще был виден заголовок: «Чёрные сёстры» помилованы — полное заявление для Волшебного сообщества У Долохова заходили желваки, когда он перечитывал это, хотя слова уже отпечатались в его памяти. Помиловали. Как будто они теперь святые. Как будто все их преступления исчезли только потому, что их испорченный ковенант выбрал грязнокровку. Он хлопнул ладонью по столу, и бумага соскользнула на пол. Это изменило все. — Теперь она никогда не будет одна, — пробормотал он, снова расхаживая по комнате, низким и яростным голосом. — Не с этими тремя рядом. Он намеренно выжидал. Он наблюдал из тени, выжидая, когда девушка останется одна, без охраны. Он ждал идеального момента, когда она покинет Хогвартс и выйдет за пределы охраняемого Хогсмида. Он ждал, чтобы отомстить ей за то, что она сделала во время войны. Но она так и не сделала этого, и его шанс так и не представился. Он хотел убить ее. Девочка Грейнджер была связана с заветом Блэков: он видел это в бою, когда все три сестры охраняли ее, как часовые. Она должна была умереть. Она была причиной того, что они потеряли Беллатрикс, и он искренне верил, что из-за нее они проиграли войну. Он думал, что если убьет грязнокровку, то Белла, может быть, придет в себя. Долохов перестал расхаживать взад-вперед. Был еще один вариант, возможно, даже получше. Ему не нужно было убивать девушку. Всегда оставалась вероятность, что это может обернуться против него, что убийство не освободит Беллатрикс, а лишь приведет ее в слепую ярость по отношению к Долохову. Но... существовал ритуал, о котором Темный Лорд шептал только самым преданным своим слугам. Это был способ разорвать связь с ковенантом. Не просто разорвать, а полностью уничтожить, как будто ее и не было. Исследование так и не было завершено. Им не хватило времени... и подходящих жертв. Но Долохов помнил слова, начало заклинания. Он помнил схемы, выжженные на полу того старого дома, запах горелой крови и зелий, витавший в воздухе. Ритуал не сработал, его нужно было доработать. Во время первых нескольких попыток он успешно разрывал связь, но при этом убивал волшебников. А Темный Лорд не любил проливать чистую кровь без необходимости — даже в конце, когда он был на грани безумия, — поэтому исследования зашли в тупик. Но Долохов знал, что у него все получится. Ему просто нужно было больше силы, больше крови, больше жертв. Губы Долохова медленно растянулись в холодной улыбке. Он освободит Беллатрикс от клятвы. Она сломается, придет в ярость и в этой ярости снова станет его, такой же свирепой и преданной, какой была в самом начале. Вместе они подхватят дело Темного Лорда и доведут его до конца. Мир не знал, что его ждет. Он наклонился, чтобы взять «Пророк», и разгладил его на столе. На фотографии в окружении сестер улыбалось лицо темной ведьмы. — Наслаждайся своим помилованием, — прошептал он, глядя на фотографию. — Я иду за тобой. Свет лампы мерцал, отбрасывая его тень на стену, пока он шептал вступительные слова древнего ритуала, снова пробуя их на вкус. Он улыбнулся. — 31 марта 1999 года. Последние следы зимы еще не сошли с улиц Хогсмида. Мороз сверкал, а свежий воздух обжигал легкие Гермионы, пока она шла по знакомой дороге от ворот замка в деревню. Ее руки крепче сжали ремень сумки, а сердце забилось быстрее, чем ей хотелось бы. Письмо Нарциссы было коротким и почти дразнящим в своей сдержанности: «Приезжай в Хогсмид в эту субботу. У меня для тебя сюрприз.» Никаких объяснений. Никаких намеков. Лишь едва заметная закорючка в конце ее подписи, как будто она была в редком приподнятом настроении, когда ее писала. Впервые кто-то из них попросил о встрече с ней, и она не могла не обрадоваться. Когда Гермиона добралась до маленькой площади рядом с «Сладким королевством», где они договорились встретиться, она сразу же увидела Нарциссу. Даже в толпе студентов и жителей деревни Нарциссу Блэк было невозможно не заметить. Она стояла там, одетая в мягкий серый зимний плащ, с распущенными по плечам светлыми волосами, словно на фотосессии. Но внимание Гермионы привлекла не ее элегантность, а выражение лица. В глазах Нарциссы светилось что-то почти лихорадочное, проблеск волнения, пробившийся сквозь привычную маску самообладания. Ее губы дрогнули в едва заметной улыбке, от которой у Гермионы внутри все сжалось и затрепетало. И самое удивительное — Гермиона не почувствовала ее магию, когда та приблизилась. Похоже, сегодня Нарцисса не испытывала потребности скрывать свои чувства. Она не закрывалась, по крайней мере не так сильно. — Ты пришла, — сказала Нарцисса, и в ее голосе было больше тепла, чем обычно, а в интонациях сквозило предвкушение, отчего Гермиона, не задумываясь, придвинулась ближе. Нарцисса была рада видеть Гермиону и отметила, что та выглядит посвежевшей, как будто немного поправилась после испытаний. Она надеялась, что ее сюрприз поможет Гермионе окончательно восстановиться. — Конечно, я пришла, — осторожно ответила Гермиона, пытаясь скрыть своё любопытство. — Твоё письмо… ну, я всю неделю гадала, что же это за сюрприз. Нарцисса улыбнулась еще шире и протянула руку в черной драконьей перчатке, стараясь скрыть волнение. — Скоро увидишь. Я получила разрешение от вашей директрисы кое-куда тебя сегодня отвести. Доверишься мне? Не успела Гермиона ответить, как Нарцисса взяла ее за руку с такой уверенностью, что у Гермионы перехватило дыхание, а сквозь перчатку почувствовалось едва уловимое тепло, и притянула ее к себе. Гермиона едва успела вдохнуть прохладный цветочный аромат, исходивший от плаща Нарциссы, как их поглотила знакомая тряска аппарации. Мир снова обрел четкость очертаний, когда в лицо ударил холодный весенний воздух, а под ногами захрустел гравий. Гермиона слегка пошатнулась, отпустив руку Нарциссы, и уставилась на кирпичный дом, возвышавшийся перед ней. У нее перехватило дыхание. Дом был до боли знаком. Ее дом. Дом ее родителей. Гермиона застыла на месте, и сумка соскользнула с ее плеча на землю. Аккуратный сад, скамеечка у окна — все было точно таким, каким она его помнила. И дом был цел, его восстановили. Он совсем не походил на те фотографии, которые Темный Лорд опубликовал в «Пророке» после того, как Беллатрикс подожгла его. Сердце Гермионы болезненно сжалось. — Нарцисса, — выдохнула она, едва осознав, что произнесла это имя вслух. Улыбка старшей ведьмы стала мягче, почти нерешительной, как будто она сомневалась, что ее здесь ждут, и внимательно следила за реакцией Гермионы. — Я подумала, что тебе пора возвращаться домой. Ноги Гермионы сами собой понесли ее по короткой дорожке. Руки дрожали, когда она потянулась к дверной ручке, но та легко повернулась под ее пальцами. Гермиона вошла в знакомый коридор. Она почти не надеялась на это, но в глубине души хотела увидеть родителей, когда они будут проходить мимо входной двери. Но это было невозможно, они все еще были в Австралии. Они до сих пор ее не помнили. И тем не менее они там были. Мать стояла в дверях кухни, широко раскрыв глаза, прижав руку ко рту. За ее спиной появился отец, с ошеломленным видом, но затем его лицо озарила улыбка, которую Гермиона видела в сотне детских воспоминаний и боялась, что больше никогда не увидит или, по крайней мере, никогда не увидит обращенной к ней. — Гермиона? — прошептала ее мать. — Привет, мам, — дрожащим голосом сказала Гермиона. — Привет, пап. В следующее мгновение она оказалась в объятиях матери, а отец сжал их обеих в своих крепких руках. Самообладание Гермионы дало трещину, по ее щекам потекли слезы, она прижалась к родителям, вдыхая знакомый домашний аромат — запах мыла, чая, стирального порошка и, конечно же, едва уловимый запах зубной пасты. Родители шептали ее имя, гладили ее волосы, плечи, лицо, словно боялись, что она снова исчезнет или они ее забудут. — Мы помним, — сказала мать, отстраняясь ровно настолько, чтобы обхватить лицо Гермионы обеими руками. — Всё. Ты… ты защищала нас. Ты была такой храброй, милая. Гермиона сдавленно рассмеялась и покачала головой. — Я… я сделала это не одна. Услышав позади себя тихое покашливание, она резко обернулась. В дверях стояла Нарцисса, ее осанка была безупречна, но взгляд, как ни странно, был ранимым и мягким. Гермиона выглядела такой одинокой в Австралии, что у Нарциссы разрывалось сердце, и с тех пор она представляла себе этот момент, стремясь сделать так, чтобы он настал. Но почему-то все оказалось еще слаще и приятнее, чем она себе представляла. — Ты… ты вернула их, — сказала Гермиона с благодарностью и благоговением в голосе. Нарцисса изящно кивнула. — Я вернула то, что ты потеряла. Хотя надо отдать должное Белле и Энди. Они помогли с домом. Гермиона повернулась к родителям, которые слушали с каким-то оцепенением, а затем снова посмотрела на Нарциссу. — Я… я даже не знаю, что сказать. — Не нужно ничего говорить. Твоё счастье — лучшая благодарность, — прошептала Нарцисса, подходя ближе. Она не сводила глаз с Гермионы, и на её губах играла лёгкая улыбка. Эти слова подействовали на Гермиону как заклинание. Ее сердце бешено заколотилось, и на мгновение ей захотелось лишь одного: сократить расстояние между ними, прижаться губами к губам Нарциссы и вложить в этот поцелуй всю свою благодарность, благоговение и привязанность. Она хотела показать Нарциссе, как много она для нее значит. Но она этого не сделала, не зная, как это будет воспринято, и не желая нарушать непринужденность и открытость, царившие в отношениях с Нарциссой. Она не могла позволить себе отпугнуть пожилую ведьму — не сейчас, когда они наконец добились такого прогресса. Вместо этого она пересекла комнату и крепко обняла Нарциссу. Нарцисса наверняка не стала бы возражать против объятий. Старшая ведьма на мгновение напряглась, а затем обняла Гермиону за талию, притянув к себе ближе, чем та ожидала. Гермиона почувствовала на своих волосах теплое дыхание Нарциссы, и на мгновение мир сузился до них двоих. — Спасибо, — прошептала Гермиона, уткнувшись ей в плечо. — Спасибо, спасибо, спасибо… Нарцисса медленно выдохнула, и в ее груди зазвучало что-то похожее на довольное урчание. — Не за что, моя дорогая девочка, — сказала она низким и теплым голосом, расслабившись и прильнув к ней. Гермиона с внезапной головокружительной ясностью осознала, что ее чувства к Нарциссе переросли в нечто огромное — не уступающее, а то и превосходящее всепоглощающую страсть, которую она испытывала к Беллатрикс и Андромеде. Да, это были другие чувства, но не менее сильные. Ее отношения с Нарциссой основывались на дружбе, доверии и взаимной привязанности. Она тоже влюблялась в Нарциссу. Когда Гермиона наконец разжала руки, не желая отпускать Нарциссу, старшая ведьма грациозно выпрямилась и разгладила невидимую складку на рукаве, словно возвращаясь к своему обычному самообладанию. Но, несмотря на всю ее сдержанность, в ее лице было что-то ранимое, что-то такое, что Гермиона видела только в их письмах, мельком, или в своих снах. — Я оставлю тебя с твоей семьей, — мягко сказала Нарцисса. В ее голосе звучала нотка, которую Гермиона никогда раньше не слышала. Что-то нежное, ласковое и мягкое. Ее бледные глаза задержались на Гермионе на мгновение дольше, чем следовало, и на ее губах появилась едва заметная понимающая улыбка. — Ты достаточно долго ждала этого момента. Она кивнула мистеру и миссис Грейнджер, которые застыли в дверях, сбитые с толку, но явно растроганные радостью дочери. — Было приятно познакомиться с вами обоими, — сказала Нарцисса официальным, но не холодным тоном. Затем она снова посмотрела на Гермиону. — До скорой встречи, Гермиона. От того, как она произнесла ее имя, по спине Гермионы пробежала легкая дрожь, а в груди защемило от чего-то теплого и приятного. Не успела она подобрать слова, как Нарцисса с тихим хлопком исчезла, оставив в комнате лишь аромат своих духов. Гермиона в оцепенении постояла на месте, а потом наконец повернулась к родителям. Ей казалось, что она проглотила лягушку, и она не могла отвести от них глаз. Их лица были такими знакомыми, что у нее защемило сердце, хотя волосы отца поседели сильнее, чем она помнила, а теплые карие глаза матери сияли любовью и тревогой. — Мам… Пап… Мать в мгновение ока пересекла комнату и снова крепко обняла Гермиону. Отец Гермионы последовал ее примеру, обхватив их обеих сильными руками, и все трое тесно прижались друг к другу на диване. Гермиона вцепилась в них, словно боялась, что они снова исчезнут, или что все это ей снится и в любой момент ее разбудят. Так они простояли довольно долго, и единственным звуком было тиканье часов на каминной полке. Наконец Гермиона отстранилась, чтобы посмотреть на их лица. По ее щекам текли слезы. — Мне так жаль, — прошептала она, и слова вырвались у нее прежде, чем она успела их остановить. — Я не хотела… не хотела этого делать, но это был единственный способ уберечь тебя. Если бы Волан-де-Морт узнал о тебе, если бы у него был к тебе доступ, он бы использовал тебя, чтобы добраться до меня, он бы причинил тебе боль, и я… — Гермиона, милая, — мягко перебила её мать, обхватив её лицо ладонями, — не нужно извиняться. Сначала мы растерялись и немного разозлились... Но Нарцисса показала нам те фотографии в вашей волшебной газете, и мы увидели, что стало с домом... Ты нас спасла. Рука отца легла ей на плечо, придавая сил. — Мы понимаем, почему ты сделала то, что сделала. И ничто, ничто, не заставит нас разлюбить тебя. Эти слова обрушились на нее, как волна, и она снова не смогла сдержаться: плечи сотрясались от тихих рыданий, когда она уткнулась лицом в шею матери. Она плакала обо всем, что потеряла, обо всем, что пережила, и о том, какое облегчение испытала, когда наконец-то обрела их снова. Когда она снова смогла дышать, они заговорили. Сначала медленно, потом все быстрее. Гермиона рассказала им о войне, о крестражах, о бесконечных бегах и прятках, о финальной битве. Ее голос дрожал, когда она говорила о погибших друзьях, о тяжести выбора, который ей придется нести до конца своих дней. И все это время она упоминала сестер и их вклад в общее дело. Она умолчала о самых мрачных и кровавых эпизодах, о том, чем не была готова поделиться, но и того, что она рассказала, было достаточно, чтобы показать, через что ей пришлось пройти. Когда она закончила, глаза ее матери наполнились слезами. Отец протянул руку и сжал ее ладонь — его рука была теплой и крепкой. — Мы так гордимся тобой, — тихо сказал он. Гермиона с трудом сглотнула, снова почувствовав комок в горле. — Я думала о вас каждый день. А теперь… теперь вы здесь. Мать убрала влажный локон с лица Гермионы, глядя на нее пронзительным материнским взглядом, который, казалось, всегда видел слишком много. После паузы она мягко спросила. — Эта женщина — Нарцисса. Кто она тебе? Гермиона моргнула, и ее щеки тут же вспыхнули. — Она… она моя подруга. Мать удивленно приподняла бровь, вспомнив, как ее дочь прижалась к старшей ведьме и как та заключила ее в объятия. — Должно быть, она очень близкий друг, раз делает все это для тебя и для нас. Гермиона покраснела еще сильнее и, запинаясь, стала подбирать слова, нервно заправляя прядь волос за ухо. — Это… сложно, — сказала она наконец. — Я пока не готова все объяснять. — Она точно не собиралась рассказывать о Беллатрикс и Андромеде. Родители переглянулись с любопытством и нерешительностью. Мать мягко улыбнулась и сжала ее руку. — Хорошо, милая. Когда будешь готова. У нас впереди целая вечность. Гермиона прерывисто вздохнула и откинулась на спинку дивана. На какое-то время она позволила себе просто быть. Она сидела между родителями, ощущая их привычное тепло, а на коже еще ощущались прикосновения Нарциссы.