Цисси

21 декабря 1999 года. поместье Блэк. В Блэк-Мэнор не устраивали подобных мероприятий уже несколько десятилетий, если не больше. Нанятые слуги трудились с рассвета, подготавливая бальный зал, пока его мраморный пол не заблестел, как лед, а люстры не засияли тысячами волшебных огоньков. Все поверхности сверкали, все щели были чистыми, а в воздухе пахло корицей и хвоей. Сегодняшний вечер был не просто вечеринкой — это было заявление, представление новой семьи Блэков, о которой больше не будут шептаться как о пережитке правления Темного Лорда, а будут говорить как о самостоятельной силе, маяке в послевоенном обществе. Дом света или, по крайней мере, серого, а не темного. Дом, которым они смогут гордиться и в этом поколении, и в будущем. Нарцисса позаботится об этом. Она сидела перед туалетным столиком, застегивая последнюю застежку на бриллиантовом колье. Ее отражение в зеркале было невозмутимым: каждая прядь светлых волос идеально уложена, темно-синее платье и халат в тон ниспадали изящными складками, подчеркивая темные вкрапления в ее голубых глазах. Она была во всех отношениях хозяйкой Блэк-Мэнора, во всех отношениях той женщиной, которой от нее ожидал мир, и все же ее мысли были где-то далеко. Так продолжалось весь день. Она не думала ни о кейтеринге, ни о списке гостей, ни о порядке танцев, ни даже о собственных приготовлениях. Она думала о Гермионе. В тот день она не видела Гермиону: ни за завтраком, ни во время обхода с декораторами, ни даже в тихий час после обеда, когда юная ведьма обычно пила чай в библиотеке, уютно устроившись с хорошей книгой. Нарцисса много раз искала ее по всем возможным местам, но безуспешно. Это не должно было иметь значения. Гермиона была на высоте, и они уже давно выбрали для нее подходящий наряд для бала, хотя Нарциссе по-прежнему не нравилась цветовая гамма — слишком гриффиндорская для ее вкуса. И все же она ждала, что в дверь постучат, ждала, что ее попросят заколоть шоколадные кудри новой заколкой и, возможно, заплести волосы Гермионы в элегантную высокую прическу, обрамляющую лицо. Она бы пробормотала что-то о выборе украшений и суетилась бы так, как позволяла себе только с Гермионой. Она бы коснулась ее. Но дверь осталась закрытой, и Гермиона не пришла. Нарцисса встала, уголки ее рта дрогнули от напряжения, когда она убирала палочку в мантию. Гермиона в ней не нуждалась. Хуже того, возможно, она ее не хотела. Эта мысль пришла сама собой, и Нарцисса возненавидела ее за мелочность, а еще больше за то, что она жгла и не отпускала даже после того, как Нарцисса попыталась от нее избавиться. К тому времени, как Нарцисса вошла в зал, она снова была сама собой, а ее лицо снова стало невозмутимым, как мрамор. Рой чистокровных жен завидовал ей, ведь они никогда не узнали бы и не поняли, каких усилий и душевных травм стоило ей это самообладание. Нарцисса грациозно скользила по особняку, цокая каблуками по полу и высоко держа голову. Настало время шоу. Бальный зал уже заполнялся людьми, под звуки тихой оркестровой музыки нарастал гул голосов. Нарцисса заняла свое место у входа, а вскоре из своих комнат вышли ее сестры и встали по обе стороны от нее, демонстрируя редкую для себя чопорность — то самое приличие, которому их учили с рождения, но которое они обычно подавляли в себе. Все трое, надо сказать, выглядели устрашающе. Нарцисса в синем, Андромеда в зеленом и, конечно же, Беллатрикс в своем фирменном черном. Они стояли прямо и гордо, но самое потрясающее — они были едины. Гости начали прибывать: живые представители «Священной двадцатки» входили в двери с натянутыми улыбками и голодными взглядами, среди них были и другие влиятельные семьи, политические деятели, бывшие члены Ордена, а главное — многие друзья и одноклассники Гермионы. Это был бал сезона, и Блэки были уверены, что список гостей отражает новую реальность, которую они хотели бы продвигать, оставляя старые порядки далеко позади. Нарцисса встречала гостей сдержанно-приветливо, с натянутой улыбкой на лице. Андромеда была более радушна с теми, кого хорошо знала, а таких было немало, и даже Беллатрикс по большей части вела себя прилично, скрывая свое презрение за невозмутимым видом. Через некоторое время, когда большинство гостей прибыло и начались танцы, атмосфера изменилась. По толпе пробежала рябь, и Нарцисса проследила за тем, как поворачиваются головы и на мгновение стихают голоса. И тут она увидела ее. Гермиона вошла в бальный зал из одного из боковых коридоров, не через вход, через который прибыли гости, а изнутри дома. На мгновение Нарциссе показалось, что она ослышалась, что ей мерещится, потому что женщина, стоявшая перед ней, была совсем не похожа на ту, что столько раз сидела напротив нее за завтраком: с распущенными вьющимися волосами и чернильными пятнами на кончиках пальцев. Это был кто-то другой, кто-то сногшибательно страстный. На Гермионе не было алых мантий, которые они так тщательно выбирали вместе. Нет, ее платье было белоснежным, с тысячами серебряных нитей, блестящий шелк акромантула переливался на свету, словно был соткан из звездного сияния. Ткань в равной степени облегала и струилась, вырез спереди был довольно глубоким, почти неприличным. Бретельки сошлись у нее на шее, полностью обнажив спину. Бледная кремовая кожа контрастировала с мерцанием ткани. Она была элегантна, неземна и выглядела так красиво, что у Нарциссы пересохло в горле. Волосы Гермионы были заплетены в косы и уложены в замысловатую высокую прическу, открывавшую длинную шею, и скреплены красивой заколкой, которую Нарцисса оставила в ее покоях. Шея Гермионы была обнажена, из украшений на ней были только скромные серьги-капли с бриллиантами. Единственным напоминанием о ее прежнем образе были губы, накрашенные ярко-красной помадой и покрытые блеском, который придавал им сияние. От всего этого у Нарциссы разболелась голова. Впервые за много лет Нарцисса потеряла самообладание на публике. Она забыла имя патриарха Селвинов, когда тот поклонился ей, забыла ответить на его улыбку, забыла, что должна быть хозяйкой, а не женщиной, которая пялится на гостей, женщиной, которая желает. Ее сестры рядом с ней были не лучше: даже Андромеда замешкалась, а Беллатрикс и вовсе разинула рот, не в силах отвести взгляд от происходящего. Гермиона, казалось, ничего не замечала, а если и замечала, то скрывала это за спокойной уверенностью, от которой у нее перехватывало дыхание. Она шла вперед, словно звездный свет принадлежал ей, и в этот момент сестрам Блэк оставалось только с благоговением смотреть на свою волшебницу. Белла тихо присвистнула. — Она выглядит великолепно. Нарцисса согласилась, не успев даже подумать о том, чтобы возразить. — Да, — выдохнула она, и собственный голос заставил ее вздрогнуть. Она не собиралась произносить это вслух и уж тем более таким тоном. — Я заплела ей косы, — сказала Андромеда, не сводя глаз с Гермионы, пока та пробиралась сквозь толпу. — Но это было до того, как она оделась. Я не видела, как она выглядит в итоге. Она… само искушение. Нарцисса резко обернулась, почувствовав внезапный прилив ревности, горячей и злой. Она бросила на сестру испепеляющий взгляд. — Она попросила тебя заплести ей волосы? Андромеда моргнула, опешив от ее резкого тона. — Да. Она пришла ко мне сегодня днем. Я подумала, что она обратилась ко мне, потому что ты была занята подготовкой, но, может, дело не в этом? Эти слова прозвучали как жгучее проклятие, которое пронзило ее насквозь, причинив больше боли, чем она могла себе представить. Это была такая мелочь: заплетенная коса, прикосновение, но это должно было быть ее. Это должны были быть ее руки в волосах Гермионы, ее магия, разглаживающая каждую прядь, ее близость, вплетенная в каждый завиток. Вместо этого Андромеде была дарована эта близость. Ревность переросла во что-то более темное, собственническое. Это чувство возникло внезапно и стало неоспоримым. Впервые она позволила себе почувствовать его без прикрас, не подавляя его и не успокаивая себя. Гермиона была ослепительна, это видели все в комнате, и наконец она тоже это увидела. Внезапно мысль о том, что кто-то другой может претендовать даже на самую малую частичку ее, стала невыносимой. Разве что Нарциссе тоже позволят получить хоть что-то. Гермиона шла к ним через весь зал, и при каждом шаге ее платье переливалось на свету, сверкая серебристыми нитями. Она широко улыбнулась всем троим, сверкнув зубами, и явно наслаждалась произведенным эффектом. Ее взгляд задержался на Беллатрикс. — Ну что, пойдем? — спросила она, протягивая руку. — Мы вполне можем воспользоваться всеми этими уроками. Посмотрим, удалось ли тебе меня чему-то научить. На мгновение Белла выглядела по-настоящему удивленной, но затем на ее лице появилась зловещая ухмылка. Она театрально поклонилась Гермионе, словно приглашая ее на дуэль, а не на танец, и повела ее на танцпол. У Нарциссы снова перехватило дыхание, но уже совсем по другой причине. Она стояла как вкопанная, наблюдая за тем, как Гермиона легко подстраивается под движения Беллатрикс, и они обе плавно кружатся в такт музыке. Старшая быстро смеялась вполголоса, ведя Гермиону за собой, и улыбка Гермионы была такой яркой, что могла бы обжечь. Они притягивали взгляды, эти двое, и их радость была практически осязаема. Окружающие пары останавливались в танце, чтобы посмотреть на одну из самых ярких — и скандальных — пар этого года. Ревность снова вспыхнула в груди Нарциссы. Это было нелепо — всего лишь танец, да еще и на публике, но каждый раз, когда рука Беллатрикс крепко сжимала талию Гермионы или Гермиона запрокидывала голову от смеха, Нарциссе казалось, что у нее что-то отнимают. Дело было не в том, что Нарцисса не хотела, чтобы Белла трогала Гермиону, а скорее в осознании того, что она сама этого хотела — и вместо того, чтобы строить отношения, добиваться Гермионы и ухаживать за ней, как следовало бы делать ее сестрам, она все это время скрывала и подавляла свои чувства. А теперь было слишком поздно. Теперь она так сильно отстала от своих сестёр, что вряд ли Гермиона выберет её или вообще обратит на неё внимание. Зачем ей хотеть, тем не менее нуждаться в Нарциссе, если у неё такая химия с Беллатрикс? Когда музыка стихла и танец подошел к концу, Нарцисса позволила себе едва заметно выдохнуть с облегчением, но Андромеда уже сделала шаг вперед, спокойная и уверенная, опередив Гермиону, которая еще не успела отпустить руку Беллы. Гермиона не колебалась — она охотно и легко прижалась к Андромеде, словно это было самое естественное в мире действие. И в тот момент так оно и было. Конечно, стиль Андромеды отличался от стиля Беллатрикс. Она была более сдержанной, более основательной, но при этом прижимала Гермиону к себе так близко, что это граничило с неприличием. Они вальсировали, Андромеда вела с непринужденностью, которая говорила о ее уверенности в себе, а Гермиона смотрела на нее с той же лучезарной улыбкой, но теперь более мягкой, словно доверяла Андромеде вести ее в танце. Стоя у входа, Нарцисса почувствовала, как боль в груди становится почти невыносимой. Отношения Андромеды и Гермионы были настолько захватывающими, а их взгляды друг на друга — такими пронзительно интимными, что Нарциссе пришлось отвести взгляд. Доверие, любовь, обожание — все это волнами исходило от этой пары. Нарцисса не могла с этим сравниться, ведь она почти не прикасалась к Гермионе. Она даже не позволяла себе обнять младшую ведьму, Салазар свидетель. О, как же она теперь жалела, что держалась на расстоянии. Она убеждала себя, что выполняет свой долг, оставаясь на месте, чтобы приветствовать прибывающих гостей, и что было бы неприлично покинуть свой пост. Это было оправдание, за которое она цеплялась, хотя знала, что правда гораздо проще и не так благородна. Она не могла заставить себя подойти ближе и рассмотреть его еще лучше, чем сейчас, — это было невыносимо больно. Так она и стояла, внешне невозмутимая, идеальная хозяйка. Но внутри ее тлела ревность, и она спрашивала себя, сколько еще сможет притворяться, что не хочет того, что должно было принадлежать ей, но она так сильно себя подвела, что уже не исправится. Музыка снова сменилась, и по бальному залу разнесся смех Гермионы. Нарцисса держалась с высоко поднятой головой и невозмутимым выражением лица, но внутри нее все трещало по швам. Она не могла отвести взгляд от Гермионы, и ее глаза прилипли к ней, как портрет Вальбурги к стене на площади Гриммо. И тут Гермиона поймала ее взгляд. Она словно оцепенела, у нее перехватило дыхание, когда их взгляды встретились через всю комнату. На одно мгновение шум танцующих стих, и остались только они вдвоем. Взгляд Гермионы смягчился, она словно пыталась проникнуть сквозь все тщательно продуманные слои, которые когда-либо носила Нарцисса. Нарцисса гадала, увидела ли Гермиона любовь в ее глазах или же ее переполняли горе и ревность. При этой мысли Нарциссу охватила паника. Она воздвигла вокруг себя стены, отгородившись с непоколебимой, безжалостной решимостью. Она спрятала боль, тоску, голод, любовь так глубоко, что даже Гермиона не смогла бы их разглядеть. Она не станет портить эту ночь ни для Гермионы, ни для них — ни из-за собственных неудач. Ее гладкая, безупречная маска вернулась на место, и ее невозмутимый вид снова стал прежним. Гермиона моргнула, и момент был исчерпан. Она первой отвела взгляд, сжав губы в тонкую линию, отчего что-то внутри Нарциссы скрутило; она выглядела недовольной, разочарованной, как будто Нарцисса в чем-то ее подвела. Мгновение спустя Гермиона уже двигалась по полу, но не к ней. Гермиона подошла к Панси Паркинсон. Самообладание Нарциссы снова дало трещину. Она даже не заметила, как впилась ногтями в ладонь, пока боль не пронзила ее насквозь. Гермиона протянула руку — ту самую, которая всего несколько мгновений назад была в руках Беллатрикс, а затем Андромеды. Панси взяла ее за руку, и они обе шагнули навстречу танцующим. От этого зрелища у Нарциссы перехватило дыхание. Ее сестры — это одно: они были семьей, кровными родственницами, и Гермиона принадлежала им всем. Гермиона должна была стать Блэк, и поэтому, по мнению Нарциссы, было вполне приемлемо, что они прикасались к ней и заявляли на нее свои права. Но эта... эта незваная гостья, эта девочка с ее слащавой улыбкой, осмелившаяся прикоснуться к тому, что принадлежит Нарциссе... Она заметила какое-то движение и перевела взгляд на своих сестер в другом конце бального зала. Андромеда стиснула зубы, на ее лице отразилась какая-то темная ярость, пальцы подрагивали, словно она могла в любой момент броситься через весь зал и схватить Гермиону. Если бы взгляды могли убивать, Панси Паркинсон была бы уже мертва, а Дромеда отправилась бы в Азкабан. Но тут появилась Беллатрикс и скользнула к Андромеде. Она схватила ее за руку и что-то прошептала на ухо, отчего Андромеда оторвала взгляд от Гермионы и посмотрела на Беллу. Она, казалось, хотела возразить, но потом сдалась, и Беллатрикс вывела ее из бального зала, прежде чем кто-то еще заметил, что Андромеда не в себе. Или прежде чем Андромеда окончательно потеряла контроль. Нарцисса могла лишь наблюдать, как они вдвоем скрываются за дверью, и ее собственная ревность разгоралась все сильнее из-за того, что сестры ее бросили. Гермиона снова рассмеялась на танцполе, и это было уже слишком. От вида руки Панси на спине Гермионы, от того, как дерзко она наклонилась, чтобы что-то прошептать ей на ухо, у Нарциссы потемнело в глазах. В ней поднялась ярость, и впервые за много лет она почувствовала, что вот-вот выйдет из-под контроля. Она не представляла, что может произойти, если она потеряет самообладание. Когда танец подошел к неизбежному концу, аплодисменты стихли, а пары разъехались, Нарцисса развернулась на каблуках и выскользнула через боковую дверь. Ей нужно было побыть одной. В коридорах за бальным залом было тихо. Нарцисса шла, не разбирая дороги, крепко сжав руки в кулаки. Каждый сантиметр ее кожи пылал от воспоминаний о взгляде Гермионы и о том, как пальцы Панси коснулись ее поясницы, обнаженной кожи, которую Нарцисса хотела потрогать, но так и не решилась. Всю свою взрослую жизнь, да и большую часть детства, она гордилась тем, что умеет держать себя в руках, умела быть сдержанной и элегантной. Но сегодня она совершенно потеряла самообладание. И где-то под всеми слоями маскировки пульсировала правда, которую она отрицала неделями, месяцами, а может, и годами. Это была не просто привязанность. Не просто дружеская симпатия. Это было желание. Она хотела Гермиону. Она любила Гермиону. Она была влюблена в Гермиону. Нарцисса сильнее прижала руку к стене, пытаясь унять бурю в груди, отгородиться от нее, но тут ее магия предала ее. Она вырвалась наружу яркой вспышкой, пронеслась по коридору в поисках цели. Нарцисса втянула воздух и попыталась вернуть магию, но было слишком поздно. И тут магия Гермионы коснулась ее, притягивая, как мотылька к огню. Гермиона приближалась. Первым ее порывом было убежать и спрятаться за еще одной запертой дверью, за еще одной маской, но тело не слушалось. Она застыла на месте, напряженно выпрямив плечи и беспомощно сжимая полированное дерево двери. По коридору раздались шаркающие шаги. Она закрыла глаза и тщетно надеялась, что это кто-то другой. Но она знала, она всегда знала. «Гермиона». Имя вертелось у нее на языке, но она так и не произнесла его. Обернувшись, она замерла. Гермиона стояла рядом, ее серебристо-белое платье переливалось в свете ламп, а волосы, словно корона, открывали шею и плечи. Она была слишком хороша собой, слишком близко. Нарцисса почувствовала, как внутри нее воздвигаются стены, как на нее обрушивается давление, и на секунду ей показалось, что она сможет это выдержать. Она всю жизнь отказывала себе в удовольствиях, подчиняясь долгу, а не желаниям. Это помогало ей оставаться в безопасности, делало ее недосягаемой и, что самое важное, защищало тех, кто был рядом. Она справится, она сможет взять себя в руки еще раз. Гермиона сделала шаг ближе, ее взгляд был ищущим, мягким и бесстрашным. Магия Нарциссы откликнулась раньше, чем она успела ее остановить, и переплелась с магией Гермионы в интимном, предательском объятии. Нарцисса закрыла глаза. Она хотела разорвать связь, отстраниться, но боль в груди не отпускала. Сердце бешено колотилось, и она позволила себе почувствовать то, что так долго отрицала. «Хочу.» Контроль, которым она обладала всю свою жизнь, пошатнулся в последний раз. На один последний мучительный вдох она цеплялась за него, убеждая себя, что еще может отстраниться, еще может похоронить это в себе, еще может надеть маску. Она зажмурилась, опустила голову и сделала вдох. Но тут Гермиона прошептала ее имя. — Нарцисса… Магия Нарциссы, этот покалывающий, холодный огонь, который всю ночь лизал ее кожу, внезапно исчезла, и Гермиона вздрогнула. Глаза Нарциссы наконец открылись, и казалось, что весь этот огонь нашел в них свой дом. Страсть и любовь превратили их в нечто почти неузнаваемое, в пылкий взгляд, от которого у Гермионы внутри все сжалось. Рука блондинки, дрожа, поднялась и легла на затылок юной ведьмы, пальцы сплелись в локоны, но хватка была слабой. Затем она осторожно сняла серебряную заколку, позволив локонам упасть на плечи Гермионы, и с благоговением наблюдала за происходящим. Во рту у Гермионы пересохло, она тяжело дышала. Они стояли на пороге необратимых перемен, и все, что было нужно, — это последний, крошечный толчок, чтобы все рухнуло. Наконец-то она знала нужные слова или слово. Она думала об этом моменте, мечтала о нем, фантазировала о нем. Она знала, что нужно сказать Нарциссе. — Цисси... — прозвище сорвалось с языка Гермионы, и сердце Нарциссы сжалось. Ее голубые глаза расширились и потемнели еще больше. — Пожалуйста..., — умоляла Гермиона. И тут Нарцисса не выдержала. Она больше не могла ни в чем отказывать Гермионе, а если ее ведьма хотела ее? Она крепче сжала волосы Гермионы, царапнув ногтями по ее коже, и слегка потянула, заставив ее запрокинуть голову. Губы Нарциссы дрогнули, когда они впервые встретились с губами Гермионы, нежно и мягко прильнув друг к другу, а затем повторили поцелуй, на этот раз более страстно. Нежно, с любовью и преданностью. Нарцисса ахнула и отстранилась. — О, Гермиона… — а затем снова впилась в ее губы, на этот раз с открытым ртом. Поцелуй был просто сногсшибательным с самого начала, и если бы Гермиона не была так увлечена Нарциссой, то полностью отдалась бы ей. Неудивительно, что она так целовалась. Тот, кто полностью контролировал свою жизнь, должен был где-то дать себе волю, и что может быть лучше, чем удовольствие? Непроизвольные звуки срывались с губ Нарциссы, пока она целовала Гермиону со всей страстью, внезапно осознав, что жаждет вкуса и прикосновений Гермионы, словно та была оазисом, а Нарцисса — потерявшейся в пустыне на целую вечность. Их языки сплелись, и Нарциссе показалось, что она вот-вот потеряет сознание от этого изысканного удовольствия. Это было всепоглощающее, ошеломляющее чувство, в котором было абсолютно все, о чем они когда-либо мечтали, и даже больше. Наконец-то. Нарцисса целовала ее так, словно умирала от жажды, и Гермиона отдавала ей все, что когда-либо хранила в себе, все мечты и желания, которые она похоронила в себе. Их губы двигались в отчаянном, безудержном, но всегда нежном танце, словно они могли наверстать упущенное время одним страстным поцелуем. Пальцы Гермионы впивались в кожу Нарциссы, словно та могла исчезнуть, если она ее отпустит, словно она могла отстраниться и снова стать холодной и далекой. Нарцисса вздрогнула и отстранилась. Ее губы замерли в считаных сантиметрах от губ Гермионы, дыхание было прерывистым, а взгляд — темным и пронзительным. Сдержанность, которая определяла всю ее жизнь, даже сейчас заставила ее отступить, хотя на этот раз по другой причине. — Мы не можем, — прошептала она прерывистым голосом, в котором слышалась скорее мольба, чем приказ. — Не так. Не сейчас, пока ты не определилась. Гермиона ошеломленно моргнула, ее губы распухли, сердце бешено колотилось в груди. С чего бы им останавливаться сейчас? — Определилась? Нарцисса сглотнула, ее глаза горели. — Ты знаешь, что это значит. Быть со мной вот так, пойти дальше. Сначала тебе нужно быть уверенной в своих желаниях. Гермиона подняла руку и провела пальцами по подбородку Нарциссы. — Я давно все решила, — сказала она. Ее голос был полон эмоций, но звучал ясно, решительно и уверенно. — Я влюблена в вас — во всех троих. Я знала это уже несколько месяцев, а может, и дольше, и никогда в этом не сомневалась. Я не могла сказать «да» Энди и Белле, потому что... как только я приняла это решение, как только я исключила вас из своих планов, пути назад уже не было. И я не могла этого вынести, не могла отказаться от надежды на то, что однажды, когда-нибудь ты передумаешь. Возможно, начнешь видеть меня такой, каким я всегда видела тебя. Полюбишь меня так, как я люблю тебя. Эти слова поразили Нарциссу сильнее, чем любое заклинание. Она пошатнулась, не в силах дышать, не в силах отвести взгляд от яростной правды, пылающей в глазах Гермионы. От сияющей в них любви. — Ты... ты ждала. Ждала меня? Гермиона кивнула, и на ее ресницах заблестели слезы. — Конечно. Всегда ждала тебя. Что-то в Нарциссе надломилось, что-то непоколебимое, что держало ее в узде десятилетиями. Она протянула руку и обхватила лицо Гермионы. — Ты уверена? — спросила она, и ее голос снова дрогнул. — Ты говоришь «да»? Ты говоришь, что женишься на нас, что мы станем частью Дома Блэк? Все мы? Это твое решение? — Да, — прошептала Гермиона. — Да. Тысячу раз да. Волна магии прокатилась от Гермионы к Нарциссе, а затем по всему поместью, отыскивая два других компонента их связи. Магия вспыхнула жарким пламенем, а затем разлилась приятным теплом, мягко пульсируя. Это было сделано. Магия военного жезла была запечатана, и договор проник чуть глубже в грудь Гермионы, освободив место для того, что однажды пустит там корни. Нарцисса издала звук, похожий то ли на всхлип, то ли на смех. Неверие и облегчение смешались в ней, пока не стало невыносимо, пока оно не поглотило ее. Она снова поцеловала Гермиону, и на этот раз не колебалась и не отстранялась. Их губы слились в лихорадочном порыве, годы сдержанности сгорели в одно мгновение, не оставив ничего, кроме животной страсти. Гермиона подалась вперед, и Нарцисса позволила ей, позволила себе поддаться этому порыву, этой страсти, этой любви. Они споткнулись одновременно, и прохладная деревянная дверь прижалась к спине Нарциссы, а руки Гермионы скользнули по ее бедрам, талии, позвоночнику. Наконец-то она прикоснулась к ней, к ее телу, к ее коже. Нарцисса вслепую нащупала дверную ручку и вцепилась в нее дрожащими пальцами, но та выскользнула из рук. Дверь распахнулась, и они, не размыкая губ, ввалились в темную обитель Нарциссы. Стоны Гермионы заглушил еще один страстный поцелуй. Нарцисса уже схватилась за подол мантии Гермионы. Какой бы красивой ни была мантия, еще прекраснее была ведьма, которая ее носила, и Нарцисса хотела, нет, ей было необходимо увидеть ее целиком. Накануне она мельком видела ее грудь, но это был всего лишь мимолетный взгляд. Она хотела увидеть обнаженное тело Гермионы, запечатлеть каждую веснушку, каждый изгиб и сохранить этот образ в памяти, чтобы никогда его не забыть. Гермиона прижалась к старшей ведьме, ее руки неуверенно скользнули по ребрам Нарциссы, по изгибу ее плеча. Она никогда такого не делала, даже не осмеливалась представить себе это в таких подробностях, и все же ее тело точно знало, чего хочет — быть ближе, еще ближе. Еще, еще, еще. Она хотела прикасаться и чувствовать прикосновения, обнимать и быть обнятой, целовать и быть поцелованной. — Гермиона... — выдохнула Нарцисса ей в рот, прикрыв глаза. — Ты.... ты разрушаешь меня. Ты знаешь, что ты делаешь со мной? Гермиона вздрогнула и захныкала. — Покажи мне. Она снова поцеловала Нарциссу, на этот раз более уверенно, прикусив нижнюю губу старшей ведьмы, пока та не застонала низким гортанным стоном и не впилась в ее губы с еще большей страстью и отчаянием. Каким-то образом они добрались до кровати, их руки запутались в волосах и шелке, Нарцисса вела Гермиону, пока та не упала на матрас, тяжело дыша. Нарцисса на мгновение застыла над ней, окинув взглядом платье, обнаженную грудь, раскрасневшееся горло, словно пытаясь навсегда запечатлеть это воспоминание в своей памяти. — Прекрасно, — благоговейно прошептала Нарцисса. — Боги мои, ты так прекрасна. Я могла бы поклоняться тебе всю оставшуюся жизнь, и этого было бы недостаточно. — Пожалуйста, Цисси. Я так долго тебя ждала… пожалуйста, прикоснись ко мне. Займись со мной любовью. Руки Нарциссы дрожали, когда она развязывала шнурки на платье Гермионы, с бесконечной осторожностью стягивая его с плеч, словно разворачивая что-то священное. Гермиона ахнула, почувствовав, как мягкие и осторожные пальцы Нарциссы коснулись ее обнаженной кожи, а затем нетерпеливо потянула за мантию Нарциссы. Наконец, хоть и не так скоро, как хотелось бы, они прижались друг к другу, и от этого шока у обоих перехватило дыхание. Руки Гермионы блуждали по телу Нарциссы, поражаясь его мягкости и тому, как та вздрагивала от каждого прикосновения. Руки Гермионы скользили от плеч к груди, вверх и вниз по спине, а затем по бедрам. Ей хотелось прикоснуться к ней везде и сразу. Нарцисса самозабвенно целовала Гермиону, прижимая ее к матрасу, сплетаясь с ней телами, пока между ними не осталось ни миллиметра свободного пространства, пока они не прижались друг к другу грудь к груди, пока не показалось, что их души вот-вот соприкоснутся. Это было интимно, возбуждающе, и в то же время этого было слишком много и в то же время недостаточно. Когда Нарцисса наконец оторвалась от губ Гермионы, она прижалась губами к ее челюсти, шее, ключице, пробуя на вкус каждый сантиметр, словно хотела присвоить его себе. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я бы отдала тебе все... позволь мне отдать тебе это. Сердце Гермионы сжалось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвется. Она запустила руку в волосы Нарциссы и нежно потянула, пока та не подняла на нее взгляд. — Я никогда... — Гермиона с трудом сглотнула, ее охватила дрожь. — Ни с кем. Ты будешь моей первой. Нарцисса застыла. На какое-то мгновение она могла только смотреть, не в силах пошевелиться. В памяти всплыли воспоминания о ее собственном первом разе. Это было холодно, небрежно, как будто она что-то брала, а не отдавала. На самом деле это был не ее выбор, как и все остальное, и она просто закрылась от этого, как делала всегда. Но теперь рядом была Гермиона. Ее Гермиона. Предлагала себя. Доверяла ей. Хотела, выбирала разделить с ней свой первый раз. — О, дорогая, — прошептала Нарцисса срывающимся голосом. Она снова поцеловала Гермиону, на этот раз нежнее, медленнее, смахнув большим пальцем слезу, о которой Гермиона даже не подозревала. — Клянусь, я буду любить тебя, буду заботиться о тебе. Взгляд Гермионы смягчился и засиял. — Я доверяю тебе, Цисси. Что-то внутри Нарциссы растаяло. Она склонила голову и стала покрывать поцелуями грудь Гермионы, вкладывая в каждое прикосновение всю свою преданность. Она не торопилась, ублажая ее губами и языком, шепча бессвязные слова восхищения. Она целовала шею Гермионы, ее грудь, ласкала языком соски, пока они не затвердели и не встали торчком, изучала каждую веснушку, каждую линию, каждый шрам. — Такая чувствительная ... такая отзывчивая для меня, — проворковала Нарцисса в грудь Гермионы, почти смеясь, когда Гермиона выгнулась в ответ на ее слова. Ей это понравилось . Быть отмеченной. Нарцисса никогда не была с женщиной и, честно говоря, даже не знала, что ей самой нравится в отношениях с другим человеком, но поклялась, что окружит Гермиону такой любовью, что та почувствует ее, несмотря на неопытность. Она слишком долго отрицала это и чувствовала, что если постарается, то сможет наверстать упущенное. — Такая сладкая... такая нежная... Гермиона беспомощно сжимает плечи Нарциссы, ее волосы — все, до чего может дотянуться. Нарцисса опустилась ниже, ее язык коснулся пупка Гермионы, она покусывала тазовые кости, целовала внутреннюю поверхность бедер, а затем, наконец, погрузила язык в промежность юной ведьмы. Влажность, вкус, жар ее тела сводили с ума, и Нарцисса застонала, охваченная небывалым желанием. Если так вот каково это — быть с женщиной… Нарцисса никогда в жизни не испытывала такого сильного возбуждения. Внезапно она почувствовала себя изголодавшейся, ненасытной. Ей нужно было почувствовать, как на вкус Гермиона распадается на части под ее губами и языком. Она начала медленно, нежно и осторожно, исследуя губами и языком гладкие розовые складочки. Она научилась распознавать тихие вздохи Гермионы, когда та находила особенно чувствительное место, чувствовала, как теплая влага и трепетное напряжение охватывают ее, когда ее зубы касаются набухшего клитора Гермионы, улавливала каждый стон, каждое движение и вздох. Она собиралась сделать это так хорошо для своей ведьмы, она просто обязана была это сделать. Нарцисса погрузила язык в горячее лоно Гермионы, ощущая соль и сладость, а затем отстранилась и решительно принялась ласкать ее пульсирующий клитор. Мягко, нежно, но настойчиво, круговыми движениями, чуть левее, как ей, похоже, нравилось, пока не почувствовала, как гладкие бедра сжимаются вокруг ее рук, пока бедра Гермионы не начали приподниматься, дергаться и извиваться у ее рта, едва не сбивая Нарциссу с ритма. — О! О, Цисси. Я... я так близко. Нарцисса посмотрела на Гермиону, воодушевленная очевидным доказательством того, насколько возбуждена Гермиона и что Нарцисса делает для своей ведьмы. Она выглядела прекрасно, но Нарцисса знала, что станет еще прекраснее, когда кончит. Она должна была это увидеть. — Гермиона... Гермиона открыла глаза, их взгляды встретились, и лицо Гермионы исказилось от острой вспышки удовольствия, когда она осознала увиденное. Нарцисса Блэк во всей красе между ног Гермионы. Ее лицо блестит от влаги, лазурные глаза потемнели от возбуждения, обнаженная кожа и светлые локоны мерцают в мягком свете свечей. Удовольствие, которое она испытывала, внезапно усилилось в десять раз, а ментальное возбуждение перешло в совершенно иное измерение. До этого момента Гермиона вела себя относительно тихо, но по мере приближения оргазма с ее губ все чаще срывались тихие всхлипы и стоны. Ее пальцы сжимали простыни, костяшки побелели от напряжения, бедра подрагивали. Когда Гермиона наконец издала последний крик — надломленный, отчаянный стон, — ее спина выгнулась дугой, а все тело напряглось. Нарцисса сочувственно прижалась бедрами к кровати, чувствуя, как по венам разливается тепло, почти заглушаемое стонами удовольствия Гермионы и ощущением ритмичных сокращений ее лона. Нарцисса продолжала ласкать ее, смягчая хватку, чтобы Гермиона могла тереться о ее лицо, пока не достигнет оргазма, но как только юная ведьма расслабленно откинулась на простыни, Нарцисса начала все сначала. Ей нужно было довести Гермиону до оргазма еще раз, а может, и еще. Нарцисса еще не закончила с ней. Одного было недостаточно. Она поднесла пальцы к промежности Гермионы, наслаждаясь тем, как та слегка ахнула и сжалась от одного только предположения, а затем начала водить пальцами вверх и вниз, нежно дразня и покрывая их скользким возбуждением. Затем она очень медленно ввела средний палец в Гермиону до самого основания. Гермиона была обжигающе горячей, мокрой и тугой, и ничто из того, что Нарцисса могла себе представить, не подготовило бы ее к реальности — а ведь она даже не думала об этом, так что была просто потрясена. Мысли в ее голове метались, вспыхивали, сменяли друг друга, но в конце концов она твердо осознала, что для Гермионы это первый раз, и это имело огромное значение, даже несмотря на ее желание сделать все как можно более волшебным. Никто другой не делал с Гермионой ничего подобного, никто не проникал в нее так, как она. Даже сестры Нарциссы. Она был первой и единственной, и от этой мысли она чувствовала себя дикаркой, живущей одними инстинктами — вожделеть и присваивать. Именно она лишила Гермиону девственности — нет, ей ее дали. В тот момент Гермиона принадлежала только ей, и это привело Нарциссу в ярость. Будучи младшей из сестер, она никогда не была первой в чем бы то ни было по сравнению с ними, но теперь она каким-то образом получила главный приз, и это осознание едва не свело ее с ума. Гермиона ахнула и выгнулась от неожиданности, и, дав ей привыкнуть к ощущениям, Нарцисса начала медленно вводить и выводить пальцы, нащупывая кончиком пальца то чувствительное место, которое, как она надеялась, сможет найти. Через несколько минут она осмелилась добавить второй палец, что вызвало у Гермионы новую волну возбуждения и тихий стон. Нарцисса начала двигаться быстрее, чувствуя, как Гермиона сжимается вокруг нее, пока им не стало трудно двигать ими, давить на то же место, что и раньше, внутренние стенки давили и почти выталкивали ее наружу. Другая ее рука переместилась, чтобы крепко надавить на бедро Гермионы, удерживая ее там, черный гребень на запястье Нарциссы резко контрастировал с бледной кожей живота Гермионы. Она представляла, что однажды этот браслет украсит и запястье Гермионы. Нарцисса надавила сильнее, задвигала рукой быстрее, как только могла, а затем снова опустила голову, чтобы поласкать клитор Гермионы. Гермиона начала безудержно кричать. — Цисси… О-о-о… Гермиона почувствовала обжигающее и всепоглощающее наслаждение, ее глаза закрылись, а голова инстинктивно запрокинулась. Как только Нарцисса снова начала ласкать ее ртом, напряжение нарастало, поднимая ее на невероятную высоту, и она уже не знала, что будет, когда она кончит. Она никогда не испытывала ничего подобного — она не знала, сколько еще сможет выдержать. Наконец все удовольствие достигло кульминации в один мучительно долгий миг блаженства, когда Гермионе показалось, что она парит над своим телом, и единственная часть ее, которая все еще была на земле, единственная часть ее, которая вообще существовала, — это место, где все еще работали губы и пальцы Нарциссы. Затем волны схлынули, и Гермиона содрогнулась, испытав самый мощный оргазм в своей жизни. Внезапно она почувствовала себя слишком ранимой и потянулась к волосам и лицу Нарциссы, чтобы притянуть старшую ведьму к себе. Ей нужно было поцеловать ее, быть рядом, чтобы успокоиться и не улететь. Нарцисса поняла намек и отстранилась, медленно покрывая поцелуями тело Гермионы, помогая ей прийти в себя и шепча нежные слова на ухо. — Ты была... идеальной, дорогая. Такой красивой, когда кончаешь, — промурлыкала Нарцисса, обнимая Гермиону так, словно та была чем-то хрупким и драгоценным. Только когда Гермиона успокоилась, обмякла и засияла от облегчения, Нарцисса позволила себе прижаться к ней, все еще бормоча ласковые слова ей в шею. Но Гермиона не остановилась на достигнутом. Она обхватила лицо Нарциссы ладонями, нежно поцеловала, пока та не успокоилась, а затем перевернула ее и оседлала. Глаза Нарциссы расширились, дыхание перехватило при виде Гермионы, склонившейся над ней. Волосы Гермионы растрепались, губы припухли от поцелуев, щеки пылали от желания, а на шее и груди виднелись крошечные темно-красные и фиолетовые отметины. Она выглядела разбитой, совершенно измотанной, и именно Нарцисса довела ее до такого состояния. — Теперь моя очередь, — прошептала Гермиона и поцеловала ее в подбородок, шею и ниже, скользя руками по телу Нарциссы с уверенностью, которая удивила даже ее саму. Нарцисса была стройной, с небольшой для ее роста фигурой, и ее грудь идеально помещалась в ладонях Гермионы, словно так и было задумано. Она целовала все, до чего могла дотянуться, опьяненная нежностью, запахом, ощущением обнаженной кожи на своих губах. Боже, как же она любила эту женщину и как же ей хотелось наконец прикоснуться к ней после стольких лет воздержания. Это чувство грозило поглотить ее целиком. Нарцисса сдалась без боя. Никто и никогда не любил ее тело так, как она, — с таким благоговением, с такой нежностью, с такой беззаветной любовью, и это распаляло ее. Когда большие пальцы Гермионы раздвинули ее нижние губы, когда она наклонилась, чтобы прижаться первым, осторожным поцелуем к ее промежности, Нарцисса подумала, что вот-вот кончит — настолько острым, мгновенным и опьяняющим было наслаждение. Но ей хотелось большего, ей нужна была Гермиона внутри, ей тоже нужно было почувствовать эту связь. — Дорогая, пожалуйста. Внутри... Ты нужна мне. — Голос Нарциссы звучал почти неузнаваемо, он был высоким и почти жалобным. Она почувствовала, как Гермиона улыбается ей, а затем в нее проник длинный тонкий палец, и Нарцисса выгнулась. Это было восхитительно. Возможно ли, что Нарцисса нуждалась в этом месяцами, годами, всю свою жизнь, но просто не знала об этом? Гермиона начала двигать пальцем, загибая его вверх при каждом медленном извлечении, а затем снова глубоко вводя, задавая ритм, от которого бедра Нарциссы поднимались навстречу каждому толчку. Ее язык выводил узоры: круги, затем быстрые движения, затем широкие штрихи на набухшем чувствительном клиторе Нарциссы. С каждой секундой дыхание Нарциссы становилось все более прерывистым, а тихие стоны — все более громкими по мере нарастания удовольствия. Вскоре она уже громко стонала, ее бедра тряслись на плечах Гермионы, а пальцы сжимали ее волосы, притягивая ближе. Она умоляла и просила, хныкала и плакала, и Гермиона удвоила усилия, но так и не смогла довести ее до оргазма. Гермиона подняла голову и успокаивающе погладила Нарциссу по животу. — Ш-ш-ш… не торопись. Я люблю тебя. Я с тобой, просто расслабься. Позволь себе почувствовать. Она удвоила усилия, и Нарцисса сдалась, поддавшись оцепенению от удовольствия, которое испытывала, когда кто-то другой контролировал и направлял ее. Гермиона позаботится о ней, она ей доверяла. Нарцисса снова выгнулась на кровати, ее руки потянулись к голове Гермионы, чтобы прижаться к ее губам, но этого было недостаточно. — Мне нужно... еще. Два пальца. Гермиона подчинилась, и от этого дополнения Нарцисса застонала. Гермиона начала двигать пальцами быстрее, и, когда она приблизилась, Нарцисса почувствовала, что хочет, чтобы Гермиона была еще ближе. Ей нужно было поцеловать ее, почувствовать ее объятия, снова ощутить их тела в полной мере. — Гермиона, ты можешь…? Иди сюда и поцелуй меня. Гермиона кивнула, и вскоре Нарцисса почувствовала вкус своих губ на губах Гермионы, их языки сплелись. Она застонала в губы Гермионы, когда пальцы снова вошли в нее, начав двигаться в том же быстром и глубоком ритме. Звуки шлепков влажной кожи о влажную кожу, толчки Гермионы были слышны по всей комнате, их лишь частично заглушали ее похотливые стоны. Мерлин, это было так приятно, невероятно, и она застонала, прильнув к губам Гермионы. Когда Гермиона добавила третий палец, Нарцисса уткнулась лицом в шею своей ведьмы, тяжело дыша и издавая тихие постанывания по мере приближения к оргазму. Восхитительное растяжение усиливало ощущения, заставляя ее внутренние стенки пульсировать и сжиматься вокруг пальцев Гермионы. Эта спираль глубоко в ее животе обвилась невероятно правильно, посылая волны удовольствия по всему телу, пока пальцы на ее ногах не поджались, а бедра не задрожали. Она слегка прижалась приоткрытыми губами к шее Гермионы, вдыхая ее запах, пробуя ее на вкус и желая только одного — слиться с ней. Когда она наконец испытала оргазм, он был ошеломляющим, волна удовольствия захлестнула ее с головой, и она утонула в ощущениях. Она выкрикивала имя Гермионы, ее голос срывался на каждом слоге, она сжимала ее дрожащими руками. Из ее крепко зажмуренных глаз невольно потекли горячие слезы, они скатывались по вискам и собирались в ложбинке между ключицами Гермионы, смешиваясь с капельками пота, покрывавшими их обеих. Сердце Гермионы сжалось, когда она вытерла слезы поцелуем. Она вдруг занервничала, подумав, что сделала что-то не так, но увидела, что Нарцисса улыбается сквозь слезы, сияющая, хоть и растрепанная. — Всё в порядке, — выдохнула Нарцисса, когда Гермиона попыталась её утихомирить. — Это любовь, дорогая… Это радость. Я и не знала, что это может быть так. Никто никогда… никто никогда не дарил мне такого. — Она страстно поцеловала Гермиону, словно слов было недостаточно. Гермиона прижала ее к себе, гладила по волосам и шептала все, что приходило ей в голову, пока Нарцисса наконец не расслабилась в ее объятиях, обессиленная и удовлетворенная. Огонь в камине догорал, отбрасывая на них золотые блики и тени, пока они лежали, свернувшись калачиком под одеялом. Гермиона в последний раз поцеловала ее в висок. И тут она это заметила. Сначала ей показалось, что это игра света в мерцающем камине, но нет — волосы Нарциссы менялись. Медленно, прядь за прядью, идеально прямые фарфорово-светлые локоны распускались, становились мягче и завивались. Гермиона села, и на ее лице отразился благоговейный трепет. Она протянула руку и накрутила на палец выбившийся из прически золотистый локон Нарциссы. Он был мягким, естественным, не тронутым чарами. Реальный. Нарцисса пошевелилась, приоткрыв глаза, и Гермиона прошептала: — Ты великолепна. Ты не просто красивая... ты похожа на ангела. На этот раз Нарцисса не стала отнекиваться и скромничать. Она лишь сонно улыбнулась, прикрыв веки, и ее глаза засияли. Гермиона наблюдала за ней, пока та не уснула, ровно дыша, а ее локоны не рассыпались по подушке, словно золотой ореол. И она с непоколебимой уверенностью в сердце поняла, что только что стала свидетельницей возрождения Нарциссы Блэк — той женщины, которая всегда была под броней, за этими ледяными стенами. И за это Гермиона любила ее еще сильнее.