Разрыв

21 декабря 1999 года. Поместье Блэк. Но тут появилась Беллатрикс и скользнула к Андромеде. Она схватила ее за руку и что-то прошептала на ухо, отчего Андромеда перевела взгляд с Гермионы на Беллу. Она, казалось, хотела возразить, но потом сдалась, и Беллатрикс вывела ее из бального зала, прежде чем кто-то еще заметил, что Андромеда потеряла контроль над собой. Нарцисса могла лишь наблюдать, как они вдвоем скрываются за дверью, и ее собственная ревность разгоралась все сильнее из-за того, что сестры ее бросили. Холодный ночной воздух обжег раскрасневшуюся кожу Андромеды, когда старшая распахнула боковую дверь и вывела ее в темный сад. Андромеда отдернула руку, но не слишком резко, и крепко обхватила себя руками, словно пытаясь защититься. — Что это, черт возьми, было? — Голос Андромеды дрожал от сдерживаемых эмоций. — С чего бы ей танцевать с Паркинсоном? Как будто она не принадлежит нам… Беллатрикс склонила голову набок, с интересом разглядывая ее. — Энди, — протянула она, кривя губы в улыбке. — Ты же у нас разумная, помнишь? Андромеда резко повернула к ней голову, сверкнув глазами. — Скажи, что ты не против. Скажи, что тебя не бесит, когда ты видишь чужие руки... — Разве ты не видела, что произошло до этого? — Белла приподняла бровь, и ее улыбка стала еще шире. — Не будь тупицей. Ей нет дела до Паркинсон. Разве ты не видишь? Она делает это нарочно. Энди сжала зубы. — Специально? — Да, конечно. Беллатрикс лениво прислонилась к стене. — Она танцевала с нами, а потом стала наблюдать за Цисси. Цисси отвернулась, как обычно закрываясь, и Гермиона отреагировала — схватила Паркинсон. Она весь вечер выставляла себя напоказ перед Нарциссой. Соблазняла ее. Пыталась вызвать ревность. Дромеда застыла, не успев договорить. Она моргнула, обдумывая слова сестры, и напряженные линии ее тела смягчились. Беллатрикс ухмыльнулась еще шире. — Мы обе знаем, что она все это время хотела заполучить Нарциссу, и наконец-то она что-то предприняла. Может, это она оторвет Цисси голову от задницы, а то вчерашний вечер прошел не слишком удачно... Повисла тишина, нарушаемая лишь слабыми звуками музыки, доносившимися из бального зала. Наконец Андромеда выдохнула через нос, и напряжение в ее плечах ослабло. Она посмотрела на Беллу и неохотно сдалась. — Возможно, ты права. Старшая довольно ухмыльнулась. — Обычно я права. Энди тяжело дышала, ее челюсть все еще была сжата, но уже не дрожала от сдерживаемой ревности. Беллатрикс оттолкнулась от стены и подошла ближе, понизив голос. — Кроме того. Мы оба знаем, что Гермиона уже выбрала нас. Ты это чувствуешь. По тому, как она с нами. Она наша, Энди. Ничего не изменилось и не изменится. Просто пока это не официально, но, может быть, если у нее получится с Цисси, все наконец станет по-настоящему. Андромеда сглотнула, напрягая горло. Огонь в ее глазах погас, уступив место чему-то более спокойному, но тяжелому. — Тогда почему я все еще чувствую себя такой... собственницей по отношению к ней? Выражение лица Беллатрикс смягчилось — настолько, насколько это вообще возможно для Беллы. Она подняла руку и убрала прядь волос с лица Андромеды. — Потому что ты любишь ее и боишься потерять. Дромеда стиснула зубы и кивнула, после чего лицо Беллатрикс снова озарилось озорной улыбкой. — Знаешь, сегодняшний вечер только доказывает, что она должна быть одной из нас — да ладно тебе, ты же сама должна признать, что она великолепна. Это платье, ее волосы, то, как она танцевала с нами на глазах у Нарциссы. Слизеринская манипуляция во всей красе. Она училась у лучших. Андромеда долго смотрела на нее, а потом рассмеялась, и напряжение наконец полностью покинуло ее. — Это... абсолютно точно. Похоже, мы на нее повлияли, да? Беллатрикс рассмеялась. — Полагаю, так и есть, судя по тому, что я видела в последнее время, ты на нее запала... Хотя, думаю, в ней с самого начала было что-то от Слизерина. Андромеда усмехнулась, и они оба на мгновение погрузились в веселье, но потом она тихо вздохнула и оглянулась на светящиеся окна бального зала. — Мне нужно вернуться, — сказала она уже более спокойным голосом. — Пока никто не заметил, что нас нет. Беллатрикс пожала плечами, отступила на шаг и с беспечным видом заложила руки за спину. — Ну, беги. Вежливо улыбайся, лавируй между людьми, делай вид, что не пялишься на Гермиону, пуская слюни, как голодный зверь. Андромеда закатила глаза и бросила на Беллатрикс вопросительный взгляд, но старшая сестра лишь склонила голову набок и широко улыбнулась. — А ты? — Я задержусь еще ненадолго, — сказала Белла, переводя взгляд на темные сады, заснеженные живые изгороди и бескрайние лужайки. — Я не так хорошо умею вести себя в толпе, как ты. Никогда не умела. Я вернусь позже или, может, пораньше лягу спать. Андромеда замешкалась, затем кивнула в знак согласия, собралась с духом и направилась обратно к дверям, за которыми слышалась музыка и болтовня. Беллатрикс осталась на месте, окутанная прохладным воздухом. Ее ухмылка померкла, и она снова прислонилась к стене, наслаждаясь тишиной. — Как только Андромеда вошла в зал, ее окутали тепло и шум, резко контрастировавшие с холодным воздухом снаружи. Она натянуто улыбнулась, скользнула обратно в толпу гостей и стала искать глазами младшую сестру и Гермиону. Магия обрушилась на нее так внезапно, что она пошатнулась и схватилась за ближайший стул, чтобы не упасть. Энергия заструилась по ее телу, словно в груди зазвучала струна. Ее губы приоткрылись, она мгновенно осознала, что происходит. Она не знала, откуда это знание, но оно было абсолютным. Гермиона приняла ставку и теперь была обручена с Домом, со всеми ними. Ее сердце забилось чаще, и она обернулась, почти лихорадочно оглядывая зал. Мимо проплывали гости в элегантных мантиях, союзники и враги, играющие свои роли, но ни Гермионы, ни Нарциссы нигде не было видно. Андромеда замерла, осознав, где они находятся и почему. Ревность горячей волной прокатилась по ее венам. Была только одна причина, по которой Гермиона согласилась принять участие в ритуале. В эту ночь, когда их не было рядом. Гермиона заставила Нарциссу сдаться, и теперь она отдавала себя Нарциссе. Андромеда так ясно представляла себе это: руки Нарциссы на Гермионе, губы Нарциссы, тело Нарциссы, прижимающее Гермиону к матрасу, пальцы и язык Нарциссы внутри нее. Нарцисса делает все, что она хотела сделать, овладевает ею так, как Андромеда мечтала сделать уже целую вечность. Часть ее хотела ворваться в поместье, схватить Гермиону и заявить о своих правах первым единственным возможным способом. Она поцеловала Гермиону первой, она подозревала, что юная ведьма была влюблена в нее, и это должно было принадлежать ей. Ее пальцы сжались в кулаки, но затем она выдохнула, и напряжение спало. Нет. Этого они и ждали. На самом деле она всегда этого хотела. Гермиона выбрала их — себя, Беллатрикс, а теперь и Нарциссу. Все должно было сложиться так, как и было задумано, Гермиона была создана для всех них, а не только для Андромеды. Образ в ее сознании изменился, ревность сменилась предвкушением. Ожидание закончилось. Скоро у нее тоже будет Гермиона. Настанет и ее черед. Не в каком-то далеком, неопределенном будущем, не как нечто недостижимое, не только в мечтах, которые так настойчиво ее преследовали. Андромеда приподняла подбородок, и ее губы дрогнули в улыбке. Она еще раз окинула взглядом комнату, отсчитывая часы до того момента, когда сможет лечь спать и наступит завтра. Она ждала достаточно долго. Наконец-то пришло время забрать их ведьму. — Холодный воздух приятно обжигал щеки Беллатрикс, пока она стояла в тени сада, слушая, как шум бального зала стихает. Она запрокинула голову и выдохнула в ночное небо, ни о чем не думая. И тут ее пронзил этот волшебный импульс, искра чего-то живого, встретившаяся с ее магией. В груди разлилось тепло, и ей показалось, что что-то встало на свои места. Через мгновение ощущение прошло, и связь в ее груди удовлетворенно запульсировала. Гермиона наконец-то согласилась. Белла чувствовала это нутром. Ее губы растянулись в медленной волчьей ухмылке. Было очевидно, что малышка Цисси наконец-то сдалась — и это было чертовски вовремя. Мысль о том, что ее взвинченная сестра наконец-то уступила своим желаниям, заставила Беллатрикс усмехнуться. Это был лишь вопрос времени: Гермиона была такой же упрямой, как и умной, если не больше, и у Нарциссы не было ни единого шанса. Она с ухмылкой вспомнила прошлую ночь: она не знала, засчитывается ли это, но если да, то она только что выиграла пари с Андромедой. К сожалению, они не договорились о сумме, но, возможно, ей все равно удастся что-нибудь выторговать у Андромеды. Беллатрикс вытянула руки, разминая пальцы, словно могла схватить саму магию. В ее груди разливалось гудение завета, более удовлетворенное и спокойное, чем когда-либо. Гермиона согласилась стать их настоящей, постоянной парой. Она собиралась выйти за них. Она с легкостью переключилась на мысли о Гермионе и о том, что будет дальше. Белла прикусила нижнюю губу, чувствуя, как внизу живота разливается жар, а образы в ее голове становятся все более смелыми, темными, восхитительными и порочными. Наконец-то, наконец-то она сможет сделать с этой ведьмой все, что захочет. Свести с нее все самообладание поцелуями, ощутить этот огонь, сломить ее сопротивление, пока все это великолепие не растает в руках Беллатрикс, под ее губами и ладонями. Ей было интересно, как будет звучать голос Гермионы, что она будет чувствовать, будет ли это все то, что старшая себе представляла, и даже больше. Эта мысль полностью завладела ее вниманием, и она едва замечала, как сильно бьется ее сердце и учащается дыхание. Она прижала язык к внутренней стороне щеки, ухмыляясь то ли ничему, то ли всему. Предвкушение пульсировало в ее венах, заставляя ее расхаживать по комнате, кричать, обыскивать поместье в поисках Гермионы. Чтобы забрать ее прямо сейчас. Беллатрикс настолько погрузилась в свои мысли, полузакрыв глаза и закусив нижнюю губу, что не услышала тихий хруст снега слева от себя. — Петрификус Тоталус. Ее тело напряглось, руки застыли по швам, а шея повернулась вперед. Палочка была в кобуре на бедре, но она не могла до нее дотянуться, даже пошевелиться не могла. Она пыталась выругаться, закричать, призвать на помощь всю свою ярость, но ничего не выходило. Она была парализована. Ее тело обмякло, и она едва удержалась на ногах, схватившись за стену. Внезапное, унизительное и тягостное осознание обрушилось на нее: ее застали врасплох, и теперь она поплатится за свою ошибку. Беллатрикс выкрикнула контрзаклинание, чтобы разорвать ментальную связь с телом, в надежде, что каким-то образом ей удастся сделать это без слов и волшебной палочки, но заклинание, которое ее поразило, было мощным — не детской забавой. Ей удалось ослабить его настолько, чтобы пошевелить пальцами, но не более того, прежде чем ее настигло следующее проклятие. — Инкарцеро! Веревки обвивали ее тело, безжалостно стягивая его. Грубая ткань терлась о ее одежду и кожу, впиваясь в тело с каждым ее прерывистым вздохом. Даже если бы ей удалось высвободить руки и ноги, она бы не смогла сбежать. Перед ней возникла фигура в капюшоне, и она ничуть не удивилась, увидев Антонина Долохова. Его темные глаза сверкали от радости, а губы кривились в жестокой усмешке. Он наклонился к ней, обдавая ее лицо горячим зловонным дыханием. Прежде чем она успела запаниковать и подать сигнал ковенанту, чтобы предупредить своих сестер о том, что что-то не так, Долохов пробормотал что-то гортанное и незнакомое. От его латыни заклинание вырвалось из палочки с шипением, и волна тошнотворно-оранжевой магии окутала ее, словно вторая кожа. В тот момент, когда он коснулся ее, она почувствовала, что связь оборвалась. Пустота, тишина, как будто воздух застыл и она оказалась в ловушке. Ее магия взбунтовалась, первобытный страх и кипящий гнев наконец пробудили договор, но связь оборвалась, словно ее задушил нерушимый пузырь. Это был какой-то магический стазис, но ничего подобного она раньше не видела. Долохов не стал наслаждаться своей победой или произносить пафосную речь — он был гораздо умнее и, к сожалению, расчетливее. Он послал на Беллатрикс чары, ослабляющие тело, а затем с легкостью подхватил ее и потащил в темноте к выходу из больницы. Поместье осталось позади, озаренное музыкой, смехом и светом. Никто внутри не слышал и не чувствовал ее из-за этого проклятого пузыря, который разрывал связь с семьей. Даже магия поместья, пропитанная десятилетиями защитных чар и оберегов, казалось, не могла распознать ее или дотянуться до нее из-за того, что наложил на нее Долохов. Когда они проходили мимо, стены расступались, словно вода. Многие из обычных стен опускались на ночь, чтобы гости могли свободно входить и выходить, не получая каждый раз разрешение. Никто не узнает, что она ушла. Долохов развернулся на каблуках, Беллатрикс последовала за ним, и они исчезли с треском. — Они оказались в каменном зале. Воздух был холодным и сырым, пахло плесенью и чем-то металлическим. Пахло кровью. И что еще хуже — воздух был пропитан темной магией, окутывавшей все вокруг плотным покровом, подобного которому она не ощущала уже много лет. Кто-то здесь страдал. Кто-то здесь умер — в этом Беллатрикс не сомневалась. Ей оставалось только надеяться и бороться, чтобы она не стала следующей. Долохов бесцеремонно швырнул ее на пол, и веревки впились ей в руки, когда она упала на неровную поверхность. На мгновение она замерла. Окаменение наконец прошло, но ее по-прежнему окружала оранжевая магия, а веревки все еще резали кожу. Как бы ей ни хотелось сопротивляться, она понимала, что это бесполезно. Она ограничилась тем, что уставилась на Долохова, насколько это было возможно, учитывая, что волосы лезли ей в лицо. Он бросил на нее короткий взгляд и вернулся к своим приготовлениям, а Белла снова окинула взглядом помещение, на этот раз более критическим. Комната явно предназначалась для проведения ритуалов: на полу были начерчены линии, пентаграммы и круги, нарисованные костной пылью и заколдованные, чтобы не стирались. В углу стоял стол, на котором лежали миски с ингредиентами для зелий, кубки с бурлящими жидкостями и что-то похожее на большую змеиную шкуру. На видном месте стоял большой кувшин, в котором она разглядела с полдюжины селезёнок, таких же, как те, что она видела в Варне. Рядом со столом находился алтарь, от которого исходило большинство магических эманаций. Ничто из этого не внушало оптимизма. Голос Долохова прервал поток ее мыслей. — Ты знаешь, что я с тобой сделаю, Беллатрикс? Она вздернула подбородок, выдавив из себя ухмылку. — Нет, но готова поспорить на содержимое своего сейфа в Гринготтсе, что ты сейчас мне скажешь. Он взмахнул палочкой, и легкое режущее проклятие задело ее щеку, по подбородку потекла горячая кровь. Она закатила глаза — это была попытка запугать ее, она прекрасно это понимала и не собиралась реагировать. По сравнению с ней Антонин Долохов был почти дилетантом. Возможно, она и испытывала страх, но не собиралась показывать ему это. Долохов презрительно усмехнулся. — Какая же ты, черт возьми, наглая. У тебя никогда не было хороших манер, но, по крайней мере, ты умела себя вести. А теперь ты якшаешься с этой мразью, пресмыкаешься перед своей грязнокровкой, как подхалимка. Орден Блэков окончательно спятил. Один из величайших древних Домов опустился до такого. Он присел рядом с ней на корточки, его глаза сверкали. — Но я исправлю тебя. Темный Лорд был прав — договоры — это яд. Они развращают разум и заставляют отвернуться от того, что правильно. Но ненадолго… Ее сердце предательски громко стукнуло. Она замаскировала это смехом. — Ты всегда был немного не в себе, Антонин. Что случилось, чувствуешь себя совсем одним, когда все твои друзья в Азкабане? Грустишь, что я не пригласила тебя на свидание? Палочка прижалась к ее горлу. — Осторожнее. Тебе понадобится голос, когда все закончится. Он встал и подошел к алтарю, приступая к работе. Беллатрикс извивалась, пытаясь освободиться от веревок, но они не поддавались. Оранжевая магия пульсировала вокруг нее, как всегда мощная и не ослабевающая. Она мало что могла сделать. Долохов работал быстро. Он наклонил большую банку, жидкость плеснулась, и одна из селезенок выпала в неглубокое блюдо. На блестящей серебряной поверхности орган выглядел непристойно — бледный, с прожилками. Долохов пробормотал заклинание и аккуратно разрезал его на четыре части, которые извивались, словно живые. Это было просто отвратительно, и она с трудом сдерживала рвотный позыв. Он достал нож, длинный и изогнутый, с тускло светящимся красным лезвием — какое-то ритуальное оружие, возможно, принадлежавшее его семье. Он осмотрел его, протерев о лежащую рядом ткань, и Беллатрикс заметила, что на ней остались темно-красно-коричневые пятна. Старая кровь. Долохов подошел к ней, опустился на колени и схватил ее за подбородок, заставив поднять голову и посмотреть на него. — Мне нужна твоя кровь, — прошептал он. Она плюнула ему в лицо, и кровь, уже скопившаяся у нее во рту из-за режущего заклинания, брызнула ему на щеку, покрыв ее мелкими красными каплями. Он улыбнулся, словно ожидал чего-то подобного, и приставил лезвие к ее руке. Порез был быстрым, а боль — острой, словно огненная линия на коже. Порез был глубоким. Кровь текла быстро, гораздо быстрее, чем должна была, и она поняла, что он, должно быть, наложил на рану заклятие, чтобы она не заживала и продолжала кровоточить. Он подставил кубок под ее руку, осторожно собирая каждую каплю. Беллатрикс смотрела на происходящее с отвращением, чувствуя, как в груди нарастает тревога. Она начала понимать, что, что бы он ни задумал, она, возможно, не сможет это остановить. Металлический запах свежей крови наполнил комнату, проник в ее легкие. Наполнив кубок, он вернулся к алтарю и осторожно вылил ее кровь на содержимое серебряного блюда. Долохов начал нараспев читать заклинание, и его голос зловеще эхом разнесся по залу. Рисунки на полу замигали, а затем засияли. Белла пошевелилась, пытаясь разглядеть линии, но руны никогда не были ее сильной стороной, и она была уверена, что некоторых из них не было ни в одном учебнике по Хогвартсу, ни в одном из множества темных текстов, которые она прочла с тех пор. Она ненавидела себя за то, что не узнавала их. Знание — сила, а в такие моменты незнание может быть опасным. Как она могла надеяться остановить Долохова, если даже не понимала, что он пытается сделать? Смесь в котле начала кипеть, выпуская густой едкий дым, который клубился по всей комнате. Запах был просто ужасный, и Беллатрикс снова почувствовала, что ее вот-вот стошнит. Руки и ноги у нее были холодными и влажными, щеки горели, а в груди нарастала дрожь. Магия в комнате была какой-то не такой — она чувствовала себя не так. Должно было произойти что-то очень плохое. Смесь превратилась в нечто вроде пасты, и Долохов зачерпнул немного пальцами, размазал по лбу Беллатрикс и потащил ее в центр комнаты. Там, где паста касалась кожи, она горела, и Беллатрикс стиснула зубы, плотно сжав губы, чтобы не чувствовать вкус стекающей по лицу жидкости. Песнь зазвучала громче, Долохов повторял ее все быстрее и быстрее. Магия закружилась в комнате, откуда ни возьмись подул ветер, и свечи погасли. И тут она почувствовала боль. Как будто что-то тянуло ее за грудь, пытаясь вырвать из нее часть души. Магия была темной и тошнотворной, чуждой и неправильной, и она боролась с ней изо всех сил. Она поняла, что происходит. Магия стремилась разорвать связь с ее Домом, семьей, с Гермионой. Он пытался уничтожить его, вырвать из нее, перерезать нить, соединявшую магию ковенанта с ее собственной, чтобы освободить ее. Она помнила, как Темный Лорд говорил именно об этом, и, несмотря на себя, надеялась, что он не шутит. Она всегда в какой-то степени злилась на ковенант из-за всего, через что ей пришлось пройти из-за него: ее бросало из стороны в сторону, разум отравлялся безумием предков. Даже в последнее время, когда она смирилась с его влиянием, у нее все еще оставались сомнения: она задавалась вопросом, сколько свободы он отнимает у нее и, самое главное, у Гермионы. Будет ли ее ведьма любить ее по-прежнему, если не будет влияния договора? Она всегда задавалась этим вопросом, и теперь ей предстояло это выяснить. Она просто никогда не думала, что это будет так. Она больше не хотела этого, но было слишком поздно. Ее охватила паника. Она забилась в путах, напрягая каждый мускул, пытаясь выбраться из центра узора, надеясь, что это каким-то образом нарушит ритуал. Она не могла проиграть, не могла потерять их — своих сестер, Гермиону, свою семью.   Она пережила Азкабан, войну, самого Волан-де-Морта, но это было что-то другое. Это была ее связь с единственными людьми, которые по-настоящему видели ее, хотели ее, любили ее. Без этого она снова стала бы никем, но на этот раз она полностью осознавала это. Она бы этого не пережила. — Чувствуешь? — злорадно прозвучал голос Долохова. — Скоро ты будешь свободна. Ты будешь одна. Одна. На какое-то ужасное мгновение ее охватили кошмары: камера в Азкабане, холод, бесконечная тьма, мучительное отсутствие человеческого прикосновения, любви. Она пыталась вспомнить, как Нарцисса обнимала ее, как смеялась Андромеда, как было тепло с Гермионой. Ее улыбка, ее смех, блеск в ее глазах, когда Беллатрикс ее дразнила, этот огонь, когда они спорили. Ее любовь. Потерять это... Нет. Она заставила себя успокоиться и попыталась подумать. Может быть, даже если она не может бороться с этим физически, она может сделать это мысленно или с помощью магии. Она не позволит этому сломить себя, не после всего, через что ей пришлось пройти. Поэтому она сосредоточилась на этой нити, которая стала еще более осязаемой, чем когда-либо, по мере того как ее разъедала темная магия. Она попыталась направить в нее свою магию, чтобы защитить ее. Она подумала о Гермионе. О поддержке сестер. О любви ко всем ним и о новом понимании семьи, которое они создавали вместе, о своих надеждах на будущее. Она собрала все эти мысли воедино и вцепилась в них изо всех сил, представляя, что творит свой патронус, но желая, чтобы вся эта светлая магия, которую она могла собрать, проникла в нее и защитила. Боль усилилась, стала разрывающей, и она едва не вскрикнула от мучений. Это было не хуже, чем Круциатус, но боль была другой, более глубокой и навязчивой, более мучительной. Долохов обошел ее, нанеся еще немного пасты на запястья, покрыв ею Черный гребень, а затем на грудь, рядом с сердцем. С каждым прикосновением боль усиливалась, и она уже не знала, сколько еще сможет продержаться. Беллатрикс закрыла глаза, с трудом выговаривая слова сквозь боль. — Ты об этом пожалеешь, Антонин. Что бы со мной ни случилось, моя семья тебя уничтожит за это. Он не обратил на нее внимания и вылил остатки смеси в центр круга. Линии засияли еще ярче, и вся комната слегка задрожала, словно сам камень пытался отпрянуть. Беллатрикс стиснула зубы и собралась с силами, не желая сдаваться, не желая поддаваться магии, которая тянула ее вниз. Она не собиралась сдаваться без боя, и еще никто не мог ее победить. Он не станет первым, кто это сделает, если она сама этого не допустит. Она дернулась, пытаясь освободиться от пут, когда боль в груди усилилась и стала не просто тянущей, а режущей, разрывающей ее изнутри. Крик застрял у нее в горле, и она попыталась сдержать его, прикусив губу до крови. Она не хотела доставлять ему такое удовольствие, но ничего не могла с собой поделать, и из ее груди вырвался сдавленный звук, больше похожий на вой, чем на крик. Он запел громче, и слова превратились во что-то другое. Она попыталась сосредоточиться, вспомнить слова, но все расплывалось перед глазами. Она хотела, чтобы ее магия остановила это, спасла ее, сделала что-нибудь. А потом разрывающая боль утихла, и ее тело расслабилось... но нить тоже исчезла. Не было ощущения, что ее связь с ковенантом разорвалась, скорее казалось, что ее никогда и не было. В груди образовалась пустота, а магия зияла, как открытая рана. Внезапное исчезновение было хуже, чем боль. Она чувствовала себя опустошенной и потерянной. Мерзкая оранжевая магия рассеялась во время ритуала, и она попыталась обратиться к своим сестрам — позвать их, как делала инстинктивно, когда ее пытал Волан-де-Морт, — но ничего не вышло. Пустота поглотила ее, и она обмякла, перестав сопротивляться путам. Впервые после Азкабана Беллатрикс Блэк почувствовала себя по-настоящему одинокой. Долохов отшатнулся, тяжело дыша, по его лбу струился пот. Он бросил нож на алтарь и торжествующе посмотрел на нее. — Готово, — прошептал он. — Ты свободна от них, от этой грязной магии. Она больше никогда не будет влиять на тебя! Она лежала на боку, уставившись в каменный пол, и осознание происходящего накатывало на нее волнами. Такой ли она была раньше? Только эта... тишина, пустота? Ее воспоминания о тех годах, когда она была молода — до того, как ее признал Ковенант, — в лучшем случае были размытыми. Она не помнила, какой была до того, как ее заразила ненависть семьи. А потом ее родители умерли, и она так долго провела в Азкабане, не испытывая ничего, кроме печали. Безрассудное вмешательство Сириуса в семейную магию едва не довело ее до отчаяния, но в конце концов признание Гермионы помогло ей стать той, кем она является сейчас. Была ли она порочной и жестокой в детстве, до заключения договора? Стала бы она убивать и пытать, если бы не безумие ее отца и Вальбурги? Стала ли она мягче за эти годы под влиянием Сириуса и Гермионы? Или же она сама выбрала свет в редкие моменты просветления? Если ковенант превратил ее в острый клинок, а потом затупил ее края, то кем она стала без него? Станет ли она снова жесткой или внутри нее действительно что-то изменилось? Кем она была? Вопросы крутились у нее в голове, пока не пришло более холодное осознание. Долохов наблюдал за ней, убежденный, что его ритуал лишил ее всего, что сдерживало ее. Он считал, что теперь она принадлежит ему, что она свободна от всех уз и ее можно лепить из нее что угодно. И если она хотела выжить и вырваться из-под его контроля, ей нужно было, чтобы он продолжал верить в это. Пришло время снова надеть маску безумия, сыграть роль, которая спасала ее все эти годы, даже если сама мысль об этом вызывала у нее отвращение. Она медленно подняла голову, темные волосы рассыпались по лицу, глаза сверкнули притворной злобой. Она растянула губы в улыбке, совсем как в былые времена. Затем рассмеялась в ответ на его ухмылку. — Знаешь... Я чувствую себя... чистой. Непорочной. Никаких сестер-предательниц крови, никаких грязных полукровок, пытающихся меня запятнать. Она рассмеялась, позволив яду, который она испытывала к Долохову, выплеснуться в лучшую актерскую игру в своей жизни. — Грязнокровки, — выплюнула она, ощущая горечь лжи, но заставляя себя смаковать ее, как будто это правда. — Как же я скучала по мысли о том, чтобы разорвать их на части. Долохов улыбнулся, явно довольный тем, что она купилась на его уловку. Он откинулся на пятки, расслабив плечи, — он думал, что победил. Этот самодовольный блеск в его глазах напомнил ей Темного Лорда, и это было бы почти забавно, если бы не тот факт, что она лежала связанная на полу. Он расхаживал перед ней, и в его голосе слышалось предвкушение. — Мир ослабел — Министерство погрязло в мягкотелости, спотыкается на каждом шагу, а те, кто у власти, слишком ничтожны, чтобы по-настоящему взять ситуацию под контроль. Но еще остались истинно верующие, чистые семьи, которые не пошли ко дну... Мир, о котором мы мечтали, все еще достижим! Беллатрикс склонила голову набок и мрачно улыбнулась. Она не перебивала его, надеясь, что он выскажет все свои планы и, возможно, отвлечется. Чем больше он говорил, чем больше погружался в свои бредовые фантазии, тем менее внимательно следил за ней. Он продолжил, понизив голос и заговорщически понизив его, как будто она снова стала его напарницей. — Они забыли, что такое страх, и это станет нашим подарком для них. А ты, Белла, снова будешь рядом со мной, не так ли? Самая свирепая и преданная из всех, кто был у Темного Лорда, ты вернешься в мир такой, какой и должна была быть. Ее ногти впились в ладони. Она снова хихикнула, и в ее смехе промелькнуло безумие, которого он ожидал. — Конечно. Кто еще должен возглавить новый мир, как не Его самые верные слуги? Мы с тобой никогда не отрекались от Него, ни тогда, ни сейчас. Долохов гордо распрямил плечи, словно ее слова подтвердили его представление о своей судьбе. Он не заметил ни расчетливого взгляда, ни того, как ее глаза скользнули по ритуальному кругу и разбросанным инструментам, как они перебегали с одного предмета на другой в поисках чего-то, что можно было бы использовать, — и своей волшебной палочки. Она слушала его монолог: о том, как он хочет, чтобы она наладила связи с чистокровными, о его стремлении возродить не только террор, но и символы старого порядка, о его убеждении, что нужно полностью искоренить ковенанты. Но все это время ее мысли были заняты другим. Веревки на ее запястьях были тугими, но сами по себе они не были магическими. Если бы она могла перенести вес тела, напрячься как следует, то, возможно, смогла бы содрать их о пол и ослабить настолько, чтобы снова почувствовать свои руки. Она бы попробовала разрезать веревки без помощи волшебной палочки, если бы не риск случайно отрезать себе пальцы, чего она не хотела. Она обмякла, притворяясь уставшей и расслабленной, и скрывала едва заметные изменения, которые вносила в свое тело. Долохов все еще говорил, разглагольствовал о чистоте крови, о мести, о том, что наследие ее сестер, ставших предателями, было растрачено впустую. Время шло — она понятия не имела, который час и сколько времени прошло с тех пор, как Долохов забрал ее из поместья. Ритуал мог длиться как несколько минут, так и несколько часов — таково было влияние магии на сознание. Она не знала, придут ли ее сестры и Гермиона, чтобы спасти ее, и знают ли они вообще, что она пропала. Руки у нее ныли, плечи болели от напряжения, но она не переставала работать над веревками. Каждый сантиметр, на который они поддавались, был победой. Долохов лишь раз остановился, чтобы отхлебнуть из фляжки, судя по всему, огневиски, и довольно причмокнул. — Новая эра, — сказал он, указывая на узкое грязное окно, за которым только начинало светать. — Это начало первого дня на нашем пути к победе, к власти. Беллатрикс повторила его жест. Горизонт уже окрасился в нежно-серый цвет, первые лучи света прорезали тьму. Приближался рассвет. Ее запястья горели от веревок, но она почувствовала, что те ослабли, и на ее губах заиграла улыбка. Он думал, что она принадлежит ему, но, независимо от условий договора, она принадлежала себе. Она была сама себе хозяйкой, и вскоре он ощутил на себе ее гнев. — 22 декабря 1999 года. Блэк-Мэнор Мягкий утренний свет проникал в окна покоев Нарциссы, пробуждая ее от спокойного сна. Какое-то время она просто лежала с закрытыми глазами, слушая ровное дыхание Гермионы рядом с собой. В груди разлилось тепло, которого она не испытывала уже много лет. Она чувствовала себя свободной. Гермиона пошевелилась во сне, ее кудри рассыпались по подушке, губы слегка приоткрылись. Нарцисса не удержалась и наклонилась, чтобы нежно поцеловать ее в лоб. Гермиона тихонечко застонала и еще глубже зарылась под одеяло. — Еще пять минут, — пробормотала она сонным голосом. Нарцисса мягко улыбнулась, провела пальцами по волосам Гермионы и с необычной неохотой встала с кровати. Она накинула шелковый халат и вышла из комнаты, тихо закрыв за собой дверь. Нарцисса молча шла на кухню, наслаждаясь утренней тишиной и покоем в поместье. Она толкнула дверь, почти ожидая увидеть, что их домовой эльф Эльза в одиночестве готовит завтрак. Вместо этого Андромеда стояла у стойки и, тихо напевая, заваривала себе чай. Она обернулась на звук открывающейся двери, окинула взглядом Нарциссу, задержалась на ее лице и слегка расширила глаза. Нарцисса нахмурилась. — Что такое? Андромеда сначала ничего не ответила, только наклонила голову, не сводя глаз с волос, обрамлявших лицо Нарциссы, — с мягких, нежных локонов, которые естественным образом ниспадали на ее щеки и плечи. — Ты… твои волосы, — пробормотала Андромеда с таким удивлением, словно не могла поверить своим глазам. Нарцисса подняла руку, провела пальцами по прядям и ощутила текстуру волос, которую не чувствовала с третьего курса в Хогвартсе. На мгновение она застыла от неожиданности, а затем вздернула подбородок, словно бросая вызов Андромеде, чтобы та продолжила подшучивать над ней. Она была рада переменам, решила она, хоть они и застали ее врасплох. — Тебе идет, — наконец сказала Андромеда, и ее голос прозвучал мягче, чем ожидала Нарцисса. Они устроились друг напротив друга за длинным кухонным столом и молча смотрели друг на друга. Молчание затянулось, пока Нарцисса не нарушила его неуверенным вопросом. — Как тебе это удается? Андромеда приподняла бровь. — Что именно? — Ревность, эти чувства, — призналась Нарцисса, опустив глаза в чашку с чаем. — Я знаю, что ты... ревнуешь Гермиону, но сейчас ты выглядишь такой спокойной. Полагаю, ты прекрасно знаешь, что произошло прошлой ночью. Губы Андромеды тронула кривая улыбка. — Ты забываешь, Цисси. Ты всегда была самой собственницей из нас в детстве. Ты прятала своих кукол, свои книги, свои маленькие сокровища и кричала, если кто-то к ним прикасался, — потому что это были единственные вещи, которых у нас не было. Но я… когда я выросла, я стала еще сильнее цепляться за то, что любила. Потому что я знаю, каково это, когда они исчезают. Нарцисса слегка вздрогнула, поняв невысказанный смысл. Когда-то она была одной из тех, кто исчез из жизни Андромеды, как и Беллатрикс. — Это кажется другим. С Гермионой. Я никогда не думала, что испытываю к ней такие чувства, но теперь, когда я поняла — теперь, когда я признала это, я... — Она запнулась, но слова слетели с ее губ прежде, чем она смогла остановить их. — Я никогда раньше не чувствовала ничего настолько захватывающего. Мерлин, я просто продолжаю думать о прошлой ночи и о том, что я единственная, кто видела ее такой и — Выражение лица Андромеды изменилось: не то чтобы она разозлилась, но на ее лице промелькнуло напряжение, прежде чем она взяла себя в руки. Она отвела взгляд, сделала глоток чая, а когда снова посмотрела на Нарциссу, ее голос звучал нарочито спокойно. — Да, это может быть непросто. Но ты научишься справляться, как и я, и Белла тоже. Мне помогает думать о Гермионе. Сосредоточиться на ней, на той радости, которую она испытывает с тобой или с Беллой. Это не то, что она чувствует со мной, — и я люблю ее настолько, что считаю, что она заслуживает всего этого. Затем на кухню, пошатываясь, вошла полусонная Гермиона. Ее волосы спутались от подушки и ночных событий, а халат опасно сполз с плеча. Она потерла глаза тыльной стороной ладони, что-то пробормотала себе под нос и одарила их обоих нежной улыбкой. Нарцисса и Андромеда замерли. Нарцисса не могла устоять перед ней: ее кожа сияла, а на щеках все еще играл румянец после вчерашней ночи. От того, как халат обтягивал ее ключицы, у Нарциссы пересохло во рту, и она задумалась о том, как выглядит без одежды и как бы ей хотелось снова это увидеть. Для Андромеды она была опасна: красива и слишком соблазнительна. Легкая неуверенность в походке Гермионы, ее приоткрытые губы, затуманенный взгляд — все это пробуждало в Андромеде боль, которую она пыталась — и не могла — подавить. Ей казалось, что их первый раз должен быть нежным и чувственным, а не отчаянным, требовательным и доминирующим, но в последнее время она сомневалась, что сможет сдержаться. Обе сестры уставились на нее. Обе сестры хотели. Но Нарцисса заговорила первой, все еще пребывая в приподнятом настроении после вчерашнего вечера и ослабив бдительность. Она была раскованна, ей хотелось поцеловать Гермиону, и ничто ее не останавливало. Нарцисса быстро и решительно сократила расстояние между ними и обхватила щеку Гермионы ладонью, прежде чем та успела поздороваться. Нарцисса прильнула к ее губам, сначала нежно, а затем с таким пылом, что это удивило их обеих и мгновенно разожгло страсть, вспыхнувшую прошлой ночью. Гермиона приглушенно ахнула, и ее стон перешел в тихий вздох, когда она обвила руками шею Нарциссы. У Гермионы закружилась голова. Нарцисса поцеловала ее так, словно всех их поцелуев было недостаточно и никогда не будет достаточно. Она больше не стеснялась. Когда Нарцисса отстранилась, губы Гермионы были пухлыми, а грудь неровно вздымалась и опускалась. Она покачнулась, словно в полудреме, и Нарцисса почувствовала торжество. Пока не увидела, что Андромеда наблюдает за ними — точнее, смотрит на Гермиону. Лицо Андромеды было напряженным, глаза потемнели почти так же, как у Беллатрикс, и в следующее мгновение она уже была рядом, обхватила Гермиону за талию и легко подняла на столешницу. Гермиона радостно рассмеялась, но смех оборвался, когда Андромеда поцеловала ее. Этот поцелуй был совсем другим. Андромеда с силой прижала Гермиону к шкафу, ее губы были непреклонны, а язык настойчив. Она крепко держала Гермиону за бедра. Она целовала Гермиону так, словно ждала, что та уступит, как будто не было никаких сомнений в том, уступит она или нет. И Гермиона растаяла. Вот такой ей нравилась Андромеда — ведущей, берущей, подавляющей. Заставляющей ее чувствовать себя желанной и особенной, единственной ведьмой в мире. Она вцепилась в рубашку Андромеды, притягивая ее все ближе и ближе, пока между ними не осталось ни сантиметра. Нарцисса, наблюдавшая за происходящим, почувствовала, как ее желудок скрутило от ревности и возбуждения. Вид того, как Гермиона полностью отдается своей сестре, ранил ее, но в то же время пробудил в ней что-то дикое. Она не могла с этим смириться, но последовала совету Андромеды и сосредоточилась на Гермионе, вместо того чтобы отвести взгляд. Она больше не бегала и не пряталась, и теперь это была их реальность — можно было и привыкнуть. Андромеда оторвалась от губ Гермионы и спустилась ниже, покрывая горячими поцелуями с приоткрытыми губами ее шею, по пути покусывая мочку уха. Гермиона с тихим стоном запрокинула голову, подставляя Андромеде больше кожи, больше доступа, и схватила ее за спину, чтобы притянуть ближе. Андромеда укусила, и не нежно. Ее зубы вонзились в кожу ровно настолько, чтобы Гермиона ахнула, а затем она с силой втянула воздух, выпуская кровь, пока на бледной коже не расцвел яркий синяк. Гермиона выгнулась, превратившись в комок возбуждения от этого неприкрытого собственничества Андромеды. Она любила, когда Андромеда была в таком настроении. Когда Андромеда отстранилась, ее губы были красными, а взгляд по-прежнему темным. Она провела большим пальцем по оставленному ею следу. — Нечестно, что у тебя только метки Цисси, — сказала она, довольно улыбаясь. — Теперь у тебя есть и моя. Гермиона смогла лишь слабо кивнуть. У нее перехватило дыхание, мысли бешено метались. Андромеда бросила взгляд на Нарциссу, потом снова посмотрела на Гермиону. Почти рассеянно она пробормотала: — На самом деле сейчас очередь Беллы. Все застыли. Гермиона моргнула, в ее глазах мелькнуло недоумение. Андромеда и сама на мгновение растерялась — ведь она сказала правду, но Беллатрикс нигде не было видно. Андромеда отступила, наконец отпустив Гермиону, но ее руки все еще лежали на бедрах девушки. — Я не видела ее после вчерашнего вечера в саду, — призналась она, помолчав. Нарцисса покачала головой. — Ну, мы ее тоже не видели после того, как ушли. Гермиона, все еще пытавшаяся отдышаться, нахмурилась. — Она не вернулась на бал? Думаешь, она легла спать и до сих пор спит? Андромеда убрала непослушный локон со лба Гермионы. — В этом нет ничего необычного, и вчера вечером она сказала, что, возможно, не вернется на бал и ляжет спать пораньше. Белла часто спит допоздна. Она еще появится. Вполне правдоподобно, что она просто решила отлежаться, хотя беспокойство, сквозившее в их словах, было очевидным. Все чувствовали, что что-то не так, но никто не мог понять, что именно. Гермиона соскользнула со стола, колени у нее дрожали. Андромеда инстинктивно поддержала ее, положив теплую руку ей на поясницу. Все трое занялись завтраком, но каждый из них внимательно следил за дверью, и с каждой минутой, когда Беллатрикс не появлялась, их беспокойство нарастало. Где же она?