Глава 4. Снег и пламя

Рождество в доме Уилеров всегда было шумным. Майк помнил это с детства: гирлянды, которые папа вешал на крыльцо, рискуя свернуть шею; мамино печенье с корицей, от которого пахло на весь дом; Холли, которая просыпалась в пять утра и бежала будить всех, потому что «Санта пришёл». В этом году было то же самое — только к привычному шуму добавилось кое-что новое. Уилл. Он пришёл в сочельник, с коробкой домашнего печенья от Джойс и рисунком для Майка — тот самый портрет их партии, только перерисованный заново, более зрелый, более детальный. Майк повесил его над кроватью, рядом со старым, и долго стоял, глядя на них обоих. — Старый лучше, — сказал Уилл, стоя за его спиной. — Нет, — ответил Майк. — Новый. Потому что ты нарисовал его, когда уже знал. — Знал что? Майк обернулся. Взял Уилла за руку — просто так, потому что мог теперь. — Что я твой. Уилл покраснел и уткнулся носом ему в плечо. Майк обнял его, чувствуя, как бьётся сердце Уилла — быстро, как у птицы. «Моё», — подумал он. — «Всё моё». *** Каникулы тянулись медленно и сладко, как тянучка, которую жуёшь и не можешь проглотить. Они виделись почти каждый день. То у Майка, то у Уилла, то в парке, где дорожки были расчищены, а воздух пах морозом и соснами. Майк водил Уилла за руку — открыто, не прячась. Никто не смотрел косо — или Майк просто не замечал. Ему было всё равно. Они целовались на заднем крыльце дома Уилеров, когда Джойс уходила в магазин. Целовались в подвале Майка, среди старых карт и фигурок, пока наверху гремела посудой мама. Целовались в парке, заслоняясь от ветра, и губы Уилла пахли мятной помадой. Майк не мог насытиться. Каждый раз, когда он трогал Уилла — за плечо, за талию, за затылок, — он чувствовал электричество. Как будто под кожей Уилла текла не кровь, а жидкий свет, и Майк хотел пить этот свет до дна, до последней капли. Но Уилл был робким. Когда Майк заходил слишком далеко — когда его рука скользила под футболку, когда губы спускались ниже шеи, — Уилл мягко останавливал его. — Не здесь, — шептал он. — Не сейчас. Майк кивал. Улыбался. Ждал. Он умел ждать. *** Это случилось в последнюю неделю каникул. Джойс уехала на ночную смену — она работала в торговом центре, на кассах, и перед праздниками её поставили на двойные смены. Уилл остался один. Майк пришёл к восьми вечера, с рюкзаком, в котором лежали две банки колы и старый плейлист на телефоне. Они сидели на кровати Уилла, пили колу и смотрели какой-то старый фильм — «Индиану Джонса», кажется. Майк не помнил ни одной сцены. Он смотрел на профиль Уилла, на то, как свет от экрана падает на его лицо, на длинные ресницы, на губы, которые шевелились, когда Уилл повторял реплики героев. — Ты смотришь на меня, — сказал Уилл, не отрывая глаз от экрана. — Да, — ответил Майк. — Почему? — Потому что ты красивее Индианы Джонса. Уилл фыркнул и толкнул его локтем. Майк поймал его руку и не отпустил. Фильм закончился. Начались титры. В комнате стало темнее — только экран телефона отбрасывал бледный свет на потолок. — Уилл, — сказал Майк. Голос его был тихим, почти шёпотом. — Мм? — Можно я тебя поцелую? Уилл повернулся к нему. В его глазах танцевали отсветы экрана. — Ты всегда можешь, — сказал он. Майк поцеловал его. Медленно, изучающе, как будто пробовал на вкус впервые. Губы Уилла были мягкими и тёплыми, пахли колой и чем-то сладким — может быть, тем печеньем, которое они ели днём. Поцелуй углубился. Рука Майка скользнула на талию Уилла, под тонкую футболку. Кожа под пальцами была горячей, и Уилл выдохнул ему в рот — тихо, почти неслышно. — Майк, — прошептал он. — Не бойся, — ответил Майк. Он медленно, очень медленно, провёл рукой вверх — по животу, по рёбрам, по груди. Уилл дрожал — мелкой дрожью, не от холода. Его дыхание сбилось. Майк отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. — Можно? — спросил он. Уилл прикусил губу. Покраснел до самых ушей. Но кивнул. *** Это было неловко, как и бывает в первый раз. Руки Майка были увереннее, чем он сам ожидал — как будто его тело знало, что делать, даже когда голос внутри колебался. Сны. Ночные видения, в которых Уилл стонал под ним, изгибался, шептал его имя — они сделали своё дело. Майк знал, куда нажать, где погладить, когда ускориться. Уилл же был растерянным. Он не знал, куда деть руки — то вцеплялся в простыни, то хватался за плечи Майка, то замирал, не зная, правильно ли делает. — Тише, — шептал Майк, целуя его в висок, в щёку, в уголок губ. — Всё хорошо. Их движения были синхронными — сначала неловко, потом всё более плавно, как будто они делали это сотни раз. В комнате было слышно только дыхание, прерывистое и влажное, и тихий скрип кровати. Уилл кончил первым — с тихим, сдавленным всхлипом, вцепившись пальцами в предплечье Майка так сильно, что наутро там останутся синяки. Его лицо было одновременно испуганным и счастливым, глаза — влажными, губы — приоткрытыми. Майк смотрел на него и чувствовал, как внутри всё сжимается от нежности и желания — такого острого, что у него темнело в глазах. Он кончил через несколько секунд, выдохнув имя Уилла прямо ему в шею. Они лежали в темноте, переплетённые, липкие и счастливые. — Это было… — начал Уилл и замолчал, не найдя слов. — Да, — сказал Майк. — Было. Он поцеловал его в макушку и притянул ближе, чувствуя, как сердце Уилла постепенно замедляется, приходя в норму. Он хотел большего. Желание пульсировало где-то глубоко, внизу живота, неутолённое, жадное. Майк хотел перевернуть Уилла на живот, войти в него, услышать, как он кричит — от боли, от удовольствия, не важно. Он хотел оставить на нём метки. Сделать так, чтобы никто, никто не мог даже посмотреть на Уилла, не вспомнив, что тот принадлежит другому. — Майк, — голос Уилла был сонным, мягким. — Я, наверное… я ещё не готов. К большему. Майк замер. Внутри что-то дёрнулось — разочарование, почти гнев, мгновенно взятый под контроль. — Всё нормально, — сказал он, и его голос звучал ровно, спокойно. — Не торопись. У нас есть время. Уилл улыбнулся — доверчиво, благодарно — и закрыл глаза. Майк лежал рядом, глядя в потолок, и слушал, как дыхание Уилла становится ровным, глубоким. Сон пришёл к нему быстро — Уилл всегда хорошо спал после того, как его трогали. Майк не спал. Он лежал и смотрел на профиль Уилла в темноте. На изгиб шеи. На ключицу, выглядывающую из-под сбившейся футболки. На губы, приоткрытые во сне. «Ещё не готов», — повторил он про себя, и эти слова жгли. Он прождал ещё час. Потом осторожно высвободился из объятий Уилла, оделся и написал записку: «Мне нужно домой. Позвони завтра». Он поцеловал Уилла в лоб — тот не проснулся — и вышел на холодную улицу. *** Домой Майк вернулся в половине первого. Родители спали. Холли спала. Дом был тихим, как склеп. Майк поднялся к себе в комнату, закрыл дверь на замок и прислонился спиной к стене. В груди горело. Не то, что он чувствовал с Уиллом — тёплое, сладкое, почти нежное. Нет. Другое. Чёрное. Голодное. Он подошёл к кровати и сел на край. Не раздеваясь. Всё ещё чувствуя на коже запах Уилла — дешёвый шампунь, краски, что-то родное, от чего сводило скулы. Майк закрыл глаза. И представил. *** В его фантазии всё было иначе. Не в комнате Уилла, с мягкими простынями и рисунками на стенах. В его комнате. Тёмной, пахнущей потом и металлом. И Уилл был не нежным и робким — он был покорным. Майк видел это так ярко, как будто смотрел фильм: Уилл стоит на коленях на его кровати, дрожащий, с мокрым лицом. Его футболка задрана, штаны спущены. Он смотрит на Майка снизу вверх — со страхом. С доверием. С любовью. — Ты хотел этого, — говорит Майк в своей голове, и голос его звучит грубо, почти жестоко. — Ты сказал «нет», но ты хотел. Я знаю. Он представляет, как входит в Уилла — без подготовки, без нежности. Просто берёт то, что принадлежит ему по праву. Уилл вскрикивает — от боли, от неожиданности — и его пальцы вцепляются в простыни. — Ты мой, — рычит Майк в своей фантазии, вбиваясь в него снова и снова. — Скажи это. — Твой, — шепчет Уилл, задыхаясь от слёз. — Только твой. В фантазии Майк не останавливается. Он грубый, быстрый, почти злой. Он хочет сломать Уилла. Не физически — сломать ту часть его, которая ещё смеет говорить «не сейчас». Уилл плачет. Плачет по-настоящему — слёзы текут по щекам, смешиваясь со слюной, потому что Майк зажимает ему рот рукой, чтобы никто не услышал. — Тихо, — шепчет он. — Ты же не хочешь, чтобы мама узнала, какая ты шлюха? Уилл мотает головой, всхлипывая, и его тело содрогается от каждого толчка. Майк кончает внутри него — и даже в фантазии это ощущается как победа. Как клеймо. Как доказательство того, что Уилл никогда, никогда не сможет быть ничьим, кроме него. Он смотрит на Уилла — опустошённого, дрожащего, мокрого от слёз и пота — и чувствует удовлетворение. Глубокое, полное, почти священное. *** В реальности Майк сидел на кровати, закусив губу так сильно, что почувствовал вкус крови. Он расстегнул джинсы. И закрыл глаза. Движения были быстрыми, грубыми — такими же, как в фантазии. Он не представлял ничего нежного. Не представлял улыбок и поцелуев. Он представлял Уилла — плачущего, умоляющего, сломленного. И это было прекрасно. Майк кончил с тихим, почти звериным рыком, вцепившись свободной рукой в простыню. Некоторое время он просто сидел, тяжело дыша, глядя в пустоту перед собой. Потом встал, стянул с себя грязную одежду, бросил её в корзину. Сходил в ванную, вымыл руки — тщательно, методично, как будто смывал невидимые следы. Вернулся в комнату. Лёг в кровать. Улыбался. Он был счастлив. По-настоящему, глубоко счастлив — как человек, который только что получил то, чего хотел всю жизнь. Да, не в реальности. Но реальность была просто вопросом времени. Уилл сказал «не сейчас». Не «никогда». А Майк умел ждать. Он повернулся на бок, прижал подушку к груди — она пахла не Уиллом, но он закрыл глаза и представил, что пахнет. Представил, что Уилл рядом. Что Уилл спит в его объятиях, и завтра утром они проснутся вместе, и Майк поцелует его, и Уилл улыбнётся. В этой картине не было боли. Не было слёз. Не было страха. Было только тепло. Только любовь. Только они двое. Майк заснул с этой картиной в голове — нежной, чистой, почти святой. А за ней, глубже, в самом тёмном углу его сознания, лежала другая картина. Чёрная. Мокрая. Кровавая. Она терпеливо ждала своего часа.