Глава 11. Майки

Сентябрь наступил незаметно — как крадущийся зверь, который замирает на пороге, прежде чем прыгнуть. Ещё вчера было лето: душное, ленивое, с запахом скошенной травы и мороженого, которое таяло быстрее, чем успеваешь его слизать. А сегодня утром Майк проснулся от того, что за окном было серо — не темно-серое небо перед грозой, а другое, бледное, больничное, какое бывает только осенью. Он лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри него медленно разворачивается что-то тяжёлое, липкое, похожее на тоску. Или на гнев. Он не умел отличать одно от другого. Рядом, свернувшись калачиком, спал Уилл — его голова покоилась на подушке, волосы разметались по наволочке, и на бледной коже шеи темнели следы от укусов — багровые, уже начавшие желтеть по краям. Майк смотрел на эти следы и чувствовал удовлетворение. Глубокое, почти животное. «Мой след, — думал он. — Моя метка. Пусть все видят». Он протянул руку и провёл пальцами по шее Уилла — легко, почти невесомо. Уилл вздохнул во сне, пошевелился, прижался ближе. Его губы что-то прошептали — неразборчивое, тёплое. Майк улыбнулся. И в тот же миг внутри него что-то дёрнулось — напоминание о том, что сегодня первый учебный день. Что они выйдут из этой комнаты, из этого дома, и Уилла увидят другие. Будут смотреть на него. Может быть, даже прикасаться — случайно, в толпе, в коридоре. Улыбка сползла с лица Майка. «Не сегодня, — сказал он себе. — Сегодня первый день. Я должен быть спокойным. Нормальным». Он сел на кровати, потянулся и пошёл в душ. Горячая вода стекала по лицу, по плечам, по спине, и Майк стоял под ней, уставившись в белую кафельную стену, и пытался успокоить ту тёмную, пульсирующую часть себя, которая просыпалась каждый раз, когда он думал о других людях рядом с Уиллом. «Он мой, — повторял он мысленно. — Никто не посмеет. Никто не тронет. Я просто буду рядом. Я буду смотреть. Контролировать». Он выключил воду, вытерся, посмотрел на своё отражение в запотевшем зеркале. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, взгляд, который он сам не мог бы описать — слишком пустой и слишком горячий одновременно. «Ты справишься, — сказал он себе. — Ты всегда справлялся».

***

Первый учебный день всегда был суматошным. Школа гудела, как растревоженный улей — ученики толпились в коридорах, обмениваясь летними историями, учителя раздавали расписания и требовали тишины, первоклашки с испуганными глазами жались к стенам. Майк шёл по коридору, сжимая в руке рюкзак, и чувствовал, как внутри него медленно закипает раздражение. Слишком много людей. Слишком много шума. Слишком много взглядов, которые скользили по Уиллу, который шёл рядом. Он заметил, как какая-то девушка из параллельного класса улыбнулась Уиллу — просто так, вежливо, потому что они учились вместе в прошлом году. Уилл улыбнулся в ответ — машинально, даже не думая. Майк почувствовал, как в груди вспыхивает что-то горячее. «Зачем она ему улыбается? — подумал он. — Почему он улыбается в ответ? Он не должен улыбаться другим. Только мне». Он сжал челюсть так сильно, что заныли зубы. Уилл, ничего не замечая, продолжал идти, перекинувшись парой слов с Дастином, который возник из ниоткуда и теперь что-то рассказывал про своего робота. — …и я перепрограммировал сенсоры, теперь он может объезжать препятствия, — тараторил Дастин, размахивая руками. — Вы даже не представляете, сколько времени я на это потратил. — Круто, — сказал Уилл, и его голос звучал искренне. — Покажешь? — Обязательно! Майк шёл молча, глядя прямо перед собой. Он не слушал Дастина. Он слушал свой пульс, который стучал в ушах слишком громко, слишком быстро. «Всё нормально, — повторял он. — Это просто школа. Это просто разговор. Он не флиртует. Он просто вежливый». Они зашли в класс. Учительница — новая, молоденькая, с нервной улыбкой — представилась и начала рассказывать правила поведения. Майк сел за парту, Уилл — рядом с ним, как всегда. Под партой их пальцы переплелись. Майк выдохнул. «Он здесь, — подумал он. — Рядом. Держит меня за руку. Всё хорошо». Но раздражение не ушло — оно спряталось, затаилось, как змея в траве, готовая укусить при первой возможности.

***

Перемена. Коридоры заполнились народом, и Майк почувствовал, как его личное пространство сжимается со всех сторон. Кто-то толкнул его плечом — случайно, наверное, — и он едва сдержался, чтобы не огрызнуться. Уилл стоял рядом, разговаривая с Лукасом о чём-то неважном. Лукас смеялся, запрокинув голову, и его рука легла на плечо Уилла — по-дружески, по-приятельски, как всегда. Майк смотрел на эту руку и чувствовал, как внутри него закипает. «Убери руку, — подумал он. — Убери её, или я сам уберу. Сломаю. Оторву». Он сделал шаг вперёд, не контролируя себя. Его рука поднялась, чтобы оттолкнуть Лукаса — резко, грубо, так, чтобы тот понял, что нельзя прикасаться к тому, что принадлежит другому. — Майк? — голос Уилла остановил его. Тихий, удивлённый. Майк замер. Его рука застыла в воздухе на полпути. Лукас смотрел на него с недоумением, его ладонь всё ещё лежала на плече Уилла, но теперь он сжимал её, как будто готовился защищаться. — Ты чего? — спросил Лукас. Майк моргнул. И вдруг — как будто кто-то переключил рубильник — он пришёл в себя. Жар спал, пульс замедлился, и он с ужасом понял, что секунду назад был готов ударить своего лучшего друга. Ударить. При всех. В первый же день в школе. — Ничего, — сказал он, опуская руку. Его голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Просто… показалось, что ты толкнул меня. Лукас посмотрел на него странно — он не толкал Майка, и оба это знали. Но он не стал спорить. Только убрал руку с плеча Уилла и сделал шаг назад. — Извини, если задел, — сказал он осторожно. — Всё нормально, — ответил Майк, и его лицо расслабилось, приняв то спокойное, почти дружелюбное выражение, которое он так хорошо умел надевать. — Я просто не выспался. Первый день — всегда тяжело. Уилл смотрел на него. В его глазах было что-то — не вопрос, не страх, скорее… понимание. Как будто он видел то, что Майк пытался скрыть. — Пойдём, — сказал Уилл, беря Майка за руку. — Нам пора на следующий урок. Он увёл его из коридора, и Майк послушно пошёл, чувствуя, как дрожат его пальцы.

***

После школы они пошли к Майку. Это стало ритуалом — Уилл забегал на час-другой, пока у Джойс была дневная смена. Они сидели в комнате Майка, делали домашнее задание — вернее, Уилл делал, а Майк смотрел на него и иногда переписывал ответы, — целовались, когда обоим надоедала алгебра, и просто молчали, наслаждаясь тишиной. Сегодня тишина была другой — тяжёлой, напряжённой. Майк сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в стену. Уилл сидел рядом, но не прикасался — ждал. — Ты сегодня сам не свой, — сказал Уилл наконец. — Я всегда сам не свой, — ответил Майк, не поворачивая головы. — Сегодня хуже. Майк промолчал. Уилл вздохнул, подвинулся ближе и положил голову ему на плечо. — Расскажи мне, — попросил он. — Что у тебя в голове? Майк долго молчал. Потом выдохнул — тяжело, с хрипом, как человек, который нёс тяжёлый груз и наконец решил поставить его на землю. — Я чуть не ударил Лукаса, — сказал он. — Сегодня. В коридоре. Уилл замер. Его дыхание остановилось на секунду, потом снова стало ровным. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я не хотел, — продолжил Майк, и его голос дрогнул. — Я просто… увидел его руку у тебя на плече, и внутри что-то переключилось. Я не думал. Я просто хотел, чтобы он убрал её. Чтобы никто никогда к тебе не прикасался. Кроме меня. Он замолчал, сжимая кулаки. — Ты меня боишься? — спросил он, не глядя на Уилла. — Нет, — ответил Уилл. — Я боюсь за тебя. — В чём разница? Уилл поднял голову с его плеча, взял лицо Майка в ладони и повернул к себе. В его глазах была та самая твёрдость, которая появлялась, когда он хотел, чтобы его услышали. — Разница в том, что я не боюсь, что ты сделаешь больно мне, — сказал Уилл. — Я боюсь, что ты сделаешь больно себе. Что ты сломаешь себя из-за того, что не можешь контролировать. Что однажды ты сделаешь что-то, после чего тебя нельзя будет простить. Майк смотрел на него, и внутри него боролись два чувства — благодарность за то, что Уилл всё ещё здесь, и ужас от того, что Уилл так близко к правде. «Если бы ты знал, что я уже сделал, — подумал Майк. — Ты бы не говорил так. Ты бы бежал. Кричал. Звал полицию». — Майки, — сказал вдруг Уилл, и его голос стал мягче, теплее, как в детстве. — Посмотри на меня. Всё будет хорошо. Мы справимся. Вместе. Майк замер. Майки. Он не слышал этого имени… сколько? Годы. Целые годы. В детстве, когда они были маленькими, когда мир умещался в картонной коробке из-под пиццы и пластмассовых кубиках, Уилл звал его так. «Майки, смотри, какого демогоргона я нарисовал». «Майки, ты будешь сегодня моим паладином?» «Майки, не уходи, пожалуйста». А потом они выросли, и «Майки» превратилось в «Майка», а потом просто в «Майк», как у всех. Майк думал, что Уилл забыл. Или решил, что так будет правильно — по-взрослому. Но сейчас — сейчас это имя прозвучало снова. Такое же тёплое, такое же родное. И Майк почувствовал, как по спине пробежала дрожь — крупная, неконтролируемая, от которой волосы встали дыбом. — Что ты сказал? — прошептал он. — Майки, — повторил Уилл, и на его губах появилась робкая, почти виноватая улыбка. — Ты помнишь? Я так тебя называл, когда мы были маленькими. — Я помню, — выдохнул Майк. Его глаза защипало — нет, он не плакал, он не плакал никогда, но сейчас было близко. Очень близко. — Никто так меня не называл, — сказал он. — Только ты. — Только я, — согласился Уилл. — Потому что только я знаю тебя настоящего. Майк закрыл глаза. Прислонился лбом ко лбу Уилла и замер. Дрожь не проходила — она бегала под кожей, как электричество, как воспоминание о том, каким он был до того, как научился убивать. «Он называет меня Майки, — думал Майк. — Он всё ещё видит во мне того ребёнка. Того, который играл в подвале и боялся только демогоргонов. Он не знает, кем я стал». Он открыл глаза. — Я люблю тебя, — сказал он. — Так сильно, что это пугает меня самого. — Я знаю, — ответил Уилл. — Я тоже тебя люблю, Майки. Даже когда ты злишься. Они поцеловались — нежно, медленно, как будто пробуя друг друга на вкус впервые. И в этом поцелуе не было грубости, не было боли — только тепло, только дом, только то, что осталось от их детства.

***

Через час Уилл начал собираться. — Мама будет с работы через полчаса, — сказал он, застёгивая рюкзак. — Я обещал её встретить. Майк кивнул. Он стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел, как Уилл поправляет волосы перед зеркалом, как застёгивает куртку, как проверяет, все ли вещи на месте. «Он уходит, — думал Майк. — Он всегда уходит. В свой дом. К своей маме. В свою жизнь, в которой есть место для других людей». Он знал, что это нормально. Что Уилл не может жить у него — у них нет общей квартиры, нет совместного быта, нет тех вещей, которые бывают у взрослых пар, живущих вместе. Они просто школьники, которые встречаются после уроков и расходятся по домам к ужину. Но каждый раз, когда Уилл уходил, Майк чувствовал, как внутри него открывается чёрная, холодная пустота. Как будто из него вынимали часть души и уносили с собой. — Проводишь меня? — спросил Уилл, поворачиваясь к нему. — Всегда, — ответил Майк. Они вышли на улицу. Осенний воздух был холодным и влажным, пахло прелыми листьями и дымом — кто-то растапливал печь. Майк взял Уилла за руку, и они пошли по тёмнеющей улице. — Ты сегодня останешься один? — спросил Уилл. — Родители дома, — ответил Майк. — И Холли. Я не один. — Это не то, что я имел в виду. Майк промолчал. Он знал, что Уилл имеет в виду — не физическое одиночество. То, другое, которое не проходит, даже когда вокруг полно людей. — Я позвоню тебе вечером, — сказал Уилл. — Перед сном. — Хорошо. Они дошли до калитки дома Уилла. В окнах горел свет — Джойс уже вернулась, на кухне гремела посудой. Уилл остановился, повернулся к Майку. — Спасибо, что проводил, — сказал он. — Всегда, — повторил Майк. Уилл привстал на цыпочки и поцеловал его — быстро, легко, на прощание. Потом улыбнулся, махнул рукой и скрылся за дверью. Майк стоял у калитки, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как пустота внутри него расширяется, заполняя грудную клетку, лёгкие, живот. «Он ушёл, — думал он. — Он вернётся завтра. Он всегда возвращается». Он развернулся и пошёл домой, не чувствуя ног.

***

Ночью Майк лежал на кровати в полной темноте и смотрел в потолок. В доме было тихо — родители спали, Холли спала, даже собака соседей не лаяла. Только ветер шумел за окном, да где-то далеко гудела машина на трассе. Майк прокручивал в голове сегодняшний день. Как он чуть не ударил Лукаса. Как прижал Уилла к стене в переулке. Как Уилл смотрел на него — не со страхом, а с болью. Как он сказал «Майки», и по спине пробежала дрожь, как в детстве, когда мама укрывала его одеялом и желала спокойной ночи. «Майки», — повторил он про себя, и сердце сжалось. Он перевернулся на бок, обнял подушку — она пахла Уиллом, его шампунем, его кожей, его дыханием. Майк уткнулся носом в подушку и закрыл глаза. «Я не достоин его, — подумал он. — Он такой… чистый. Добрый. Он видит во мне того ребёнка, которого давно нет. Он верит, что я могу быть лучше. А я… я убивал. Я смотрел в глаза людям, когда они умирали, и чувствовал удовольствие. Я вытирал нож об их одежду и шёл домой ужинать». Он сжал подушку сильнее. «Я чудовище. Я псих. Я должен быть в тюрьме, в психушке, где угодно, только не рядом с ним. Он заслуживает кого-то нормального. Кого-то, кто не будет ревновать его к каждому прохожему. Кого-то, кто не будет сжимать его запястье до синяков, потому что какой-то парень посмотрел в его сторону». Майк открыл глаза. В темноте комнаты вещи казались чужими — стул у стола, куртка на спинке, комиксы на полке. Всё, что было его, казалось чужим. И он сам казался себе чужим. «Он заслуживает лучшего, — снова подумал Майк. — Он заслуживает мира, любви, безопасности. А я могу дать ему только… только это. Ревность. Грубость. Страх». Он зажмурился, и перед глазами всплыло лицо Уилла — когда они были детьми, когда Уилл смеялся, запрокинув голову, и на его щеках были ямочки. Когда они играли в подвале, и Уилл говорил «Майки, ты мой герой». Когда мир был простым, а Майк — просто мальчиком, который любил своего лучшего друга. «Я не достоин, — повторил он, и это слово стучало в висках в такт пульсу. — Не достоин. Не достоин. Не достоин». Но потом — как будто кто-то переключил рубильник — его глаза открылись, и внутри поднялась тьма. Чёрная, горячая, собственническая. «Но я не отпущу его, — подумал Майк, и голос в его голове стал низким, почти звериным. — Никогда. Даже если я не достоин. Даже если он узнает правду. Даже если он возненавидит меня. Я буду держать его. Потому что он — моё. Единственное, что у меня есть. Единственное, что делает меня человеком». Он сел на кровати, тяжело дыша. — Я люблю его, — сказал он вслух, в пустоту. — Я люблю его так сильно, что готов убивать снова. И буду. Если кто-то встанет между нами. Если кто-то посмотрит на него не так. Если кто-то попытается его отнять. Он провёл рукой по лицу — мокрому от пота или слёз, он не знал. — Я не достоин, — прошептал он. — Но я не отпущу. Потому что без него я никто. Без него я просто… монстр без поводка. А с ним — я могу притворяться человеком. И этого достаточно. Он лёг обратно, свернулся калачиком, обнимая подушку, и закрыл глаза. Перед внутренним взором стояло лицо Уилла — улыбающееся, с ямочками на щеках, с глазами, в которых отражался свет настольной лампы из подвала. «Майки», — сказал Уилл во сне его памяти. Майк улыбнулся в темноте. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Прости, что я такой. Прости, что не могу быть лучше. Но я не отпущу. Никогда. Ветер за окном стих. Луна выглянула из-за туч и осветила комнату бледным, призрачным светом. Майк заснул с именем Уилла на губах.