Глава 14. Между нежностью и болью

Лукас рассказал Дастину на следующий же день. Они встретились в парке — серым, промозглым субботним утром, когда воздух пах мокрыми листьями и дымом из чьих-то печных труб. Лукас сидел на скамейке, сжимая в руках стакан с кофе из автомата, и смотрел на то, как Дастин возится с дроном, пытаясь наладить сломанный пропеллер. — Дастин, — сказал Лукас. — Отложи на минуту. Надо поговорить. Дастин поднял голову. Увидел выражение лица Лукаса — серьёзное, почти мрачное — и отложил дрон. — Что случилось? — спросил он. — Вчера звонил Уилл, — сказал Лукас. — Он говорил о Майке. Дастин нахмурился. — Что именно? Лукас вздохнул, собираясь с мыслями. — Он сказал, что Майк стал… другим. Более грубым. Более сильным. И что он ведёт себя странно — смотрит на людей так, будто… ну, будто хочет им навредить. — Это не новость, — сказал Дастин. — Я сам заметил. Помнишь, в первый учебный день, когда Майк чуть не ударил тебя? — Помню, — кивнул Лукас. — И я сказал Уиллу, что мы тоже заметили. И предложил поговорить с Майком. — И что Уилл? — Уилл сказал, что не может. Что когда Майк рядом — он забывает обо всех странностях. Чувствует себя защищённым. Дастин помолчал. Потёр переносицу — привычка, которая осталась у него с детства, когда он надевал очки. — Значит, нам нужно быть рядом, — сказал он наконец. — Чаще. Чтобы Уилл не оставался с Майком один на один слишком долго. — Ты предлагаешь следить за ними? — спросил Лукас. — Нет, — Дастин покачал головой. — Я предлагаю просто… быть друзьями. Как раньше. Чаще собираться вместе. Ходить в кино, играть в D&D, просто болтать. Чтобы Уилл не чувствовал себя изолированным. Чтобы у него была отдушина. Лукас посмотрел на него долгим взглядом. — Ты умный, — сказал он. — Иногда я забываю об этом. — Все забывают, — усмехнулся Дастин. — Это потому что я ношу кепку. Он поднял дрон и снова принялся крутить пропеллер. — Договорились, — сказал Лукас. — Будем чаще бывать с ними.

***

И они начали. Уже в следующий вторник Дастин предложил посмотреть фильм в подвале у Майка — вчетвером, как в старые добрые времена. Майк нахмурился, но кивнул — он не мог отказать, не вызвав подозрений. Они сидели на диване — Лукас и Дастин на одном конце, Майк и Уилл на другом. Майк держал Уилла за руку, но его пальцы сжимались всякий раз, когда Лукас или Дастин обращались к Уиллу напрямую. — Уилл, ты видел новый трейлер «Звёздных войн»? — спросил Дастин. — Нет ещё, — ответил Уилл. — Стоит? — Очень! Там такие спецэффекты… Майк сжал руку Уилла сильнее. Уилл вздрогнул, но ничего не сказал. Только слегка погладил пальцы Майка большим пальцем — успокаивающе, как гладят напуганного зверя. Лукас заметил это. Переглянулся с Дастином. Ничего не сказал. Так прошёл октябрь — в частых встречах, совместных походах в кино, долгих играх в D&D, которые Майк вёл с мрачным, почти механическим спокойствием. Уилл чувствовал себя легче, когда рядом были Лукас и Дастин. Они отвлекали Майка, смягчали его, не давали тьме вырваться наружу. Майк не говорил ничего против. Он улыбался, шутил, спорил о правилах — почти как раньше. Но Уилл видел, как его глаза темнеют, когда кто-то из друзей задерживается слишком долго. Как его челюсть сжимается, когда Лукас кладёт руку ему на плечо. Как его пальцы сжимают стакан с газировкой так, что белеют костяшки. Майк терпел. Уилл знал это. И благодарность смешивалась в нём с тревогой. «Сколько он ещё продержится? — думал Уилл. — Что случится, когда его терпение лопнет?»

***

К середине ноября Лукас и Дастин стали почти постоянными спутниками. Они встречались после школы, вместе делали домашнее задание, вместе ужинали (то у Майка, то у Уилла, то у Дастина), вместе смотрели фильмы и играли в настолки. Иногда Майк и Уилл оставались вдвоём — но ненадолго, на час-другой, пока друзья не возвращались. Уилл чувствовал себя в безопасности. Майк чувствовал себя загнанным в клетку. Он не мог сказать Уиллу «не зови их». Не мог запретить Лукасу и Дастину приходить. Не мог запереть Уилла в своей комнате и держать только для себя — хотя ему хотелось этого каждую секунду. Он терпел. Улыбался. Сжимал кулаки под столом. А по ночам, когда никто не видел, он выходил из дома и шёл в лес. Не убивать — нет. Просто гулять. Дышать холодным воздухом. Смотреть на голые ветки и чёрное небо. Слушать, как ветер шумит в кронах, и представлять, как шумят лёгкие человека, когда в них входит нож. Эти прогулки успокаивали его. Не полностью — но достаточно, чтобы на следующий день снова улыбаться Лукасу и Дастину, снова держать Уилла за руку, снова притворяться нормальным. «Я справлюсь, — говорил он себе. — Я справлюсь ради него». Но тьма внутри не уменьшалась. Она ждала.

***

В третью субботу ноября Джойс уехала на ночную смену. Уилл остался один. Майк пришёл к нему около восьми — с рюкзаком, в котором лежала пижама и зарядка для телефона. Они поужинали, посмотрели какой-то старый фильм, а потом поднялись в комнату Уилла. В комнате было тепло и темно — только ночник горел на тумбочке, отбрасывая мягкий жёлтый свет на стены, увешанные рисунками. Пахло красками, старыми книгами и чем-то ещё — тем особым запахом, который был только в этой комнате. Майк закрыл дверь. Уилл стоял у кровати, перебирая край футболки, и смотрел на Майка с тем выражением, которое нельзя было прочитать — смесь ожидания и тревоги. — Иди сюда, — сказал Майк. Уилл подошёл. Майк взял его за талию, притянул к себе, поцеловал — жёстко, требовательно, вкладывая в этот поцелуй всё напряжение, которое копилось внутри него за последние недели. Уилл ответил — но его руки дрожали. — Майк… — прошептал он, когда они оторвались друг от друга. — Тшш, — сказал Майк, проводя губами по его шее. — Никого нет. Только мы. Он потянул Уилла к кровати, и тот послушно лёг на спину, глядя на Майка снизу вверх. В его глазах был страх — не тот, который бывает перед угрозой, а тот, который бывает перед чем-то неизбежным. Майк навис над ним, тяжело дыша. Его руки скользнули под футболку Уилла, сжимая горячую кожу, оставляя на ней следы от пальцев. — Ты мой, — прошептал он. — Только мой. Никто не придёт. Никто не помешает. Он раздел Уилла быстро, почти грубо — стянул футболку через голову, расстегнул джинсы, снял их вместе с трусами одним резким движением. Уилл вздрогнул от холода, но не сопротивлялся. — Майки, — прошептал он. — Пожалуйста… не слишком сильно. Майк замер на секунду. Посмотрел на лицо Уилла — бледное, с прикушенной губой, с расширенными зрачками. И что-то внутри него дрогнуло. «Он просит нежности, — подумал Майк. — Он всегда просит нежности. А я даю ему боль». Он наклонился и поцеловал Уилла — нежно, почти ласково, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. — Я постараюсь, — прошептал он. Он вошёл в него медленно — не так, как в прошлый раз, когда разворачивал на диване в подвале. Медленно, почти осторожно, давая Уиллу время привыкнуть. Уилл застонал — тихо, сдавленно, вцепляясь пальцами в простыни. — Всё хорошо, — сказал Майк, целуя его в лоб. — Всё хорошо. Он начал двигаться — размеренно, ритмично, стараясь не быть слишком грубым. Но внутри него всё горело — желание было острым, нетерпеливым, требовало ускориться, входить глубже, жёстче. Он сдерживался. Ради Уилла. Но с каждым толчком контроль слабел. Руки, которые держали Уилла за бёдра, сжимались сильнее. Дыхание становилось прерывистым. Поцелуи — более жёсткими, почти кусачими. — Майк, — прошептал Уилл, и в его голосе была боль. — Слишком… Майк не услышал. Или не захотел слышать. Он ускорился, вбиваясь в Уилла быстрее, глубже, грубее, чувствуя, как его тело содрогается от каждого толчка. Уилл стонал — громко, надрывно, вперемешку со всхлипами. Ему было больно — но где-то глубоко, под слоем боли, пульсировало и удовольствие. Тёплое, тягучее, почти запретное. Он ненавидел себя за то, что ему нравилось это. Ненавидел Майка за то, что тот делал ему больно. И любил их обоих — за то, что это был их способ быть вместе. Майк чувствовал его слёзы — горячие капли падали на его плечо, на шею, на грудь. Он слизывал их, целуя мокрые щёки, и шептал: — Тише, тише… всё хорошо… Он кончил с рыком, вжимаясь в Уилла так глубоко, как только мог. Уилл кончил следом — с громким, сорванным стоном, выгибаясь дугой и вцепляясь ногтями в спину Майка. Они лежали в темноте, тяжело дыша. Майк не выходил из него — он оставался внутри, чувствуя, как мышцы Уилла пульсируют вокруг него. — Прости, — прошептал Майк. — Я пытался быть нежным. Уилл не ответил. Он смотрел в потолок, и по его щекам текли слёзы — не от боли, от чего-то другого. От облегчения. От того, что это закончилось. От того, что он всё ещё был жив. Майк вытер его слёзы губами — нежно, почти благоговейно. Поцеловал в лоб, в щёки, в губы. Погладил по волосам, по плечам, по рукам — везде, где оставил следы. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я так сильно тебя люблю. — Я знаю, — ответил Уилл, и его голос был хриплым, сорванным. — Я тоже тебя люблю. Он повернулся на бок, прижимаясь спиной к груди Майка. Майк обнял его — крепко, собственнически, как обнимают самое дорогое, что у них есть. — Спи, — прошептал Майк. — Я здесь. Я никуда не уйду. Уилл закрыл глаза. Он чувствовал боль — в бёдрах, в спине, там, где Майк сжимал его слишком сильно. Но он чувствовал и тепло — от тела Майка, от его дыхания, от его рук, которые гладили его живот. «Это неправильно, — думал Уилл, засыпая. — Это неправильно, но я не хочу, чтобы это прекращалось». Он заснул с мыслью о том, что завтра, когда они проснутся, Майк снова будет нежным. И что этой нежности хватит, чтобы забыть о боли. Хотя бы до следующего раза.

***

Ночью Майк не спал. Он лежал, глядя на спящего Уилла, и думал. О том, что он не смог сдержаться. О том, что сделал Уиллу больно — несмотря на обещание. О том, что внутри него живёт что-то, что сильнее его воли, его любви, его желания быть хорошим. «Я монстр, — подумал он. — Я всегда был монстром. Просто раньше я скрывал это. А теперь — не могу». Он посмотрел на свои руки. Большие, сильные, с твёрдыми пальцами. Руки, которые держали нож. Руки, которые сжимали горло. Руки, которые заставляли Уилла плакать. «Я хочу быть для него нежным, — думал Майк. — Я хочу дать ему то, что он просит. Но когда я рядом с ним — когда он мой, весь, целиком, — я не могу контролировать себя. Я хочу большего. Я хочу сломать его. Не физически — нет. Я хочу, чтобы он знал, что принадлежит мне. До мозга костей. До последней клетки». Он поцеловал Уилла в затылок и закрыл глаза. «Прости, — мысленно сказал он. — Прости, что я такой. Прости, что не могу быть лучше. Но я не отпущу тебя. Даже если ты захочешь уйти. Даже если ты возненавидишь меня. Я буду держать тебя, пока не сломаю себе руки». Он заснул под утро, и ему приснилось, что Уилл улыбается ему — той улыбкой, которая была в детстве, когда мир был простым и понятным, а монстры водились только в книгах. Это был хороший сон. Проснувшись, Майк почувствовал, что Уилл всё ещё спит в его объятиях. Тёплый, живой, настоящий. «Ещё не всё потеряно, — подумал Майк. — Ещё можно всё исправить». Он поцеловал Уилла в лоб и улыбнулся. Утро было ясным, и за окном пели птицы.