Глава 15. Исповедь

Декабрь пришёл в Хокинс белый и тихий, как страница, на которой ещё ничего не написано. Снег выпал в первую неделю — крупный, пушистый, он падал с неба медленно и важно, укрывая землю толстым, мягким одеялом. Улицы притихли, машины ездили реже, люди кутались в шарфы и прятали носы в воротники. Майк ненавидел декабрь. В декабре было слишком светло — снег отражал свет уличных фонарей, и темнота, которая обычно прятала его, отступала, обнажая всё, что он хотел скрыть. В декабре люди становились добрее, улыбчивее, и Майку приходилось улыбаться в ответ, хотя внутри всё кипело. Но Уилл любил декабрь. Уилл любил снег, любил гирлянды на окнах, любил запах мандаринов и корицы, который витал в воздухе с начала месяца. Он рисовал рождественские открытки — для мамы, для Майка, для Лукаса и Дастина, — и его пальцы вечно были в краске, а на щеке — синее пятно, которое он не замечал, пока Майк не вытирал его большим пальцем. — Ты как ребёнок, — говорил Майк, убирая краску с его лица. — А ты — старик, — отвечал Уилл, улыбаясь. Эти моменты были лучшими. Когда Майк забывал о том, кто он есть. Когда он просто был — рядом с Уиллом, в его комнате, пахнущей красками и ёлкой, которую они вместе нарядили в прошлые выходные. Но забыть о себе получалось не всегда.

***

Весь декабрь Майк метался между нежностью и болью — как маятник, который не может остановиться. Некоторые дни он был идеальным: ласковым, заботливым, почти робким. Он целовал Уилла в лоб перед сном, держал за руку на переменах, писал ему записки с сердечками, которые Уилл прятал в ящик стола. В такие дни Уилл почти верил, что всё наладится. Что странности исчезли. Что Майк снова стал тем мальчиком из подвала, который боялся только демогоргонов. А потом наступали другие дни. В другие дни Майк смотрел на Уилла так, что тот невольно отводил взгляд. Сжимал его руку слишком сильно, целовал слишком грубо, говорил вещи, от которых внутри холодело. «Ты моя. Только моя. Никто не посмеет. Никто не прикоснётся». В такие дни Уилл боялся. Не за себя — за Майка. За то, что однажды он сорвётся при всех. За то, что его увидят таким другие. За то, что его заберут. Уилл пытался успокаивать его — и это получалось. Когда он говорил «Майки, всё хорошо», когда гладил его по голове, когда просто сидел рядом, не задавая вопросов, Майк постепенно расслаблялся. Его плечи опускались, дыхание становилось ровнее, взгляд — мягче. — Ты единственный, кто может меня успокоить, — сказал Майк однажды, сидя на полу в комнате Уилла, прижавшись спиной к кровати. — Потому что я тебя люблю, — ответил Уилл, сидя рядом и перебирая его волосы. — Этого недостаточно, — прошептал Майк. — Этого достаточно, — твёрдо сказал Уилл. — Этого всегда будет достаточно. Он не знал, верит ли в это сам. Но Майку нужно было слышать эти слова. И Уилл говорил их — снова и снова, как мантру, как заклинание, которое должно было защитить их обоих.

***

Двадцать третье декабря. Последний день перед каникулами. Джойс ушла на работу с утра до вечера — в торговом центре предрождественская суета, и её поставили на двойную смену. Уилл остался один. Майк пришёл к нему около четырёх, когда уже начало темнеть, и снег за окном кружился в свете уличных фонарей, как миллионы крошечных звёзд. Они поужинали — разогрели суп, который Джойс оставила в холодильнике, выпили чай с печеньем. Потом поднялись в комнату Уилла, сели на кровать, включили телевизор, но никто не смотрел. Уилл ждал. Он знал, что Майк захочет близости. Так было всегда, когда они оставались одни — сначала нежность, потом грубость, потом слёзы, потом объятия. Уилл уже привык к этому ритуалу. Он почти научился не бояться. Но сегодня Майк был другим. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в окно — на снег, на темнеющее небо, на голые ветки деревьев, которые качались на ветру. Он не трогал Уилла. Не целовал. Даже не смотрел в его сторону. — Майк? — позвал Уилл тихо. Майк не ответил. — Майки, — повторил Уилл, и это имя заставило Майка вздрогнуть. Он повернул голову. Его глаза были красными — не от слёз, от бессонницы. Под ними залегли тёмные круги, и лицо казалось бледным, почти прозрачным в свете ночника. — Я не буду сегодня, — сказал Майк. — Ничего не буду. Уилл моргнул. — Что ты имеешь в виду? — То, что говорю, — ответил Майк. — Я не буду к тебе приставать. Не буду делать больно. Я просто… посижу. Уилл смотрел на него, не веря своим ушам. Майк — который всегда хотел его, который всегда брал своё, который никогда не отказывался от возможности прикоснуться, — сидел в метре от него и не двигался. — Ты странный сегодня, — сказал Уилл осторожно. — Я всегда странный, — ответил Майк, и в его голосе не было обычной самоуверенности. Только усталость. Только пустота. Уилл помолчал. Потом подвинулся ближе, сел рядом, положил голову на плечо Майка. — Расскажи мне, — попросил он. — Что у тебя в голове? Майк долго молчал. Так долго, что Уилл уже подумал, что он не ответит. Но потом Майк выдохнул — тяжело, с хрипом, как человек, который собирается нырнуть в ледяную воду. — Я не могу больше это скрывать, — сказал он. — Я больше не могу притворяться. Уилл замер. — Что скрывать? — спросил он, хотя сердце уже знало ответ. Оно колотилось где-то в горле, гулко, больно, как будто хотело выпрыгнуть наружу. Майк не ответил. Вместо этого он сполз с кровати, опустился на колени перед Уиллом и прижался лицом к его животу — как ребёнок, который ищет защиты у матери. Его руки обхватили талию Уилла, пальцы вцепились в ткань футболки. Уилл замер. Не двигался. Не дышал. — Майки, — прошептал он, и его голос дрожал. — Что случилось? — Я убивал, — сказал Майк. Голос его был глухим, приглушённым тканью футболки. — Не один раз. Много раз. Слова упали в тишину комнаты, как камни в воду — тяжёлые, холодные, необратимые. Уилл почувствовал, как мир под ним зашатался. Стены, которые он считал прочными, вдруг пошли трещинами. Потолок, который всегда был над головой, вдруг стал давить. Воздух, который он вдыхал, стал липким, вязким, почти жидким. — Что ты сказал? — прошептал он, хотя слышал каждое слово. — Ты слышал, — ответил Майк. — Я убивал людей. Тех, кто подходил к тебе слишком близко. Тех, кто смотрел на тебя не так. Тех, кто вставал между нами. Он поднял голову. Его глаза были мокрыми — Майк плакал. Впервые за много лет Уилл видел его слёзы. — Аарон, — сказал Майк. — Брайан. Те двое, которых нашли в лесу осенью. И ещё… ещё несколько. Я не помню точно. Я перестал считать. Уилл смотрел на него, и внутри него боролись два чувства — ужас и жалость. Ужас от того, что его любимый — убийца. Жалость от того, что он плачет, прижимаясь к его животу, как маленький мальчик, который потерялся в тёмном лесу. — Зачем? — спросил Уилл. Голос его был чужим — тонким, высоким, почти детским. — Зачем ты это делал? — Потому что я не мог иначе, — ответил Майк, и его пальцы сжали футболку Уилла так сильно, что побелели костяшки. — Я видел, как они смотрят на тебя. Как улыбаются. Как прикасаются. И внутри меня что-то… ломалось. Я не мог терпеть. Я должен был их убрать. — Ты должен был их убить? — переспросил Уилл, и в его голосе появилась горечь. — Да, — сказал Майк. — Должен. Потому что без тебя я никто. Потому что ты — моё всё. И я не мог рисковать. Не мог позволить им отнять тебя у меня. Уилл закрыл глаза. Слёзы текли по его щекам — тихо, беззвучно, как снег за окном. «Мой лучший друг, — думал он. — Мой парень. Человек, которого я люблю больше всего на свете. Убийца». Он должен был встать. Убежать. Закричать. Позвонить в полицию. Но вместо этого его рука поднялась и легла на голову Майка. Пальцы запутались в волосах — мягко, почти ласково. Как тогда, когда они были детьми, и Майк плакал из-за того, что проиграл в D&D. — Майк — прошептал Уилл. — Ты не должен был. — Я знаю, — ответил Майк, и его голос дрожал. — Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что я чудовище. Я знаю, что ты должен меня ненавидеть. Но я не могу… я не могу это контролировать. Когда я вижу их рядом с тобой, внутри меня всё горит. Я не думаю. Я просто делаю. Уилл гладил его по голове — медленно, ритмично, как гладят напуганного зверя. Его пальцы скользили по спутанным волосам, по шее, по плечам. — Ты не чудовище, — сказал он, хотя сам не верил в эти слова. — Ты просто… сломанный. — Сломанный? — Майк поднял голову, посмотрел на него снизу вверх. Его глаза были красными, опухшими, но в них горел тот самый огонь — собственнический, безумный, опасный. — Я убивал людей, Уилл. Я смотрел, как они умирают. И мне это нравилось. Уилл вздрогнул. Его рука замерла на полпути. — Тебе… нравилось? — переспросил он. — Не сразу, — сказал Майк. — Сначала я просто делал то, что должен был. А потом… потом я понял, что жду этого. Что мне нравится чувствовать себя живым. Держать в руках чужую жизнь и забирать её. Он снова прижался лицом к животу Уилла. — Ты должен меня бояться, — прошептал он. — Ты должен бежать от меня. Позвать полицию. Сделать что-нибудь. Потому что я не остановлюсь. Я не могу остановиться. Уилл смотрел на его тёмную макушку, на его руки, обхватившие его талию, и чувствовал, как внутри него разворачивается паника. Холодная, липкая, парализующая. «Он убийца, — думал Уилл. — Он убивал людей. Много людей. Он говорит, что ему это нравится. Что он не может остановиться. Что я должен бояться». Он должен был бояться. Но вместо этого он продолжал гладить Майка по голове. Потому что это был Майки. Его Майки. Тот, кто защищал его в детстве. Тот, кто целовал его в подвале. Тот, кто шептал «я люблю тебя» перед сном. — Я не буду звонить в полицию, — сказал Уилл, и его голос был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Я не буду бежать. Я не буду тебя бояться. Майк замер. — Почему? — спросил он, не поднимая головы. — Потому что я люблю тебя, — ответил Уилл. — Потому что ты — моя семья. Потому что я не могу представить свою жизнь без тебя. Он солгал. Не про любовь — любовь была настоящей. Про страх — он боялся. Боялся так, что зубы стучали, что колени дрожали, что в горле стоял ком, который не давал дышать. Но Майку не нужно было знать это. Майку нужно было слышать, что его принимают. Что его не бросят. Что он не один. Уилл дал ему это.

***

Майк плакал долго. Сначала тихо, почти беззвучно — только плечи дрожали. Потом громче, с всхлипами, с хриплыми, сорванными звуками, которые вырывались из груди помимо его воли. Уилл сидел неподвижно, гладил его по голове и смотрел в стену. В голове у него было пусто и шумно одновременно. Слова Майка кружились в ней, как сухие листья на ветру — «убивал», «нравилось», «не могу остановиться». «Что мне делать? — думал Уилл. — Что мне с этим делать?» Он не знал ответа. Он знал только, что не может бросить Майка. Не сейчас. Не после того, как тот открылся ему. Не после того, как он впервые за много лет заплакал. — Всё хорошо, — прошептал Уилл. — Всё будет хорошо. Я здесь. Я никуда не уйду. Он говорил это Майку. Но на самом деле — себе.

***

Когда Майк успокоился — когда слёзы высохли, а дыхание стало ровным, — Уилл помог ему подняться с колен. Майк был тяжёлым, вялым, как после долгой болезни. Он послушно лёг на кровать, когда Уилл сказал «ложись», и закрыл глаза. — Поспи, — сказал Уилл, укрывая его одеялом. — Я скоро вернусь. Майк что-то пробормотал — неразборчивое, тёплое — и провалился в сон. Его лицо, мокрое от слёз, расслабилось, став почти детским. Уилл постоял над ним несколько секунд, глядя на спящего Майка. На его длинные ресницы, на приоткрытые губы, на разметавшиеся по подушке волосы. «Ты убийца, — подумал Уилл. — Ты убивал людей. А сейчас ты спишь в моей постели, и я не знаю, что мне делать». Он развернулся и тихо вышел из комнаты.

***

На кухне было темно — только свет из окна, отражённый от снега, падал на пол бледными, призрачными полосами. Уилл налил себе стакан воды, но не пил — просто держал его в руках, глядя на лёд, который таял на поверхности. Пальцы дрожали. Всё тело дрожало — крупной, неконтролируемой дрожью, которую он сдерживал всё это время, пока гладил Майка по голове. «Он убийца, — снова подумал Уилл. — Он убил Аарона. Он убил Брайана. Он убил тех, кого нашли в лесу. Он убивает до сих пор. И ему это нравится». Он поставил стакан на стол, достал телефон. Пальцы сами набрали сообщение — короткое, без объяснений. «Лукас. Нам нужно поговорить. Майк признался мне. Он убивал людей. Много. Я не знаю, что делать». Он отправил сообщение и тут же, не раздумывая, удалил его из своей переписки. Теперь, если Майк возьмёт его телефон, он увидит только пустой диалог. Потом написал ещё одно — уже в новый чат, который создал специально для этого: «Лукас, я удалил сообщение у себя. Если Майк возьмёт мой телефон, он не должен ничего увидеть. Не отвечай мне сейчас. Я напишу, когда будет безопасно. Пожалуйста, просто знай. И будь осторожен». Отправил. Удалил и это. Телефон показался ему раскалённым в руках. Уилл положил его на стол, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Паника отступила — не ушла, но сжалась, спряталась в самый тёмный угол сознания. «Я справлюсь, — сказал он себе. — Я должен справиться. Ради него. Ради всех». Он допил воду, поставил стакан в раковину и тихо поднялся наверх.

***

Майк спал на боку, поджав колени к груди — поза, которую Уилл никогда раньше не видел. Он выглядел маленьким, беззащитным, почти хрупким. Уилл осторожно, стараясь не шуметь, лёг рядом. Не прижимался — просто лежал на спине, глядя в потолок, и слушал дыхание Майка. «Ты чудовище, — думал он. — Но ты моё чудовище. И я не могу тебя бросить». Он закрыл глаза. Через несколько минут Майк пошевелился, что-то пробурчал во сне — неразборчивое, низкое — и вдруг притянул Уилла к себе. Сильно, собственнически, как делал всегда. Уилл замер. Сердце забилось быстрее — не от страха, от напряжения. — Тшш, — пробормотал Майк сквозь сон. — Спи. Ты моя. Спи. Уилл выдохнул. Медленно, осторожно расслабился в его объятиях. «Он не знает, что я знаю, — подумал Уилл. — Он думает, что принял его. Что я не боюсь. Что я остаюсь с ним по любви, а не от страха». Он прижался щекой к груди Майка, слушая его сердцебиение — ровное, спокойное, живое. «Я не знаю, что буду делать завтра, — думал Уилл. — Но сегодня — сегодня я буду рядом. Потому что я обещал. Потому что он нуждается во мне. Потому что, может быть, только я могу его остановить». Он закрыл глаза. Сон не приходил долго — только темнота, только тишина, только тяжёлое, горячее тело Майка рядом. А потом, уже на грани сна, Уилл услышал голос Майка — тихий, сонный, почти ласковый. — Я люблю тебя, Уилл. Никого, кроме тебя. Никогда. Уилл не ответил. Он просто лежал и смотрел в темноту, пока за окном медленно светало.