Хана Ока. Глава 6

      С самого утра мать не давала Оке покоя. Она настойчиво требовала закрыть кафе на день и помочь с приготовлениями, и девушке, хоть и против воли, пришлось подчиниться. Ока молча смотрела на тонкую и хрупкую шею матери, пока та отчитывала её, и в голове невольно промелькнула мысль: «Такая же тонкая, как куриная… Её будет легко переломить». Настроение и без того было скверным, а бесконечные замечания матери лишь подливали масла в огонь, всё сильнее действуя на нервы.       Ока опустила взгляд, стараясь унять дрожь в пальцах. В груди разрасталась тяжёлая, колючая горечь, смесь обиды и раздражения, к которой примешивалось едва уловимое чувство вины. Ведь мать, в конце концов, растила её одна, жертвовала чем‑то, отказывала себе… Но почему же тогда каждое её слово ранит так остро?       — Ты опять витаешь в облаках? — резкий голос матери ворвался в мысли, заставив вздрогнуть. — Руки в ноги и начинай уборку, стоишь тут, глазками хлопаешь.       Ока сглотнула, кивнула и направилась к двери, чувствуя, как внутри всё сжимается. Шаги отдавались глухим эхом в висках, а в горле стоял ком. Она остановилась на пороге, на мгновение замерла, будто решаясь на что‑то, затем обернулась. Мать всё ещё стояла посреди комнаты, сложив руки на груди, с тем самым выражением лица, будто высеченным из камня.       «Сколько ещё так будет?» — мелькнуло в голове. Но вслух Ока лишь тихо произнесла:       — Хорошо, мама. Я сейчас всё сделаю.       Ока отвернулась и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. В коридоре она на секунду прислонилась к стене, закрыла глаза и глубоко вздохнула.       «Зачем мыть то, что и так было чистым? — думала Ока, сжимая в руках влажную тряпку. — Как будто это сделает их убогое жилище более презентабельным…»       Всё началось с визита Симидзу Кайто. Он пришёл в их дом и сообщил, что старшая сестра приехала в Сеул и приглашает их семью на общее собрание. На деле же она добивалась, чтобы отец демонстративно передал власть в её руки, прямо на глазах у старших братьев, живущих в Корее. О смене власти те знали лишь из рассказов младших.       Мать словно с цепи сорвалась. Она металась по дому, раздавая приказы, и заставляла Оку залезать в каждый угол, перемывать всё по нескольку раз, будто от чистоты стен зависел исход грядущего события.       — Ещё раз пройдись по плинтусам! Посмотри, какая пыль под шкафом! Ты что, слепая?       Ока молча подчинялась, но внутри всё кипело. Она тёрла уже и без того сверкающий пол, думая о том, как нелепа эта суета. «Они никогда не увидят этого блеска, — мелькнуло в голове. — Им важен только ритуал, только видимость порядка, а не сам порядок».       Тем временем Саёри, мать Оки, достала из шкафов самые дорогие кимоно, что остались у неё после того, как отец отошёл от дел. Она перебирала шёлковые ткани, разглаживала складки, придирчиво оценивала цвета.       — Это слишком вычурно, — бормотала она, откладывая в сторону кимоно с золотым узором. — А это… слишком скромно. Нет, нужно что‑то среднее. Что‑то, что покажет, что мы не обеднели. Что мы всё ещё… значимы.       Ока краем глаза наблюдала за матерью. Та, обычно сдержанная и холодная, сейчас выглядела почти испуганной.       «Мы уже обеднели, мама, — думала Ока. — И теперь всего лишь пешки в их игре».       Когда явилась Рэна Сумирэ, дом непривычно наполнился людьми.       На улице у входа и у ворот стояла её личная охрана — крепкие, молчаливые фигуры в тёмных костюмах, с цепкими, оценивающими взглядами. Они расположились так, чтобы контролировать каждый подход: пара у крыльца, ещё по двое — у калитки и на углу переулка.       Рэна вошла первой, с прямой спиной, в длинном чёрном пальто, подчёркивающем её властную осанку. Её шаги были размеренными, но в них чувствовалась скрытая энергия, как у хищника, идущего по своей территории. За ней следовали другие младшие сёстры. Одни — в строгих костюмах, другие — в дорогих кимоно, но с тем же холодным блеском в глазах.       Среди них Ока заметила тех, кто когда‑то были просто сёстрами, а теперь стали жёнами старших братьев из клана. Сумирэ окинула взглядом холл, едва заметно кивнула охране у дверей, и те мгновенно расступились. Она не произнесла ни слова, но всё вокруг будто подчинилось её воле: все замерали, даже ветер за окном, казалось, притих.       Внешность Сумирэ была обманчива. Она была как хрупкая фарфоровая кукла, созданная для восхищения, но таящая в себе смертоносную силу. Невысокая и стройная, с овальным лицом и по-детски мягкими чертами, которые словно застыли в вечной юности. Сумирэ была младше Оки на несколько лет, но выглядела значительно моложе, в толпе её легко можно было принять за подростка, если бы не взгляд.       Она была необычайно красива той редкой, почти неземной красотой, от которой перехватывало дыхание и невозможно было оторвать глаз.              Плавные линии скул, большие глаза с длинными ресницами, тонкие губы, будто очерченные кистью мастера, — всё в ней казалось совершенным. Но чем дольше всматривался человек, тем яснее понимал, что за этой прелестью скрывается что‑то иное. Насколько она была прекрасна, ровно настолько же и опасна.       Отец приютил её много лет назад, после того, как один из его бойцов попытался её изнасиловать. Сумирэ тогда было всего одиннадцать. В тот день она убила его, быстро и хладнокровно. Отец, узнав о случившемся, не стал наказывать девочку. Вместо этого он отдал ей всё, что принадлежало тому бойцу, и посадил рядом с собой, не как жертву, а как равную.       С тех пор Сумирэ стала частью клана. Она росла среди жёстких правил и жестоких законов, впитывая их, как губка. Со временем она не просто вписалась, она доказала свою ценность. Участвовала во всех делах клана наравне с остальными, а порой и превосходила их. Её ум был острым, как клинок, а интуиция безошибочной. Она умела просчитывать шаги наперёд, читать людей по мимике и жестам, использовать свою внешность как оружие.       Теперь, когда она проходила по залу собраний, разговоры стихали. Кто‑то смотрел с восхищением, кто‑то с опаской. Но никто не смел недооценивать эту изящную девушку с детским лицом. И если Сумирэ решит нанести удар, то он будет точным и беспощадным.       Пройдя по коридору вглубь дома, Сумирэ остановилась у входа в комнату родителей. Там, в полутени, на инвалидном кресле сидел Хана Кенто, отец Оки, он усталым взглядом встретил свою воспитанницу. Свет из окна падал на его лицо, подчёркивая глубокие морщины и седину в волосах, он казался тенью того властного человека, которым был когда‑то.       — Здравствуй, анэ-сан, — произнёс он медленно, с едва заметной улыбкой.       — Я бы встал и поклонился тебе, но прости, мои ноги больше не слушаются меня.       — Хана‑сэнсэй, тогда прими мой поклон, — Сумирэ низко склонилась, почти касаясь лбом пола, затем выпрямилась и подошла ближе. — Как твоё здоровье?       — Мне недолго осталось, Сумирэ, — ответил Кенто без тени жалости к себе.              — И я рад, что мы увиделись ещё раз.       Сумирэ молча опустилась на колени рядом с креслом, взяла его руку в свои, тонкую, морщинистую, с набухшими венами.       — Ты дал мне всё, — тихо сказала она. — Дом, имя, место в клане. Я никогда этого не забуду.       Кенто слегка сжал её пальцы в ответ.       — Ты стала сильнее, чем я ожидал, — прошептал он. — Гораздо сильнее.       Ока стояла, прислонившись к косяку, и молча наблюдала за этой сценой. В детстве она всегда ревновала отца к Сумирэ. Не понимала, почему он посадил её рядом с собой, а ей, Оке, пришлось подниматься из младших бойцов, пробиваться наверх шаг за шагом, доказывая свою ценность.       Лишь со временем она осознала, всё это время он воспитывал их обеих, но по‑разному. Сумирэ он воспитывал властью: доверял, ставил в пример, давал ответственность. А её, Оку, — подчинением: учил дисциплине, терпению, умению ждать.       Теперь, глядя на отца и Сумирэ, Ока вдруг почувствовала странное облегчение. Она больше не злилась на эту разницу. Напротив, увидела в ней логику, систему, даже заботу. Кенто готовил их к разным ролям, к разным испытаниям. И, возможно, именно это разделение и сделало их теми, кто они есть сейчас.       — У меня к тебе просьба, — начала Сумирэ, склонив голову.       — Я слушаю тебя, — скрипучим голосом ответил отец.       — Я хочу ещё раз провести ритуал наследования, — тихо проговорила она.       Кенто слегка приподнял брови, но не удивился.       — Кайто мне сказал. Есть какие‑то трудности с братьями? — тихо спросил он.       — Нет, пока нет, — Сумирэ помедлила. — Но здесь, в Корее, они стали забывать наши традиции. Я хочу ещё раз им напомнить. Мы можем остаться с тобой наедине?       Отец поднял голову и коротким движением головы дал знак Оке и Саёри выйти из комнаты. Мать бросила злобный взгляд на Кенто и резко развернулась к двери. Ока, опустив глаза, последовала за ней.       Девушка не хотела оставаться с матерью в одном помещении. Саёри до сих пор не примирилась с уходом из клана и каждый подобный жест, будь то просьба удалиться или молчаливый приказ, воспринимала как личное оскорбление. Ока вышла в палисадник и встала у поломанной изгороди, рассеянно проводя пальцами по шершавым доскам.       — Саёри‑сан, кажется, очень зла, — раздался за спиной знакомый голос. Ока обернулась, перед ней стоял Кайто, сложив руки на груди. Его тёмные глаза изучающе смотрели на неё.       — Она всё никак не смирится с уходом из клана, — не поворачиваясь полностью, ответила Ока. — Если бы отец не был главой, она, скорее, бросила бы его, чем клан.       — А ты? Почему ты так смиренно приняла его решение? — спросил Кайто.       — Потому что меня учили подчиняться, а не принимать решения, — сухо ответила Ока.       — Ты подумала о моём предложении?       — Мой ответ останется прежним. Сколько ещё раз мне нужно это сказать, Кайто? — Ока резко повернулась и посмотрела прямо в чёрные глаза мужчины.       Кайто вздрогнул, не ожидая такого прямого взгляда от девушки, которая обычно избегала конфронтации.       — Я всё ещё не теряю надежды, — чуть помявшись, ответил он. — Анэ‑сан планирует задержаться в Сеуле, — продолжил Кайто. — Давай встретимся и поужинаем вдвоём.       — У меня нет времени. Я должна работать каждый день.       — Саёри‑сан сможет тебя подменить, если я попрошу.       — Чёрт, Кайто, ты же знаешь, что да, но… — Ока не успела договорить.       — Значит, я попрошу, — закончил он, развернулся и ушёл, оставив Оку стоять у изгороди с сжатыми кулаками.       Она глубоко вздохнула, пытаясь унять раздражение. Ветер шевелил её волосы, а где‑то вдалеке слышались голоса охранников Рэны. Ока посмотрела на дом, в окне комнаты отца всё ещё горел свет. Внутри, за этими стенами, решались судьбы клана, а она снова чувствовала себя пешкой, чьи желания никого не интересуют.       «Сколько ещё я буду играть по чужим правилам?» — мелькнуло в голове. Но ответ был очевиден: до тех пор, пока не найдёт в себе силы их изменить.       Стоило Кайто только заикнуться о встрече с Окой, как мать мгновенно дала согласие и велела не медлить.       Чимин не заглядывал в лапшичную уже три месяца, но Ока всё равно его ждала, сама не понимая, зачем. Каждый день она ловила себя на том, что невольно вслушивается в скрип входной двери, а взгляд то и дело скользит к порогу.       Она могла бы с лёгкостью его отыскать. Навыки, годами отточенные до автоматизма, шептали: «Всего пара звонков, и ты узнаешь, где он живёт. Один короткий маршрут, и ты увидишь его снова». Но Ока упорно избегала этого.       В их последнюю встречу Чимин прямо заявил, что не испытывает к Оке никакого интереса, и назвал всё случившееся между ними мимолётным увлечением. Тогда она кивнула, согласилась, и даже почувствовала облегчение. «Так проще», — подумала тогда. Но стоило ему исчезнуть, как в душе вдруг проснулась острая, почти животная потребность его видеть.       Теперь Ока ловила себя на странных мыслях — вспоминала его небрежный жест, когда он поправлял воротник, интонацию, с которой произнёс «извини», тень улыбки, мелькнувшую на долю секунды. Эти обрывки будто прожигали память, становились важнее реальности.       — Кажется, Кайто в этот раз настроен серьёзно, — из мыслей Оку вывел нежный голос Сумирэ. Та стояла у окна, рассеянно поправляя шёлковую ленту на запястье, и смотрела на улицу, где уже зажигались первые фонари.       Ока оторвала взгляд от чашки с остывшим чаем. В груди снова шевельнулось то странное чувство, смесь тревоги и неясного ожидания.       — Я не давала ему поводов для этого, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Пальцы невольно сжали край стола.       Сумирэ обернулась, и в её глазах мелькнуло что‑то вроде сочувствия, смешанного с усталостью.       — Все мужчины одинаковы, — вздохнула она. — Им никогда не нужен повод. Достаточно одного желания, и весь мир должен подчиниться.       Ока коротко усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. Она знала, что подруга права. В памяти опять всплыл Чимин, как он с спокойным взглядом подошел к ней и поцеловал в первый раз.       — После всех этих собраний я хочу собраться, как в старые времена, и отдохнуть, — более весёлым тоном проговорила Сумирэ. Она подошла ближе и легонько коснулась плеча Оки. — И приглашаю тебя.       — Как же я могу не подчиниться желанию анэ-сан, — улыбнувшись, ответила девушка. На этот раз улыбка вышла искренней.       — Но я даю тебе такую возможность, — мягко улыбнулась Сумирэ, словно прочитав её мысли. — Я хочу провести время только с близкими, никого лишнего не будет.       — Это честь для меня, анэ-сан, — чуть наклонив голову, ответила Ока.       Сумирэ улыбнулась, и её лицо стало похоже на детское, такое светлое и чистое. Ока замерла на мгновение, поражённая этим преображением. Как она смогла сохранить в себе это? В памяти всплыли обрывки воспоминаний, как тяжёло было в юности… А теперь перед ней стояла женщина, чья улыбка оставалась такой же искренней, как у ребёнка, впервые увидевшего радугу.       Сборы к предстоящей церемонии начались за несколько дней. Саёри, полная решимости, опять достала все кимоно из старинного сундука и заставила Оку примерить каждое, одно за другим. Шёлк струился по полу, оттенки розового, голубого и сливового сменяли друг друга, а Ока послушно поворачивалась перед зеркалом, чувствуя, как нарастает внутреннее напряжение.       — Это слишком яркое, — качала головой Саёри. — А это старит тебя… Нет, не то.       Когда наконец подходящее кимоно было выбрано, черно-белое с узором, так же было решено закрыть ресторан на один день и посвятить его полным сборам. Мать, обычно сдержанная и деловитая, вдруг преобразилась: достала из шкатулки украшения, нефритовые серьги и заколки с жемчугом, и сама взялась за причёску Оки. Её руки, привыкшие к быстрым и точным движениям у плиты, теперь действовали с удивительной нежностью, аккуратно укладывая пряди.       Сумирэ, послала за ними комфортабельный автомобиль с помощниками, чтобы пожилому мужчине было максимально удобно. Машина подъехала ровно в назначенный час, блестя лакированными боками.       Ока смотрела на своё отражение в зеркале и едва узнавала себя. Строгий узел волос, с украшением в виде цветка, кимоно — всё это создавало образ, который она не ассоциировала с собой. Внутри нарастало странное ощущение, будто она надевает чужую роль, готовится сыграть кого‑то другого.       К моменту начала приёма Ока была так напряжена, что мысленно молилась, лишь бы это скорее закончилось. Она механически улыбалась гостям, кивала в ответ на приветствия, но внутри всё сжималось от тревоги. Каждый шаг, каждое слово давались с усилием, будто она шла по тонкому льду, который вот‑вот треснет.       Но в холле ресторана её ожидал сюрприз, от которого дыхание перехватило, а сердце пропустило удар. Подняв глаза, она увидела Чимина и причину, по которой он перестал посещать её лапшичную.       Рядом с ним стояла девушка, на вид одного возраста с ним. Стройная, с длинными гладкими волосами, аккуратно уложенными на одно плечо. Она слегка склонила голову к Чимину, что‑то тихо ему говорила, и на губах её играла спокойная улыбка. От неё веяло таким равновесием, что Ока невольно замерла, ощутив себя чужой.       На её фоне Ока вдруг показалась себе пугающе неуместной. Татуировки, обычно казавшиеся ей частью силы, теперь будто кричали о своей дикости. Чёрные узоры на кимоно, резко контрастировали с безупречной простотой облика незнакомки. Ока поймала себя на мысли, что невольно пытается прикрыть руки, спрятать их за спину, как будто это могло стереть разницу между ними.       Церемония проходила мучительно долго. Ока сидела, выпрямив спину, стараясь не шевелиться, но каждая минута казалась часом. Напряжение, висевшее в воздухе, становилось всё плотнее. Аромат благовоний смешивался с едва уловимым запахом сакэ, а приглушённые голоса старейшин создавали монотонный гул, от которого начинала кружиться голова.       Кульминация наступила, когда принесли ритуальные чаши. Сумирэ сидела справа от отца Оки, Кенто — во главе стола, прямой и неподвижный, как изваяние. Один из старейшин клана, седовласый мужчина с глубокими морщинами на лице, торжественно принёс две чаши и разлил сакэ.       Сумирэ взяла свою чашу обеими руками, склонила голову в почтительном поклоне перед отцом и старейшинами, а затем полностью осушила её. Движения её были плавными и уверенными. Кенто, напротив, лишь сделал небольшой глоток, его взгляд на мгновение встретился со взглядом Сумирэ, и Ока уловила в нём смесь гордости и грусти. Обмен властью произошёл.       Далее чашу наполнили снова, на этот раз больше. Сумирэ сделала лишь небольшой глоток, и начался обряд подтверждения. Один за другим старшие братья подходили к ней. Каждый склонялся в глубоком поклоне — сначала перед Сумирэ, затем перед Кенто, — и делал небольшой глоток из её чаши. Это было публичное признание нового босса клана.       Когда последний брат завершил обряд, Сумирэ подняла голову и обвела собравшихся спокойным взглядом. Старейшина поднял руку, и в зале воцарилась тишина.       — Да будет так, — произнёс он низким, звучным голосом. — Клан признаёт Рэна Сумирэ своей главой. Гости склонили головы, и Хана Ока вместе с ними.       Домой они добрались за полночь. Улицы давно опустели, фонари отбрасывали длинные тени на мокрую после вечернего дождя брусчатку, а воздух был пропитан прохладной свежестью. Когда всё смолкло, затихли последние голоса и погасли лампы, Ока тихо поднялась в свою комнату.       Она опустилась на татами, вытянула ноги, прислонилась спиной к стене. В доме стояла глубокая тишина, нарушаемая лишь редкими звуками ночного города: далёким гудком автомобиля, шорохом ветра в ветвях сакуры за окном. Но внутри неё бушевала буря.       Образ Чимина и его подруги стоял перед глазами. Он улыбался ей, той стройной девушке с длинными волосами, спокойно и уверенно державшейся рядом с ним. Ока видела, как легко им вместе, как естественно они дополняют друг друга. И в этот момент она почувствовала себя чужой, не просто в этом зале, но во всей жизни, которая, казалось, шла мимо неё.       Ока корила себя за наивность. За то, что на секунду позволила себе подумать, будто такой, как Чимин, может заинтересоваться такой, как она. Девушкой с сомнительной внешностью и с таким же сомнительным прошлым.       «Конечно же, он предпочтёт ту, что из его мира», — твердила она себе. Ту, чья причёска безупречна, чьи манеры отточены, кто знает, как вести себя на подобных приёмах.       Вытянув жёлтую прядь уже порядком отросших волос, Ока потеребила её в руках. Цвет давно стал грязным, выгоревшим — где‑то рыжеватым, где‑то тускло‑соломенным, а корни за три месяца сильно отрасли, обнажая тёмную полосу родной чёрной окраски. Девушка провела пальцами вдоль пряди, ощущая, как она пушится на концах, теряет блеск.       Она уже и не помнила, зачем тогда их обесцветила. В тот момент это казалось таким важным — сделать что‑то радикальное.       Ока поднесла прядь ближе к глазам, разглядывая её, будто это была не просто часть её внешности, а ключ к какой‑то забытой разгадке. «Глупо, — подумала она. — Всё это было так глупо». Жёлтый цвет больше не казался смелым или дерзким, он выглядел усталым, как выцветший баннер, который забыли снять после праздника.       Перед встречей с Кайто нужно будет покраситься обратно в чёрный. Она отпустила прядь, и та упала на плечо, слегка коснувшись татуировки на шее. Ока усмехнулась про себя. Краска скроет волосы, но не скроет остального. Не сотрёт ни прошлого, ни татуировок, ни тех решений, которые сделали её такой, какая она есть.       Поздней ночью, когда все уже заснули, она тихо ушла в ванную. Свет ночника отбрасывал мягкий жёлтый круг на кафель, а за окном мерцали редкие огни ночного города. Ока аккуратно нанесла краску на отросшие корни, затем распределила по всей длине тускло‑жёлтых прядей. Паста пахла аммиаком и чем‑то химическим, но этот запах вдруг показался ей почти успокаивающим.       Она смотрела на своё отражение в зеркале; желтые пряди постепенно скрывались под слоем чёрной краски. Когда краска была смыта, а волосы высушены, Ока снова взглянула в зеркало. Чёрный цвет подчёркивал черты лица, делал взгляд более выразительным. Она провела рукой по волосам.       «Так лучше», — подумала она.       На следующий день вечером Кайто заехал за Ханой. Он стоял у машины, в строгом костюме, с букетом белых лилий в руках. Когда Ока вышла, он окинул её взглядом и улыбнулся.       — Такой цвет волос тебе идёт больше. Ты красивая, — сказал Кайто, протягивая цветы.       Ока взяла букет, вдохнула тонкий аромат, но комплимент словно скользнул мимо.       — А раньше была некрасивая? — ответила Ока, намеренно игнорируя комплимент. Голос прозвучал резче, чем она хотела, но она не стала смягчать фразу.       Кайто слегка опешил, улыбка на мгновение дрогнула. Он сделал шаг ближе.       — Я не это имел в виду, — спокойно ответил он. — Просто чёрный цвет подчёркивает твои глаза.       Ока почувствовала укол вины. Кайто был вежлив, внимателен, и его слова не заслуживали такой резкости. Она вздохнула, чуть смягчилась.       — Спасибо за цветы, — сказала она тише.       Кайто кивнул и открыл дверь машины, чтобы Ока могла сесть. Она скользнула внутрь, стараясь не выдать внутреннего напряжения. В салоне пахло кожей и едва уловимым цитрусовым ароматом. Он обошёл машину, сел за руль, и они двинулись по вечерним улицам.       В ресторане им подготовили столик на втором этаже, уединённый, вдали от основного зала, с видом на тихий внутренний сад с карликовыми деревьями и каменным фонтаном. Мягкий свет ламп создавал интимную атмосферу, а приглушённые звуки музыки лишь подчёркивали ощущение приватности.       Когда Кайто помог девушке снять объёмный бомбер и оголил её плечи, то она услышала его шумный вдох. На мгновение он замер, словно впервые по‑настоящему её увидел. Ока невольно напряглась.       — Ты потрясающая, Ока, — прошептал он, и в его голосе звучало неподдельное восхищение. Взгляд Кайто скользил по линиям татуировок, восхищаясь перед произведением искусства.       Девушка опустила глаза. Она намеренно выбрала черное шёлковое платье на тонких бретелях, струящееся и подчёркивающее линии тела. Её татуировки на спине и руках были полностью открыты, чёрные узоры переплетались с естественными линиями кожи.       — Как хорошо, что в этой стране мы можем не скрывать свои татуировки, — сказал Кайто, скользя взглядом по плечу девушки. Его пальцы едва заметно дрогнули, будто он хотел коснуться рисунка, но сдержался.       — Здесь это так же порицается, — ответила Ока, чуть повернув голову, чтобы поймать его взгляд. — Но в Японии все вокруг будут знать, что мы из клана, а тут мы просто эксцентричные люди. Для них это экзотика, а не клеймо.       Кайто сел напротив, внимательно изучая её лицо. Ока видела его желание, он и не пытался его скрывать, но ответить взаимностью не могла. Все её мысли были поглощены Чимином и их недавней встречей. И словно высшие силы издевались над ней или кто‑то из духов подслушал её горькие размышления, он появился за соседним столиком в обществе всё той же девушки.       Ока с трудом сдерживала свою горечь. Что за насмешка судьбы? Она опустила глаза к столу, сосредоточившись на узоре скатерти — мелкие синие цветы на белом фоне. Дыхание участилось, но она заставила себя сделать медленный вдох, затем выдох. Нельзя показывать слабость. Ни ему. Ни кому‑либо ещё.       Она старалась не смотреть в сторону Чимина, но Кайто уже обратил внимание на соседний столик. Его взгляд скользнул туда, потом вернулся к Оке, и он слегка приподнял бровь, будто оценивая ситуацию.       — Не один я восхищаюсь твоей красотой, — сказал он и кивнул в сторону Чимина.       Ока скосила взгляд за соседний столик и на мгновение замерла. Чимин смотрел на неё. Не просто разглядывал, пожирал глазами, будто пытался что‑то прочесть в её лице, в позе, в каждом движении. Рядом с ним девушка что‑то говорила, слегка касалась его руки, но он, казалось, её не слышал.       Отвернувшись, Ока ответила холодно, почти безразлично:       — Это глупое любопытство.       Кайто чуть наклонил голову, продолжая изучать её.       — Я могу заставить его смотреть с большим уважением, — ответил Кайто, и в голосе прозвучала едва уловимый металл.       Ока покачала головой. Ей вдруг стало всё равно.       — Не нужно, — сказала она тихо, но твёрдо. — Мы можем уйти?       Кайто помолчал, потом кивнул.       — Как пожелаешь.       Он сделал знак официанту, быстро рассчитался и встал, предлагая Оке руку. Она поднялась, стараясь не замечать, как взгляд Чимина всё ещё преследует её.       Когда они шли к выходу, Ока замедлила шаг на мгновение и уже у самой двери бросила короткий прощальный взгляд через плечо и ушла.