Глава 6. В которой тушу приходится тащить, а заодно и «охотника»

Дальше началась самая трудоёмкая и прозаическая часть работы – транспортировка трофея. Боевой азарт сменился холодной практичностью. Мари, уперев руки в бока, несколько секунд изучала поверженного исполина, оценивая его массу и габариты с видом опытного возчика. Сначала она попыталась взвалить тушу на плечи, как до этого тащила более мелких волков, сделав рывок, от которого хрустнули позвонки. Но тут же поняла, что такой груз, да ещё по размокшей осенней земле, ей не одолеть. Даже её силы, закаленные бабушкиными тренировками, имели свой предел. «Ну нет, так не пойдет, – мысленно констатировала она, – придется строить.» Отложив топорик, она принялась за дело. Её глаза выискивали в подлеске подходящий материал. Вскоре несколько длинных и прочных, слегка изогнутых ветвей были срублены и очищены от сучков. Работая с мотком просмоленной верёвки, она ловко сплела из них подобие плотных салазок-волокуши, перекрестив основание для прочности и оставив длинный «хвост»-упряжку. Перекатить на это импровизированное сооружение бесчувственного гиганта было задачей не из легких. Пришлось использовать рычаг из обломанной толстой палки и изрядно попотеть. Наконец, туша с громким шлепком заняла свое место на ветках. Мари обошла конструкцию по кругу, туго перетянула верёвку, закрепив добычу в нескольких местах, чтобы та не съехала, и, пропустив упряжку через плечо и под мышку, налеглась всем весом. Путь обратно по лесной тропинке превратился в медленное, мучительное противостояние с грязью и гравитацией. Волокуша оставляла за собой глубокий, глинистый след, вязла в колеях, её ветви с хрустом ломались о скрытые под листвой камни. Мари, тяжело дыша, с упрямством, достойным применения, вновь и вновь дергала свою ношу, по очереди меняя плечи, на которых уже проступали красные полосы от врезавшейся веревки. Именно в такой момент, когда она, остановившись на мгновение, чтобы перевести дух и смахнуть со лба пот, смешанный с каплями дождя, она наткнулась на того самого «охотника». Тот уже начинал приходить в себя. Он сидел на том же месте, где рухнул, потирая виски дрожащими пальцами и бессмысленно водя взглядом по округе. Выражение его лица, сначала растерянное, медленно сменилось на чистый, неприкрытый ужас, когда его взгляд упал на приближающееся зрелище. Это было зрелище, способное сломить любое мужское самолюбие. Крошечная девочка, с лицом, покрасневшим от натуги, вся в грязи и пятнах волчьей крови, как заправская муравьиха-ткач, тащила за собой тело того самого чудовища, того мифического Зверя Живоданского, которого не смогли одолеть за месяцы десятки мужчин с ружьями, рогатинами и засадой. Тварь, на которую он, охотник, даже не осмелился бы выйти, сейчас беспомощно лежала на связке хвороста, влекомая силой хрупких детских рук. – Ты... ты... что это? – просипел он, с трудом выговаривая слова, его язык заплетался от остатков настойки и охватившего его шока. Он отполз на несколько дюймов, тыча пальцем в тушу, словно не веря своим глазам. Мари остановилась, переводя дыхание. Она смерила его усталым, лишенным всякого энтузиазма взглядом. – Это? – она пнула сапогом мохнатый бок волка. – Обед. Ну, или награда. Смотря кто как смотреть. А ты встал? Отлично. Нечего зря прохлаждаться. Помоги тащить. А то один тунеядец у меня уже спит без задних ног, – она деловито кивнула на поверженного Зверя. Охотник, парализованный страхом, остатками бабушкиного снадобья и непререкаемым авторитетом, исходившим от этой девочки, молча, как автомат, поднялся на ноги. Его лицо было бледным, руки тряслись, но ослушаться он не посмел. Скрипя зубами от напряжения и внутреннего унижения, он неуклюже ухватился за край волокуши, внося больше суеты, чем реальной помощи. Так они и двинулись дальше, походив на странный, потусторонний кортеж. Мари шла впереди, как капитан корабля, буксирующий неповоротливую баржу, её алая шапочка алела единственным ярким пятном в сером, унылом пейзаже. Позади, с глухим шуршанием и чавкающим звуком, волочился их невероятный, пугающий трофей. А рядом, пошатываясь и спотыкаясь на каждом шагу, брел «охотник», в чьих глазах читалось окончательное и бесповоротное решение сменить профессию, забросить лук и, возможно, даже покинуть Живодан, чтобы никогда больше не слышать этот тихий, уверенный скрип волокуши, влекомой рукой, казалось бы, ребенка.