Глава 9. В которой правда торжествует, но не без помощи бабушкиного арсенала

Спор, грозивший перерасти в нелепую потасовку, разрешила сама бабушка. Она не стала кричать и размахивать руками, как это делали охотники. Её методы были всегда точны, прагматичны и неоспоримы, как удар скальпеля. Свинцово-хмурое молчание, длившееся несколько томительных секунд, было внезапно нарушено её твердыми, мерными шагами. Она, не обращая внимания на возгласы и недоуменные взгляды, решительно подошла к тушe волка, распластавшейся на паркете, как мрачный трофей. Достав из складок своего поношенного, но чистого платья длинную, тонкую, словно игла дикобраза, стальную иглу – один из своих бесчисленных хирургических инструментов, – она наклонилась над зверем. Её движения были выверенными, лишенными суеты. При всеобщем молчании, ставшем теперь напряженным и ожидающим, она ткнула острой сталью в мышечную ткань на бедре чудовища, туда, где плоть была прорезана аккуратным лезвием топорика. Она провернула иглу, вытащила её и, повернувшись к собравшимся, подняла высоко над головой, чтобы все могли видеть. – Смотрите, – произнесла она, и её хриплый голос прозвучал громче любого крика. – На кончике – синева. Легкий, но отчетливый отлив. Это след моего зелья. «Сонный мак», смешанный с вытяжкой из волчьей ягоды и кое-чем ещё, почище. Я обрабатывала им лезвие топора Мари на всякий случай, если рана не будет смертельной или если придется преследовать подранка. Этот волк отравлен моим ядом. Он умер не от потери крови и уж тем более не от пули какого-нибудь трепетного оленевода. Он уснул, а потом истек ядом, который впитался в его кровь от лезвия моей внучки. В зале снова воцарилась тишина, но на сей раз иного качества – гнетущая, полная осознания и стыда. Доказательство, представленное старухой, было железным, как та самая игла в её руке. Оно не оставляло места для споров, инсинуаций или хвастливых баек. Это был холодный, неопровержимый факт, пахнущий не порохом и вином, а горькими травами и смертью. Маркиз де Лорж, наконец, пришёл в себя. Его первоначальный шок и растерянность сменились ясным пониманием. Аристократическая спесь рухнула перед неоспоримой правдой, представленной двумя женщинами – одной старой и грозной, другой юной и несгибаемой. Он медленно поднялся со своего кресла, отставив ногу, и с глубоким, неподдельным почтением, какое выказывают равному, склонился сначала перед Мари, а затем перед её бабушкой. – Прошу прощения, мадемуазель, мадам, – произнес он, и в его голосе звучала непритворная почтительность, смешанная с изрядной долей облегчения. – Я был ослеплен предрассудками и крикливостью неудачников. Вы оказали мне и всей моей провинции неоценимую услугу. Награда, разумеется, ваша. Вся, до последнего су. И, позвольте добавить, вечная благодарность дома де Лорж. Он сделал знак казначею, и тот, смущенно потупившись, поспешил исполнить приказ. А Мари, не выражая ни торжества, ни радости, лишь удовлетворенно кивнула. Дело было сделано. Работа – окончена.