Глава 2. Чужие люди.

День клонился к вечеру, и солнце, пробиваясь сквозь панорамные окна на двадцатом этаже, золотило паркет из канадского клёна. Кабинет Владимира Сперанского был царством холодного порядка и молчаливой власти. Ничего лишнего. Только массивный дубовый стол, чёрный кожаный диван для переговоров, стеллажи с папками и — главная гордость — шкафы с наградами. Кубки за чемпионаты по боксу, тяжёлые пояса, медали. Профессиональный боксёр, мастер спорта. Он знал, куда бить, чтобы не оставалось следов. Знал наверняка. Стены кабинета помнили запах дорогого табака и его спокойный, ледяной голос, отдающий распоряжения. Но главное — здесь, за широким столом, Владимир чувствовал себя богом. Особенно когда смотрел в окно. Вид открывался на деловой центр, на стеклянные башни, на реку, где медленно ползли баржи. Сверху весь этот муравейник казался игрушечным. А он, Владимир Сперанский, стоял над ним. Власть. Контроль. Всё, что он любил. Рядом с ноутбуком стояла фотография в серебряной рамке. Он, Оксана, Вера и маленькая Эмма. Жена — блондинка с кукольным лицом и броской внешностью, та самая «Барби с огромными буферами», как злорадно шептались за спиной. Дочки — две копии матери: Вера в свои шестнадцать уже носила ту же надменную улыбку, а семилетняя Эмма сжимала в руках плюшевого мишку. Идеальная семья. Ни одного намёка на то, что где-то есть ещё один ребёнок. Сын. Владимир никогда не держал его фотографий. Просто не хотел. Зачем портить безупречный ряд улыбающихся лиц? Дима был ошибкой, случайной связью с женщиной, которая не стоила внимания такого человека, как Владимир Сперанский. Он узнал о существовании сына только тогда, когда мать мальчика — Елена — повесилась. Пришлось забрать ребёнка, чтобы не позориться. Но отец из него вышел… специфический. Почти при каждой встрече он «воспитывал» сына кулаками. Никаких видимых следов — только тупая боль и ненависть в глазах мальчишки. Владимир искренне считал, что учит его жизни. Сам он рос без отца, и ничего — выбился в люди. А этот… слабак. Вечно лезет в драки, гоняет на мотоцикле. Хорошо, что Дима не носил его фамилию. Меньше грязи на его имени. Мысль о сыне всегда вызывала у него глухое раздражение. Обычно он вспоминал о нём только когда звонили из школы или полиции — очередные проблемы, драки, прогулы. Но сегодня это случилось само собой — без всякого повода. Владимир откинулся в кресле, потянулся к стакану с виски, и вдруг в голове мелькнуло лицо Димы. Злое, сжатое, с этими вечно колючими глазами. Сперанский поморщился. С чего бы? Он никогда не думал о сыне просто так. Было в этом что-то неправильное, необъяснимое — будто что-то щёлкнуло где-то глубоко внутри, на уровне звериного чутья. Но как только он всерьёз собрался задуматься об этом странном ощущении, раздался телефонный звонок — и мысль ускользнула, растворилась, будто её и не было. Владимир взял трубку, даже не взглянув на экран. — Слушаю. — Владимир Андреевич? — голос в динамике был мягким, вкрадчивым, с нарочитым сочувствием. Таким тоном медперсонал обычно общается с родственниками, когда боится сказать правду. — Это вас беспокоит заведующий отделением реанимации городской больницы №7, Игнатьев. Я насчёт вашего сына, Дмитрия Барсова… — Что он опять натворил? — перебил Владимир ровным, скучающим тоном. Он даже бровью не повёл. В голове уже вертелся отчёт по слиянию двух фирм. Человек на том конце, явно не привыкший к такому обращению, на секунду растерялся. — Он… попал в аварию. Мотоцикл. Состояние крайне тяжёлое. Сейчас операция, но прогнозы… — голос дрогнул. — Владимир Андреевич, мальчик в коме. Вам нужно приехать. Нужны документы, согласия, он несовершеннолетний… Владимир слушал краем уха, смотрел в окно на вечерние огни. Внутри — пустота. Такая же, как если бы ему сообщили о бомже, которого сбила машина. Чужой человек. Не его. — Хорошо, — сухо сказал он. — Приеду. Оформлю всё. Работайте. Он нажал отбой, даже не спросив, выживет ли парень. Телефон положил на стол. И тут — странное. Где-то в самой глубине, там, где обычно не было ничего, снова шевельнулось то самое липкое, тревожное чувство. Не любовь, нет. Просто древний, животный отцовский инстинкт — тот самый, что вырабатывался у самцов ещё до появления людей. «Твой детёныш в беде». Сперанский не понимал, откуда это берётся. Он не хотел этого чувствовать. Но оно было — глухое, иррациональное, как эхо из той эпохи, когда слово «отец» ещё означало «защитник», а не «босс». Он тряхнул головой, прогоняя наваждение. Дверь открылась, и в кабинет шагнул помощник — молодой, шустрый, в безупречном костюме. — Владимир Андреевич, я по поводу завтрашнего совещания с инвесторами. Баластиров уже подтвердил участие. И ещё: Виктория ждёт вас в «Провансе» ровно в шесть. Тревожная мысль лопнула, как мыльный пузырь. Владимир кивнул, переключился на документы, которые помощник разложил перед ним. Сын вылетел из головы мгновенно. Он бы и забыл о нём совсем, если бы через час телефон не зазвонил снова. На этот раз — медсестра. Голос молодой, нервный. — Владимир Андреевич, вы обещали приехать. У нас Дмитрий в реанимации, без документов нельзя… Вы не забыли? Забыл. Он действительно забыл. И его это ничуть не тронуло. — Да, да, — сказал он раздражённо. — Буду. Документы лежали в сейфе. Паспорт, свидетельство о рождении, полис. Он хотел было послать кого-то из водителей, но потом подумал: самому быстрее. И плевать. Лишь бы отвязались. Он спустился в подземный паркинг, сел в чёрный «Мерседес» и поехал сам. Район, где он жил, был закрытым — простых людей сюда не пускали даже на вход. Ворота, охрана, частная дорога. Владимир любил эту отгороженность от мира. Символ его статуса. В больнице он отдал документы на ресепшен, повернулся и уже шагнул к выходу, когда его окликнул полный мужчина в белом халате — тот самый заведующий. — Владимир Андреевич! Подождите, пожалуйста! Сперанский остановился с выражением вежливой скуки. Заведующий говорил долго, сбивчиво, с сочувствием и болью в голосе. Про тяжёлые травмы, про шансы один к десяти, про кому, про неизвестность. Владимир не слушал. Он достал телефон и быстро набирал ответ деловому партнёру. Пальцы летали по экрану. — Я вас задерживаю? — спросил заведующий, заметив это. — Да, задерживаете, — не поднимая головы, ответил Владимир. — Говорите по делу. Он выживет или нет? Мужчина в белом халате побледнел. Такого цинизма он не встречал даже у самых чёрствых родственников. — Это зависит… от него самого. От организма. Мы делаем всё возможное. — Сколько нужно денег? — перебил Сперанский. Назвали сумму. Он тут же перевёл со своего корпоративного счёта, даже не глядя. — Всё. Я оплатил. Могу идти? И ушёл. Не спросил, можно ли увидеть сына. Не заглянул в реанимацию. Просто развернулся и вышел на улицу. Было без пяти шесть. Он успевал в ресторан. «Прованс» встретил его приглушённым светом и запахом трюфелей. Виктория — пиар-агент — чуть запоздала. Её имя переводилось с латыни как «победа», и она носила его не зря: она никогда не проигрывала. Именно поэтому её и наняли — Виктория всегда добивалась своего. Она ворвалась в зал с хрустом дорогой сумки и сразу же набросилась: — Владимир Андреевич, что вы здесь делаете?! Вы должны быть в больнице! Он поднял бровь. Изумрудный салат уже остывал в тарелке. — С чего вдруг? — Мне только что позвонили! Ваш сын в коме после аварии! — она села напротив, глаза горели азартом, как у хищницы, учуявшей добычу. — Это же золото! Безутешный отец у постели умирающего сына — лучший пиар перед выборами. Народ таких любит. Вы страдаете, вы молитесь, вы готовы отдать всё, лишь бы он жил… Владимир отложил вилку, поморщился. — Послушайте, — сказал он холодно. — Он мне никто. Виктория только усмехнулась, поправляя причёску. — Неважно, что вы думаете. Важно, что подумают избиратели. Вы будете каждый день ездить в больницу. Плакать на камеру. Давать трогательные интервью. Наймём частного детектива — пусть ищет виновных. Вы — любящий отец. Запомните это. Сперанский смотрел на неё долгую секунду. Потом взял бокал красного вина, отпил. Мысль о том, чтобы использовать сына даже в таком состоянии, показалась ему… удобной. Он не испытывал угрызений совести. Вообще никаких чувств. — Хорошо, — сказал он наконец. — Организуйте. Они чокнулись. Бокалы звонко ударились друг о друга. За окном ресторана зажигались огни ночного города — того самого, который Владимир так любил наблюдать с высоты двадцатого этажа. Города, где он был хозяином. И где сейчас, в бетонной коробке больницы, умирал его сын. Один. Без отца. Как и жил. ——— Конец второй главы.