Глава 3. Игра.

На следующее утро Владимир Сперанский проснулся затемно. Не от бессонницы — он спал крепко, как всегда. Просто время поджимало. Виктория объяснила: чем раньше он появится в больнице, тем лучше. Свежий трафик, сочувствующие взгляды — идеальный тайминг. Он оделся в чёрный костюм, без галстука, расстегнул ворот рубашки. Страдающий отец не должен выглядеть как на деловой встрече. Внизу ждал лимузин — чёрный, длинный, почти похоронный. Во второй машине, чуть поодаль, ехали репортёры и операторы. Виктория ещё вчера всё организовала. Сперанский сел на кожаное сиденье, откинулся. За окном проплывали утренние улицы, ещё пустые. Он смотрел на них без всякого интереса. Странно. Он не испытывал ни вины, ни жалости. Не было ни сожаления, ни страха. Для него сегодняшнее утро было просто пунктом делового контракта, написанным мелким шрифтом. Виктория назвала это «инвестицией в образ». Он согласился. Всё логично. Но на душе было паршиво. Он не понимал, почему. Ему было плевать на этого парня. Он старался как можно меньше с ним контактировать. Он не любил его. Никогда не любил. Но где-то под рёбрами, там, где обычно ничего не чувствуешь, разливалась глухая, тянущая тяжесть. Словно он кого-то предал. Елену? Диму? Себя? Он не знал. И это бесило больше всего. Водитель сказал, что до больницы минут десять. Владимир решил отвлечься. Достал из кармана пиджака сложенный листок — сценарий, который набросала Виктория. Пробежался глазами. «Войдите в палату. Сядьте рядом с кроватью. Возьмите сына за руку. Шепчите что-то ободряющее — можно просто: «Держись, сынок», «Ты должен выжить», «Я рядом». Не забудьте про слёзы. Не вытирайте их, пусть текут по щеке. Потом выйдите в коридор и скажите речь — примерно так: «Мой сын боролся за жизнь с первой секунды, ему всегда было непросто, но я верю в него. Я найду виновных. И эти мерзавецы обязательно ответят за всё, что сделали. Спасибо всем, кто молится за него». Через полчаса после вашего ухода мы подключим врача для интервью. Вы откажетесь комментировать состояние — так благороднее. Всё». Сперанский перечитал. Механически запомнил ключевые фразы. Ничего сложного. Он хорошо умел играть нужную ему роль. Лимузин свернул к больничным воротам. Владимир поправил манжеты, глубоко вздохнул. Сцена началась. Он вышел из машины под прицелом камер. Лицо — скорбное, но сдержанное. Никакой суеты. Только тяжёлый шаг и взгляд в пол. Операторы шли за ним по коридору, ловили каждый шаг. Виктория, идя рядом, шептала: «Медленнее, Владимир Андреевич. Пусть они почувствуют вашу боль». Он почти дошёл до крыла реанимации, когда увидел их. Врач — тот самый заведующий Игнатьев — стоял в коридоре и разговаривал с двумя молодыми людьми. Парень с коротко остриженными волосами, армейский стиль, широкая спина. И девушка. Белокурая, с красным заплаканным лицом. Она рыдала на плече парня, а тот, обнимая её, говорил: — Полина, тихо, тихо. Он сильный. Он выкарабкается. Полина. Сперанский остановился на мгновение. Где-то в глубине памяти щёлкнуло: Полина Туманова. Девушка сына. Та самая, из-за которой Дима подрался с одноклассником, и его, Сперанского, вызвали в школу. Он тогда был зол — не на сына, на звонок. На то, что оторвали от дел. Он тогда мельком увидел её на пороге кабинета директора. Светлые волосы, испуганные глаза. Она на секунду показалась ему знакомой — и он вдруг понял, кого она напоминает. Елену. Мать Димы. Тогда он прогнал эту мысль. А теперь увидел её опять — и вновь кольнуло непонятное. Парень, который её утешал, наверное, друг Димы. Они оба выглядели так, будто не спали всю ночь. Врач что-то говорил, отвечал на вопросы, которые Лёша (как назвала его девушка) задавал глухим, срывающимся голосом, делая паузы между глубокими вздохами, чтобы не разрыдаться самому. Полина всхлипывала, но постепенно затихала. — Можно его увидеть? — спросила она наконец, поднимая заплаканное лицо. — Пожалуйста. Врач открыл рот, чтобы ответить, но Владимир шагнул вперёд, даже не взглянув на ребят. Ледяным тоном, будто эти двое были пустым местом, он спросил: — Номер палаты. Игнатьев вздрогнул, обернулся. Увидел Сперанского — чёрный костюм, камеры за спиной, холодные глаза. От неожиданности сбился: — Три… триста двадцать. Восьмой этаж. Владимир уже шёл мимо, не удостоив их больше ни взглядом. Но краем глаза заметил, как парень — Лёша — сжал кулаки, а в его взгляде вспыхнула ненависть. Полина смотрела иначе — с искренним, почти детским непониманием. «Зачем он здесь?» — читалось в её глазах. Ему было всё равно. Он подошёл к лифту, нажал кнопку. Внутри — холодная пустота. Ни эмоций, ни мыслей. Только текст, который он сейчас произнесёт. Только сценарий. Виктория щебетала ему на ухо: «Готовьтесь, Владимир Андреевич. Как войдёте — не торопитесь. Дайте им кадр. Сделайте печальное лицо». Но Сперанский не обращал внимания на то, что она говорит, поскольку и так уже всё знал. Лифт открылся. Коридор восьмого этажа пах лекарствами и тишиной. ВИП-палаты здесь были изолированы от общего отделения. Никаких случайных взглядов. Только охрана на входе и пластиковая дверь с табличкой: «Посторонним вход воспрещён». Владимир толкнул дверь — почти с ноги. И замер на пороге. Камеры за спиной жужжали. Виктория командовала: «Снимайте, кадр не упускайте!» — советовала, в какую позу лучше встать, куда положить руку, как выпустить слезу, чтобы она скатилась по щеке, не вытирать, ни в коем случае не вытирать. Он не слышал. Он смотрел на сына. Палата была большой, светлой, с отдельным санузлом и зоной для посетителей. Кресла, диван, телевизор на стене, холодильник, цветы в вазах — кто-то уже успел принести. Но всё это было фоном. Центром была кровать. Высокая, функциональная, с бортиками и пультом управления. А на ней — тело. Дима лежал на белых простынях, бледный, как полотно. Истощённый. Скулы заострились, под глазами залегли тёмные круги. В вену на левой руке был введён катетер — прозрачная трубка тянулась к капельнице. На той же руке, от плеча до самой кисти, красовалась татуировка. Яркая, крупная. Птица Феникс, расправившая крылья, выполненная в японском стиле. Когда-то Владимир, увидев её, пришёл в ярость. Наколка, как у зека, — что за дурацкая мода? Он тогда избил сына, запретил появляться с ней на людях. А теперь… теперь он вдруг понял, что она идеально подходила Диме. Мужественно. Символично. Птица, восстающая из пепла. Владимир перевёл взгляд на лицо. Чёрные волосы были аккуратно уложены — кто-то заботился о нём даже в коме. Серёжка в ухе — маленькое колечко. Черты лица чёткие, почти аристократичные. И он вдруг, впервые за все годы, осознал: Дима действительно был похож на него. Раньше он отрицал это с яростью. Коллеги, партнёры, даже секретари иногда замечали: «Владимир Андреевич, да он же вылитый вы! Тот же взгляд, тот же голос». Он бесился, кричал, что между ними нет ничего общего. Однажды врезал секретарю и уволил его. А сейчас стоял и не мог отвести взгляд. Да. Похож. Очень. На лбу, на скуле, на руках — шрамы. Свежие, ещё розовые, стягивающие кожу. Результат аварии. Ноги скрывало одеяло, но Владимир догадывался, что там картина ещё страшнее. Вчера врач говорил ему о переломанных, раздробленных нижних конечностях сына. Он тогда не предал этому значения. А теперь представил — и внутри что-то сжалось. Шрамы были ужасны. Но в каком-то смысле… они не уродовали. Они украшали. Придавали лицу жёсткость, мужскую зрелость. «Видимо, правильно говорят: шрамы украшают мужчину», — мелькнула мысль. Владимир тряхнул головой. Он только что впервые назвал сына мужчиной. Не щенком, не неблагодарной тварью, не ошибкой молодости. Мужчиной. Это было так странно, что он растерялся. Совсем. На секунду забыл о камерах, о сценарии, о Виктории. Просто стоял и смотрел. — Владимир Андреевич, — голос Виктории в наушнике вернул его в реальность. — Всё в порядке? Мы входим? Он моргнул. Собрался. Ледяным тоном приказал: — Оставьте меня. Зайдёте через пять минут. Операторы переглянулись, но ослушаться не посмели. Виктория что-то прошипела, но тоже отступила. Дверь закрылась. Владимир остался один. Он медленно подошёл к кровати. Сел в кресло, стоявшее рядом. Посмотрел на руку сына — ту, что была без катетера. Она лежала поверх одеяла, бледная, с длинными пальцами. Он никогда не держал его за руку. Никогда. Даже когда тот был маленьким. Он протянул свою, коснулся. Кожа была холодной и сухой. Пальцы безвольно лежали в его ладони. Чужой. Свой. Чужой. — Ты… — голос сорвался. Он прочистил горло. — Ты должен выжить. Это не просьба. Я… мне нужно, чтобы ты выжил. Сценарий. Это был просто сценарий. Но слова звучали иначе. Слишком искренне. Он испугался этого и замолчал. Пять минут прошли быстро. Он успел подумать о том, как мало знает этого парня. Как избегал его. Как бил. Как стыдился. И как сейчас, глядя на его израненное тело, впервые почувствовал что-то, кроме раздражения. Что это было — он не понимал. Операторы вошли. Владимир поднял голову, лицо его стало скорбным — идеальная маска. Он взял Диму за руку, наклонился к самому уху. Зашептал: — Держись, сынок. Я рядом. Ты справишься. Я верю в тебя. Прости меня… прости, что не уберёг. Слёзы пришли сами. Не наигранные — настоящие. Он не ожидал их, но они потекли по щекам, и он не вытер, как и советовала Виктория. Пусть текут. Камеры ловили каждый кадр. Потом он вышел в коридор. Репортёры сгрудились, протягивали диктофоны. Он поднял руку, призывая к тишине, и начал: — Мой сын… он боролся с первой секунды своей жизни. И сейчас он борется. Я верю в него и всегда буду рядом. И я обещаю: я найду тех, кто это с ним сделал. Они ответят. Спасибо всем, кто молится за него. Спасибо врачам. А теперь простите, я должен вернуться к моему мальчику. Он развернулся и ушёл в палату, не дав задать ни одного вопроса. Через час он уже ехал домой. Не в офис, как планировал. Домой. Ссылаясь на усталость. Но на самом деле он просто не мог больше играть. Не мог притворяться, что ничего не случилось. Потому что что-то случилось. Что-то сломалось в нём. Или наоборот — только начало строиться. Вечером Оксана смотрела шестичасовые новости. Увидела репортаж — Сперанский у постели сына, его заплаканное лицо, слова о поиске виновных. Она выключила телевизор и пошла в кабинет мужа. — Володя, — сказала она, прикрывая дверь. — Почему ты мне не сказал? О Диме? Она не любила его. Честно признаться, побаивалась этого дикого, колючего парня. Но горе — даже чужое — было ей не чуждо. Особенно горе мужа. Она видела его слёзы на экране и впервые за много лет почувствовала что-то похожее на сострадание. Владимир сидел в кресле, смотрел в окно. Не обернулся. — Никакого горя нет, — ответил он ровно. — Это пиар. Предвыборная кампания. Мальчишка мне никто. Оксана молчала. Смотрела на его спину. На то, как напряжены плечи. Как пальцы сжимают подлокотник. — Ты говоришь так, будто пытаешься убедить себя, — тихо сказала она. Он резко обернулся. В глазах — холод. — Я сказал то, что есть. Не додумывай. Она кивнула, не стала спорить. Не хотела ссоры. Повернулась, чтобы уйти, но на пороге остановилась. — Вова … — начала она, но он перебил: — Это игра, Оксана. Всё это игра. Запомни. Она вышла. А он остался сидеть, глядя в пустоту. И снова перед глазами стояло лицо Димы — бледное, израненное, но живое. И татуировка на всю руку. И шрамы. И рука, которую он впервые в жизни держал в своей. «Игра», — повторил он мысленно. — «Только игра». Но сам уже не верил в это. Ночью он проснулся от того, что сердце колотилось как бешеное. В голове крутился образ — Полина, рыдающая на плече друга, и её лицо, напоминающее Елену. И Дима, похожий на него самого. И капельница. И та дурацкая птица Феникс. Он уснул под утро, так и не найдя ответа на вопрос, который мучил его весь день: почему ему не всё равно? Конец третьей главы.