Глава 4. Ещё есть время.

На следующий день после визита в больницу Сперанский сидел в вип зале дорогого ресторана в центре города. Белые скатерти, приглушённый свет, идеальная тишина — только звон хрусталя из соседнего зала. Виктория выбрала место с умом: здесь не бывает случайных людей, а уж тем более случайных ушей. — Владимир Андреевич, — она поправила причёску, бросив взгляд на часы, — детектив вот-вот будет. Прошу вас: ведите себя естественно, но сдержанно. Вы — любящий отец, убитый горем, но полный решимости найти виновных. Никакой холодности. Никаких «он мне никто». Уловили? Он кивнул, даже не взглянув на неё. Внутри по-прежнему жила та странная тяжесть, которая поселилась там ещё вчера, в палате. Он не мог от неё избавиться. И не хотел. Дверь открылась, и вошёл мужчина. Лет сорока пяти, подтянутый, в тёмно-синем пиджаке, с умными спокойными глазами. Никакой показной важности, никакого пафоса. Он протянул руку: — Олег Николаевич Соболев. Частный детектив. Виктория мне много о вас рассказывала. — Взаимно, — сухо ответил Сперанский, пожимая ладонь. Рукопожатие крепкое, уверенное — без попытки доминировать. Владимир оценил. Они сели. Официант бесшумно разлил воду, принял заказ. Виктория удалилась как только детектив пришёл, оставив их наедине — по её словам, так доверительнее. — Приступим, — Соболев открыл небольшой блокнот, достал ручку. — Что вы можете рассказать о сыне? Друзья, враги, привычки, места, где он бывал. Сперанский замялся на секунду. Потом выдавил: — Имя Дима. Фамилия Барсов. Возраст семнадцать лет. Соболев поднял бровь. Ждал продолжения. Тишина затянулась. — И всё? — мягко уточнил детектив. Владимир почувствовал, как к лицу приливает кровь. Он привык, чтобы его боялись, чтобы перед ним отчитывались. А тут какой-то сыщик смотрит с недоумением — и это бесит. Но бесит ещё больше то, что ответить нечего. — Я не общался с ним. Близко, — процедил он сквозь зубы. Соболев кивнул, словно ничего другого и не ожидал. Не осудил, не поморщился. Просто записал что-то в блокнот. — Хорошо. Тогда начнём с малого. Телефон у вас? — Да. Был при нём в аварии. Мне отдали в больнице. Владимир достал из внутреннего кармана пиджака смартфон в потёртом чёрном чехле. Экран тёмный, в тонких царапинах. Он протянул его детективу. — Заблокирован. Нужен пароль, — Соболев повертел телефон в руках. — Вы знаете? Сперанский пожал плечами. Откуда? Он никогда не интересовался, какие пароли ставит этот парень. — Обычно ставят дату рождения, — задумчиво сказал детектив. — Число и месяц. Или год. Когда родился ваш сын? Владимир открыл рот. И закрыл. Он не помнил точной даты. Где-то в конце октября? Или в ноябре? Соболев терпеливо ждал. Владимир вытащил из портфеля паспорт сына — он носил его с собой после того дня в больнице, на всякий случай. Раскрыл нужную страницу. Двадцать пятое октября. До совершеннолетия оставалась ровно одна неделя. Семь дней — и ему восемнадцать. Чуть-чуть не хватило. — 2510, — сказал Владимир вслух. И сам удивился тому, как глухо прозвучал его голос. Соболев ввёл код. Экран ожил. — Подошло, — констатировал он. Полистал контакты. — Есть «Лёха», «Полина» он звонил им чаще всего. Это кто? — Леша друг, а Полина - девушка Димы, — Владимир поморщился. — Я видел их в больнице. Она… рыдала. — Полина, значит, — детектив сделал пометку. — С ней нужно поговорить. Она может знать что-то важное. Вы знаете, где она живёт? Сперанский молчал. И это молчание было громче любых слов. Соболев отложил ручку. Посмотрел прямо в глаза. — Владимир Андреевич, простите за прямоту. Что вы вообще знаете о своём сыне? Внутри что-то оборвалось. Не гнев — даже не обида. Просто горькая, тягучая правда, от которой не спрятаться. Обычно он убивал взглядом за меньшее. Но сейчас не мог. Потому что детектив был прав. — Ничего, — выдохнул Сперанский. Слово далось с трудом. — Я ничего о нём не знаю. И впервые за долгие годы он почувствовал вину. Не холодное раздражение, не деловую досаду — а настоящее, обжигающее чувство, от которого сжимается грудная клетка и перехватывает дыхание. Он заслужил его. Каждую секунду этих мучений. И почему-то не хотел прогонять. Соболев кивнул. В его глазах не было осуждения — только спокойное понимание. — Не вы первый, не вы последний, — сказал он негромко. — У меня двое сыновей. Старшему шестнадцать, младшему двенадцать. Я их люблю, но тоже не всё о них знаю. Подростки — они такие. Однако если мы хотим понять, кто мог желать вашему сыну зла, нам нужно хотя бы приблизительно представлять его круг общения. Вы не знаете его врагов? Тех, с кем он конфликтовал? Владимир покачал головой. Он даже не задумывался об этом. Дима для него всегда был просто источником проблем, о которых сообщали из школы или полиции. Но кто именно его ненавидел, он и не выяснял — какая разница? — Тогда будем действовать по плану, — детектив взял телефон в руки. — Я заберу его на пару дней. Посмотрю переписки, звонки, соцсети. Это наш лучший шанс узнать, что происходило в его жизни. Второе: я поговорю с его друзьями. С Лёшей, с Полиной, с кем-нибудь ещё если найду. Но и вам, Владимир Андреевич, тоже стоит с ними побеседовать. — Зачем? — искренне удивился Сперанский. — Они мне ничего не скажут. — Скажут, — возразил Соболев. — По моему опыту, отцу друга или парня люди рассказывают больше, чем незнакомому мужчине. Даже если вы не были близки с сыном, вы — его отец. Это даёт вам доступ, которого у меня нет. Поверьте. Владимир хотел возразить, но почему-то кивнул. Сам не понял, зачем. Может, потому что впервые чувствовал, что должен что-то сделать. Не для камер, не для выборов. Для себя и для Димы. — И ещё, — детектив перегнулся через стол. — Мне нужно осмотреть квартиру вашего сына. Найти какие-то зацепки, документы, может, записи. Но он несовершеннолетний, так что всё должно происходить в присутствии законного представителя. Завтра сможете? — Смогу, — ответил Владимир, не раздумывая. Они ещё обсуждали детали, когда в кармане у Соболева завибрировал телефон. Он извинился, ответил. И тут же его лицо преобразилось — строгие черты размякли, в глазах загорелся тёплый свет. — Правда? Молодец! Я горжусь тобой! — голос детектива стал мягким, почти мальчишеским. — Конечно, отметим. Ты лучший, Максимка. Вечером всё расскажешь. Он говорил громко, не стесняясь. И было в этом что-то удивительно естественное, правильное. — Младший победил на турнире по карате, — пояснил Соболев, пряча телефон. — Извините, не мог не ответить. Владимир смотрел на него и вдруг поймал себя на странном чувстве. Он не испытывал ничего подобного раньше. Это была… зависть. Острая, непривычная, от которой стало горько во рту. Ему никогда не звонил сын. Ни разу. Не поздравлял с праздниками, не спрашивал совета, не хвастался победами. И дело было даже не в Диме — Владимир сам сделал всё, чтобы между ними не осталось ничего, кроме вражды и равнодушия. Но сейчас, глядя на счастливого отца, он понял: он никогда не говорил сыну добрых слов. Никогда не говорил, что гордится им. Вообще не говорил ничего, кроме приказов и упрёков. — Я должен бежать, — Соболев поднялся, засунул телефон в карман. — Нужно заехать за подарком, пока магазины работают. Завтра созвонимся. И… Владимир Андреевич? — он задержался у двери. — Не корите себя. Всё можно изменить. Если захотеть. Он вышел. Сперанский остался один в пустом зале. Остывший кофе, нетронутые десерты, тишина. Он смотрел в окно на вечерний город и думал о том, как мало знает собственного сына. И о том, что, возможно, у него ещё есть время это исправить. «Горжусь тобой», — звучало в голове. Простая фраза, которую он никогда не произносил. Он достал паспорт Димы, снова открыл страницу с датой рождения. Двадцать пятое октября. Через неделю парню исполнится восемнадцать. Взрослый. Но чужой. Владимир закрыл паспорт, положив во внутренний карман — рядом с сердцем. И сам не понял, зачем. Конец четвёртой главы.